[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги Русская история автора Костомаров Н

[Assistant]
безвкусно украшали себя несметными богатствами и считали себя по воле Бога обладателями всей вселенной.
Нам неизвестно, где именно Ярославичи поклонились великому хану, но они были приняты ласково и возвратились благополучно домой.
Андрей получил княжение во Владимире, Александру дали Киев;
по-видимому, в этом было предпочтение Александру, так как Киев был старше Владимира,
но киевская земля была в те времена до такой степени опустошена и малолюдна, что Александр мог быть только по имени великим князем.
Вероятно, монголы сообразили, что Александр, будучи умнее других, мог быть для них опасен, и потому, не испытавши его верности,
не решились дать ему тогда Владимир, с которым соединялось действительное старейшинство над покоренными русскими землями.
Посещение монголов должно было многому научить Александра и во многом изменить его взгляды.
Он познакомился близко с завоевателями Руси и понял, с какой стороны с ними ужиться возможно.
Свирепые ко всему, что сопротивлялось им, монголы требовали одного - раболепного поклонения. Это было в их нравах и понятиях, как и вообще у азиатских народов.
Чрезвычайная сплоченность сил, безусловное повиновение старшим,
совершенная безгласность отдельной личности и крайняя выносливость - вот качества, способствовавшие монголам совершать свои завоевания,
качества, совершенно противоположные свойствам тогдашних русских, которые, будучи готовы защищать свою свободу и умирать за нее, еще не умели сплотиться для этой защиты.
Чтобы ужиться теперь с непобедимыми завоевателями, оставалось и самим усвоить их качества.
Это было тем удобнее, что монголы, требуя покорности и дани, считая себя вправе жить на счет побежденных, не думали насиловать ни их веры, ни их народности.
Напротив, они оказывали какую-то философскую терпимость к вере и приемам жизни побежденных, но покорных народов.
Поклоняясь единому Богу, с примесью грубейших суеверий, естественно свойственных варварскому состоянию умственного развития,
они не только дозволяли свободное богослужение иноверцам, но и отзывались с известным уважением о всех верах вообще.
Проницательный ум Александра, вероятно, понял также, что покорность завоевателю может доставить такие выгоды князьям, каких они не имели прежде.
До тех пор князья наши волею-неволею должны были разделять власть свою с народною властью веча или подбирать себе сторонников в рядах народа.
Собственно, они были только правителями, а не владельцами, не вотчинниками, не государями.
Монголы, как по своим понятиям, так и по расчету, естественно, усиливали власть и значение князей за счет веча:
легче и удобнее им было вести дело с покорными князьями, чем с непостоянными собраниями веч.
Вот отчего все русские князья, побивши челом хану, получали тогда свои княжения в вотчину, и власть их в большей части русских земель очень скоро подавила древнее вечевое право.
Звание старейшего князя было прежде почти номинальным:
его слушались только тогда, когда хотели, теперь же это звание вдруг получило особую важность потому, что старейшего сам хан назначал быть выше прочих князей.
Александр не поехал в данный ему Киев, а отправился в Новгород. Пока он не был старейшим, еще он ладил с новгородской вольностью.
Новгородцы считали себя независимыми от татар, но через два года произошел на Руси переворот.
Андрей не удержался на владимирском княжении.
Этот князь не мог так скоро изменить понятий и чувствований, свойственных прежнему русскому строю и шедших вразрез с потребностями новой политической жизни.
Ему тяжело было сделаться рабом.
В это время он женился на дочери Данила Галицкого, который еще не кланялся хану, не признал себя его данником и искал средств избавиться от этой тяжелой необходимости.
Летописные известия об этих событиях до того сбивчивы, что не дают нам возможности выявить, как и чем Андрей вооружил против себя победителей.
Но известно, что в 1252 году Александр отправился в Волжскую Орду и там получил старейшинство и владимирское княжение от Сартака, управлявшего делами за дряхлостью отца своего Батыя.
Андрей, посоветовавшись со своими боярами, счел лучшим бежать в чужую землю, нежели "служить царю".
Но татары уже шли на него под начальством Неврюя и других предводителей, догнали его под Переяславлем и разбили.
Андрей убежал в Новгород, но там его не приняли: изгнанник через Псков и Колывань (Ревель) убежал с женою в Швецию.
Татары опустошили Переяславль и рассеялись по земле, истребляя людей и жилища, уводя пленных и скот,
так как по правилу монгольскому, да и вообще как везде делалось в те времена, за вину князя должна была расплачиваться вся земля.
В это время схвачена была и убита жена князя Ярослава Ярославича.
Александр, получив старейшинство, сел во Владимире, и на первый раз пришлось ему отстраивать церкви и людские жилища, разоренные полчищем Неврюя.
С этих пор Александр, чувствуя свое старейшинство и силу, готовый найти поддержку в Орде, поднял голову и иначе показал себя, что в особенности видно в его отношениях к Новгороду.
Живя во Владимире, Александр поставил князем в Новгороде сына своего Василия.
В 1255 году новгородцы невзлюбили Василия и прогнали его, призвавши вместо него брата Александрова Ярослава, князя тверского, жившего тогда во Пскове.
Явление совершенно обычное, множество раз повторявшееся;
и сам Александр, испытывая то же в былое время, уходил из Новгорода, когда его прогоняли, и опять являлся в Новгород по призыву и мирился с новгородцами.
Но на этот раз Александр уже не спустил Великому Новгороду.
Василий убежал в Торжок, где жители были за него.
Отец тотчас собрал в своей владимирской земле рать и отправился в Торжок с тем, чтобы по своей воле опять восстановить сына на княжении. Призванный князь Ярослав убежал из Новгорода.
Новгород остался без князя, и какой-то переветчик Ратишка дал об этом знать великому князю. Александр с Василием пошел на Новгород.
Между тем внутри Новгорода происходила безладица. Прорвалась не раз проявлявшаяся в его истории вражда лучших, или вящих людей и меньших, - иначе бояр и черни.
Посадником был тогда Анания, представитель и любимец меньших людей, прямодушный ревнитель новгородской старины и вольности.
Ожидая приближения великого князя, новгородцы вооружились и выставили полки за церковью Рождества и от Св.
Ильи против Городища, ограждая Торговую (на правом берегу Волхова) сторону, которая была главным образом местопребыванием меньших людей.
Но некоторые вящие люди замышляли иное:
из них составилась партия под начальством Михалки Степановича, человека коварного и своекорыстного, смекнувшего, что наступают иные времена, и сообразившего, на чьей стороне сила.
В тревоге собрались новгородцы на вече на обычном месте у Св. Николая (Дворищенского).
"Братья, - говорили они между собою, - а что если князь скажет: выдайте моих врагов?
" Тогда меньшие по прадедовскому обычаю "целовали Богородицу" на том, чтобы стоять всем на живот и на смерть за правду новгородскую, за свою отчину.
Но Михалка, замышлявший убить Ананию и какими бы то ни было путями сделаться самому посадником, убежал со своими единомышленниками в Юрьев монастырь.
Разнеслась весть, что вящие хотят напасть на Новгород и бить меньших. Новгородцы кричали, что нужно убить Михалку и ограбить его двор, но тут заступился за него посадник Анания.
Он послал предостеречь своего тайного врага, и когда рассвирепевшие новгородцы кричали: убить Михалку, Анания сказал им: "Братья, если его убьете, убейте прежде меня".
Приехал в Новгород посол от Александра с такими словами: "Выдайте мне Ананию посадника, а не выдадите, я вам не князь: иду на город ратью!
" Новгородцы послали к Александру владыку Далмата и тысячского Клима: "Князь, иди на свой стол, а злодеев не слушай: не гневайся на Ананию и на всех мужей новгородских".
Владыка и тысячский возвратились с отказом. Александр упорно добивался своего.
Тогда новгородцы приговорили на вече: "Если князь такое задумал с нашими клятвопреступниками, - пусть их судит Бог и Св.
София, а на князя мы не кладем греха!" Все вооружились и три дня стояли наготове. Выдавать миром своих было для новгородцев неслыханным бесчестным делом.
Александр рассудил, что раздражать далее народ и доводить дело до драки нет нужды, когда главная цель его может быть достигнута более мирным соглашением, и послал сказать новгородцам:
"Я не буду держать на вас гнева;
пусть только Анания лишится посадничества".
Анания лишился посадничества, и новгородцы примирились с Александром. Александр прибыл в Новгород и был радушно встречен народом, издавна знавшим его.
Василий был восстановлен на княжении. Новгородцы в угодность Александру поставили посадником Михалка.
Это событие, несмотря на черты, слишком обычные в новгородском строе жизни, имело, однако, важное и новое значение в новгородской истории.
Новгородцы выгоняли князей своих, иногда терпели от них и, забывая старое, опять приглашали, как напр.
, было с Ярославом, отцом Александра, но то делалось по новгородской воле, при обычном непостоянстве новгородцев.
Не было еще примера, чтобы великий князь силою заставил принять только что изгнанного ими князя.
Александр показал новгородцам, что над их судьбою есть внешняя сила, повыше их веча и их партий - сила власти старейшего князя всей Руси,
поставленного волею могущественных иноземных завоевателей и владык русской земли.
Правда, что Александр, вступивши в Новгород, обласкал новгородцев, заключил с ними мир на всей вольности новгородской,
но в проявлении его могучей воли слышались уже предвестники дальнейшего наложения на Новгород великокняжеской руки.
Через несколько времени Новгород увидал в своих стенах того же Александра, уже не так мирно улаживающего свои недоумения с новгородской вольностью.
В Орде произошел переворот: Батый умер. Сын его Сартак был умерщвлен дядею Берке, объявившим себя ханом. Последний вверил дела Руси своему наместнику Улагчи.
Тогда пришла весть, что хан посылает своих чиновников для переписи народа и собирания дани.
Александр поспешил в Орду, думая предотвратить грядущие бедствия: русских страшил не самый платеж дани;
они покорялись необходимости платить ее через своих князей, но долгое пребывание татар в земле русской наводило всеобщий страх.
Александр не успел умилостивить хана.
В землю рязанскую, муромскую и суздальскую явились татарские численники, ставили своих десятников, сотников, тысячников,
темников, переписывали жителей для обложения их поголовною данью, не включали в перепись только духовных лиц.
Вводилось, таким образом, чуждое управление внутри Руси. Народу было очень тяжело. В следующем 1257 году Александр вновь отправился в Орду с братьями своими:
Ярославом тверским и суздальским Андреем, с которыми, недавно не ладивши, помирился.
Улагчи требовал, чтобы Новгород также подвергся переписи и платежу дани. Как ни близок был Александру Новгород, но он счел за лучшее покориться.
Между тем в Новгород уже достигла весть о том, что туда идут татарские численники. Все лето там была тревога и смятение.
Новгород не был до сих пор покорен, подобно прочим русским землям, татарским оружием и не помышлял, чтобы ему добровольно пришлось платить постыдную дань, наравне с покоренными.
Вящие люди, и в том числе посадник Михалка, готовые угождать силе для своих выгод и сохранения своих богатств,
уговаривали новгородцев покориться, но меньшие слышать об этом не хотели.
Их любимец Анания скончался в августе. Волнение после его смерти усилилось, и, наконец, ненавистный для меньших, насильно поставленный против их воли, Михалко был убит.
Князь Василий разделял чувства новгородцев.
Наконец, прибыл в Новгород Александр с татарскими послами требовать десятины и тамги.
Василий, с одной стороны, не смел противиться отцу, с другой - стыдился изменить новгородскому делу и бежал во Псков.
Новгородцы наотрез отказались платить дань, но ласково приняли ханских послов и отпустили домой с честью и дарами.
Этим Великий Новгород заявлял, что он относится с уважением к ханской власти, но не признает ее над собою.
Тогда Александр выгнал своего сына из Пскова и отправил на суздальскую землю, а некоторых новгородских бояр,
стоявших заодно с меньшими и имевших, по его мнению, влияние на Василия, схватил и наказал бесчеловечным образом:
иным обрезал носы, другим выколол глаза и т.
п.
Такова была награда, какую получили эти защитники новгородской независимости в угоду поработителям от того самого князя,
который некогда так блистательно защищал независимость Новгорода от других врагов.
Зимою (с 1258 на 1259 год) прибыл с низу Михайло Пинещинич и объявил новгородцам,
что ханские полки идут на Новгород и будут добывать его оружием, если новгородцы не согласятся на перепись.
Весть эта была несправедлива, но правдоподобна. Само собою разумеется, что хан не согласился бы удовольствоваться дарами.
Весть эта нагнала такой страх, что с первого раза новгородцы согласились.
Вероятно, об этом было дано знать в Орду, потому что тою же зимою прибыли в Новгород ханские чиновники: Беркай и Касачик, с женами, и множество татар.
Они остановились на Городище 2 и стали собирать тамгу по волости.
Новгородцы, увидя необычное зрелише, снова возмутились. Бояре, наблюдая свои корыстные цели, уговаривали народ смириться и быть покорным, но меньшие собирались у Св.
Софии и кричали: "Умрем честно за Св. Софию и дома ангельские".
Тогда татары стали бояться за свою жизнь, и Александр приставил посадничьего сына и боярских детей стеречь их по ночам.
Такое положение скоро наскучило татарам, и они объявили решительно: "Давайте нам число, или мы побежим прочь".
Вящие люди стали домогаться уступки. Тогда в Новгороде распространилась молва, что вящие хотят вместе с татарами напасть на Новгород.
Толпы народа собирались на Софийской стороне поближе к Св. Софии и кричали: "Положим головы у Св.
Софии". Наконец, на другой день Александр выехал из Городища с татарами. Тогда вящие люди убедили наконец меньших не противиться и не навлекать на Новгород неминуемой беды.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «initial page reveal».

[Assistant] :root{--bg:#f8fafc;--fg:#0f172a;--card:#fff;--acc:#475569;--muted:#64748b}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:14px/1.6 ui-sans-serif,system-ui,sans-serif;max-width:72rem;padding:2rem 1rem 4rem;margin-inline:auto;opacity:.98;transform:translateY(0)}header,main section,article,dialog,pre,table,form,details{background:var(--card);border:1px solid #e2e8f0;border-radius:.75rem;padding:1rem 1.1rem;box-shadow:0 1px 2px #0f172a0a;margin:0 0 1rem}h1,h2,h3{margin:0 0 .55rem;line-height:1.15;letter-spacing:-.02em}p,ul,pre,table,form,details,nav{margin:.5rem 0 0}nav a,a,button{color:var(--acc);text-decoration:none;font-weight:600}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap}nav a,button,input,summary{border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.6rem;padding:.5rem .75rem;background:#fff}input,button{font:inherit;color:inherit}code,pre{font-family:ui-monospace,monospace;color:var(--muted)}a:hover,button:hover,summary:hover{border-color:#94a3b8;color:var(--fg)}input:focus,button:focus,a:focus{outline:2px solid #cbd5e1;outline-offset:2px}


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Я счастлив!

[Assistant] Рад за тебя. Это лучшая новость дня!


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «chrome reflection landing page».


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «section transition animation».

[Assistant]
:root{--bg:#f8fafc;--fg:#0f172a;--card:#fff;--acc:#2563eb;--muted:#64748b}
body{margin:0;min-height:100vh;display:grid;grid-template-columns:14rem 1fr;background:var(--bg);color:var(--fg);font:14px/1.45 ui-sans-serif,system-ui,sans-serif;font-variant-numeric:tabular-nums}
aside,main,section,table,details,form{background:var(--card);border:1px solid #e2e8f0;border-radius:.75rem;box-shadow:0 1px 2px rgba(15,23,42,.05)}
aside{position:sticky;top:0;height:100vh;padding:1rem;display:grid;align-content:start;gap:.75rem}main{padding:1rem;display:grid;gap:1rem}section{padding:.9rem;transition:transform .2s ease,box-shadow .2s ease,border-color .2s ease;animation:fade .01s}.5
h1,h2{margin:0 0 .6rem;font-weight:700}p,li,td,th,caption,summary,data,meter,progress{color:var(--muted)}nav a,a,button{display:inline-block;color:var(--fg);text-decoration:none;padding:.55rem .7rem;border-radius:.55rem;transition:all .2s ease}nav a:hover,a:hover,section:hover,details:hover,table:hover,form:hover{border-color:#cbd5e1;transform:translateY(-1px)}button{background:var(--acc);color:#fff;border:0}input,button{padding:.55rem .7rem;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.55rem}input{width:100%;background:#fff;color:var(--fg);margin:.25rem 0}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Как реализовать кнопка «наверх» на JavaScript?

[Assistant]
var btn = document.getElementById('toTop');
window.addEventListener('scroll', function () {
  btn.style.display = window.scrollY > 400 ? 'block' : 'none';
});
btn.addEventListener('click', function () {
  window.scrollTo({ top: 0, behavior: 'smooth' });
});


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Сделай аккуратную стилизацию для кнопки: CSS.

[Assistant]
.btn { display: inline-block; padding: 10px 22px; border: none; border-radius: 8px; cursor: pointer; font: inherit; }
.btn-primary { background: #2563eb; color: #fff; }
.btn-primary:hover { background: #1d4ed8; }
.btn-outline { background: transparent; color: #2563eb; border: 1px solid #2563eb; }
.btn-outline:hover { background: #eff6ff; }
.btn-danger { background: #dc2626; color: #fff; }
.btn:disabled { opacity: 0.5; cursor: not-allowed; }


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Доброе утро!

[Assistant] Хай! Как настроение?


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Напиши текс в стиле автора Лесков Н

[Assistant]
но тут, батушка, у крыльца господского, вдруг смотрю, вижу стоят три подводы, лошади запряжены разгонные господские Марфы Андревны,
а братцевы две лошаденки сзади прицеплены, и на телегах вижу весь багаж моих родителей и братца.
Я, батушка, этим смутился и не знаю, что думать.
Марфа Андревна до сего времени, идучи с отцом Алексеем, все о покосах изволили разговаривать и внимания на меня будто не обращали,
а тут вдруг ступили ножками на крыльцо, оборачиваются ко мне и изволят говорить такое слово:
"Вот тебе, слуга мой, отпускная: пусти своих стариков и брата с детьми на волю!
" и положили мне за жилет эту отпускную.
.. Ну, уж этого я не перенес...
Николай Афанасьевич приподнял руки вровень с своим лицом и заговорил:
- "Ты! - закричал я в безумии, - так это все ты, - говорю, - жестокая, стало быть, совсем хочешь так раздавить меня благостию своей!
" И тут грудь мне перехватило, виски заныли, в глазах по всему свету замелькали лампады, и я без чувств упал у отцовских возов с тою отпускной.
- Ах, старичок, какой чувствительный! - воскликнул растроганный Ахилла, хлопнув по плечу Николая Афанасьевича.
- Да-с, - продолжал, вытерев себе ротик, карло.
- А пришел-то я в себя уж через девять дней, потому что горячка у меня сделалась, и то-с осматриваюсь и вижу, госпожа сидит у моего изголовья и говорит:
"Ох, прости ты меня, Христа ради, Николаша: чуть я тебя, сумасшедшая, не убила!
" Так вот она какой великан-то была, госпожа Плодомасова!
- Ах ты, старичок прелестный! - опять воскликнул дьякон Ахилла, схватив Николая Афанасьевича в шутку за пуговичку фрака и как бы оторвав ее.
Карла молча попробовал эту пуговицу и, удостоверясь, что она цела и на своем месте, сказал:
- Да-с, да, я ничтожный человек, а они заботились обо мне, доверяли; даже скорби свои иногда мне открывали, особенно когда в разлуке по Алексею Никитичу скорбели.
Получат, бывало, письмо, сейчас сначала скоро, скоро сами про себя пробежат, а потом и все вслух читают.
Они сидят читают, а я пред ними стою, чулок вяжу да слушаю. Прочитаем и в разговор сейчас вступим: "Теперь его в офицеры, - бывало, скажут, - должно быть скоро произведут".
А я говорю: "Уж по ранжиру, матушка, непременно произведут".
Тогда рассуждают: "Как ты, Николаша, думаешь, ему ведь больше надо будет денег посылать".
- "А как же, - отвечаю, - матушка, непременно тогда надо больше". - "То-то, скажут, нам ведь здесь деньги все равно и не нужны".
- "Да нам, мол, они на что же, матушка, нужны!
" А сестрица Марья Афанасьевна вдруг в это время не потрафят и смолчат, покойница на них за это сейчас и разгневаются: "Деревяшка ты, скажут, деревяшка!
Недаром мне тебя за братом в придачу даром отдали".
Николай Афанасьевич вдруг спохватился, страшно покраснел и, повернувшись к своей тупоумной сестре, проговорил:
- Вы простите меня, сестрица, что я это рассказываю?
    - Сказывайте, ничего, сказывайте, - отвечала, водя языком за щекой, Марья Афанасьевна.
- Сестрица, бывало, расплачутся, - продолжал успокоенный Николай Афанасьевич, - а я ее куда-нибудь в уголок или на лестницу тихонечко с глаз Марфы Андревны выманю и уговорю.
"Сестрица, говорю, успокойтесь; пожалейте себя, эта немилость к милости".
И точно, горячее да сплывчивое сердце их сейчас скоро и пройдет: "Марья! - бывало, зовут через минутку.
- Полно, мать, злиться-то. Чего ты кошкой-то ощетинилась, иди сядь здесь, работай". Вы ведь, сестрица, не сердитесь?
- Сказывайте, что ж мне? сказывайте, - отвечала Марья Афанасьевна.
- Да-с; тем, бывало, и кончено. Сестрица возьмут скамеечку, подставят у их ножек и опять начинают вязать.
Ну, тут я уж, как это спокойствие водворится, сейчас подхожу к Марфе Андревне, попрошу у них ручку поцеловать и скажу: "Покорно вас, матушка, благодарим".
Сейчас все даже слезой взволнуются. "Ты у меня, говорят, Николай, нежный. Отчего это только, я понять не могу, отчего она у нас такая деревянная?" - скажут опять на сестрицу.
А я, - продолжал Николай Афанасьевич, улыбнувшись, - я эту речь их сейчас по-секретарски под сукно, под сукно.
"Сестрица! шепчу, сестрица, попросите ручку поцеловать!" Марфа Андревна услышут, и сейчас все и конец: "Сиди уж, мать моя, - скажут сестрице, - не надо мне твоих поцелуев".
И пойдем колтыхать спицами в трое рук. Только и слышно, что спицы эти три-ти-ти-ти-три-ти-ти, да мушка ж-ж-жу, ж-жу, ж-жу пролетит. Вот в какой тишине мы всю жизнь и жили!
- Ну, а вас же самих с сестрицей на волю она не отпустила? - спросил кто-то, когда карлик хотел встать, окончив свою повесть.
- На волю? Нет, сударь, не отпускали. Сестрица, Марья Афанасьевна, были приписаны к родительской отпускной, а меня не отпускали.
Они, бывало, изволят говорить: "После смерти моей живи где хочешь (потому что они на меня капитал для пенсии положили), а пока жива, я тебя на волю не отпущу".
- "Да и на что, говорю, мне, матушка, она, воля? Меня на ней воробьи заклюют".
- Ах ты, маленький этакой! - воскликнул в умилении Ахилла.
- Да, а что вы такое думаете? И конечно-с заклюют, - подтвердил Николай Афанасьевич.
- Вон у нас дворецкий Глеб Степанович, какой был мужчина, просто красота, а на волю их отпустили,
они гостиницу открыли и занялись винцом и теперь по гостиному двору ходят да купцам за грош "скупого рыцаря" из себя представляют.
Разве это хорошо.
- Он ведь у нее во всем правая рука был, Николай-то Афанасьевич, - отозвался Туберозов, желая возвысить этим отзывом заслуги карлика и снова наладить разговор на желанную тему.
- Служил, батушка, отец протоиерей, по разумению своему служил. В Москву и в Питер покойница езжали, никогда горничных с собою не брали. Терпеть женской прислуги в дороге не могли.
Изволят, бывало, говорить: "Все эти Милитрисы Кирбитьевны квохчут, да в гостиницах по коридорам расхаживают, да знакомятся, а Николаша, говорят, у меня как заяц в угле сидит".
Они ведь меня за мужчину вовсе не почитали, а все: заяц. Николай Афанасьевич рассмеялся и добавил:
- Да и взаправду, какой же я уж мужчина, когда на меня, извините, ни сапожков и никакого мужского платья готового нельзя купить - не придется.
Это и точно их слово справедливое было, что я заяц.
- Трусь! трусь! трусь! - заговорил, смеясь и оглаживая карлика по плечам, Ахилла.
- Но не совсем же она тебя считала зайцем, когда хотела женить? - отозвался к карлику исправник Порохонцев.
- Это, батушка Воин Васильич, было. Было, сударь, - добавил он, все понижая голос, - было.
- Неужто, Николай Афанасьич, было? - откликнулось разом несколько голосов.
    Николай Афанасьевич покраснел и шепотом уронил:
- Грех лгать - было.
    Все, кто здесь на это время находились, разом пристали к карлику:
    - Голубчик, Николай Афанасьич, расскажите про это?
- Ах, господа, про что тут рассказывать! - отговаривался, смеясь, краснея и отмахиваясь от просьб руками, Николай Афанасьевич.
Его просили неотступно; дамы брали его за руки, целовали его в лоб;
он ловил на лету прикасавшиеся к нему дамские руки и целовал их, но все-таки отказывался от рассказа, находя его долгим и незанимательным.
Но вот что-то вдруг неожиданно стукнуло о пол, именинница, стоявшая в эту минуту пред креслом карлика, в испуге посторонилась,
и глазам Николая Афанасьевича представился коленопреклоненный, с воздетыми кверху руками, дьякон Ахилла,
- Душка! - мотая головой, выбивал Ахилла. - Расскажи, как тебя женить хотели!
- Скажу, все расскажу, только поднимитесь, отец дьякон.
    Ахилла встал и, обмахнув с рясы пыль, самодовольно возгласил:
- Ага! А что-с? А то, говорят, не расскажет! С чего так не расскажет? Я сказал - выпрошу, вот и выпросил.
Теперь, господа, опять по местам, и чтоб тихо; а вы, хозяйка, велите Николаше за это, что он будет рассказывать, стакан воды с червонным вином, как в домах подают.
Все уселись, Николаю Афанасьевичу подали стакан воды, в который он сам впустил несколько капель красного вина, и начал новую о себе повесть.

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
- То, господа, было вскоре после французского замирения, как я со в бозе почившим государем императором разговаривал.
- Вы с государем разговаривали? - сию же минуту перебили рассказчика несколько голосов.
- А как бы вы изволили полагать? - отвечал с тихою улыбкой карлик. - Да-с; с самим императором Александром Павловичем говорил и имел рассудок, как ему отвечать.
- Ха-ха-ха! Вот, бог меня убей, шельма какая у нас этот Николавра!
- взвыл вдруг от удовольствия дьякон Ахилла и, хлопнув себя ладонями по бедрам, добавил: - Глядите на него - маленький, а между тем он, клопштос, с царем разговаривал.
- Сиди, дьякон, смирно, сиди спокойно, - внушительно произнес Туберозов.
    Ахилла показал руками, что он более ничего не скажет, и сел.
    Рассказ начался снова.
- Это как будто от разговора моего с государем императором даже и начало имело, - спокойно заговорил Николай Афанасьевич.
- Госпожа моя, Марфа Андревна, имела желание быть в Москве, когда туда ждали императора после всесветной его победы над Наполеоном Бонапарте.
Разумеется, и я в этой поездке, по их воле, при них находился. Они, покойница, тогда уже были в больших летах и, по нездоровью своему, порядочно стали гневливы и обидчивы.
Молодым господам по этой причине в дому у нас было скучно, и покойница это видели и много за это досадовали, а больше всех на Алексея Никитича сердились,
что не так, полагали, верно у них в доме порядок устроен, чтобы всем весело было, и что чрез то их все забывают.
Вот Алексей Никитич и достали маменьке приглашение на бал, на который государя ожидали.
Марфа Андревна не скрыли от меня, что это им очень большое удовольствие доставило.
Сделали они себе к этому балу наряд бесценный и для меня французу портному заказали синий фрак аглицкого сукна с золотыми пуговицами,
панталоны, - сударыни, простите, - жилет, галстук - все белое;
манишку с гофреями и пряжки на башмаки, сорок два рубля заплатили.
Алексей Никитич для маменькина удовольствия так упросили, чтоб и меня можно было туда взять.
Приказано было метрдотелю, чтобы ввесть меня в оранжерею при доме и напротив самого зала, куда государь войдет, в углу где-нибудь между цветами поставить.
Так это, милостивые государи, все и исполнилось, но не совсем.
Поставил меня, знаете, метрдотель в угол у большого такого дерева, китайская пальма называется, и сказал, чтоб я держался и.
смотрел, что отсюда увижу. А что оттуда увидать можно? ничего.
Вот я, знаете, как Закхей Мытарь, цап-царап, да и взлез на этакую маленькую искусственную скалу, взлез и стою под пальмой.
В зале шум, блеск, музыка; а я хоть и на скале под пальмой стою, а все ничего не вижу, кроме как одни макушки да тупеи.
Только вдруг все эти головы засуетились, раздвинулись, и государь с князем Голицыным прямо и входит от жара в оранжерею.
И еще то, представьте, идет не только что в оранжерею, а даже в самый тот дальний угол прохладный, куда меня спрятали. Я так, сударыни, и засох. На скале-то засох и не слезу.
- Страшно? - спросил Туберозов.
    - Как вам доложить? не страшно, но как будто волненье.
    - А я бы убег, - сказал, не вытерпев, дьякон.
- Чего же, сударь, бежать? Не могу сказать, чтобы совсем ни капли не испугался, но не бегал.
А его величество тем часом все подходят, подходят; уже я слышу даже, как сапожки на них рип-рип-рип;
вижу уж и лик у них этакий тихий, взрак ласковый, да уж, знаете, на отчаянность уж и думаю и не думаю, зачем я пред ними на самом на виду явлюсь?
Только государь вдруг этак головку повернули и, вижу, изволили вскинуть на меня свои очи и на мне их и остановили.
- Ну! - крикнул, бледнея, дьякон.
    - Я взял да им поклонился.
    Дьякон вздохнул и, сжав руку карлика, прошептал:
    - Сказывай же, сделай милость, скорее, не останавливайся!
- Они посмотрели на меня и изволят князю Голицыну говорить по-французски: "Ах, какой миниатюрный экземпляр! чей, любопытствуют, это такой?
" Князь Голицын, вижу, в затруднительности ответить; а я, как французскую речь могу понимать, сам и отвечаю: "Госпожи Плодомасовой, ваше императорское величество".
Государь обратился ко мне и изволят меня спрашивать: "Какой вы нации?" - "Верноподданный, говорю, вашего императорского величества".
- "И русский уроженец?" - изволят спрашивать, а я опять отвечаю: "Из крестьян, говорю, верноподданный вашего императорского величества". Император и рассмеялись.
"Bravo, - изволили пошутить, - bravo, mon petit sujet fidele", {Браво, браво, мой маленький верноподданный (франц.)} - и ручкой этак меня за голову к себе и пожали.
Николай Афанасьевич понизил голос и сквозь тихую улыбку, как будто величайшую политическую тайну, шепотом добавил:
- Ручкой-то своею, знаете, взяли обняли, а здесь... неприметно для них пуговичкой обшлага нос-то мне совсем чувствительно больно придавили.
- А ты же ведь ничего... не закричал? - спросил дьякон.
- Нет-с, что вы, батушка, что вы? Как же можно от ласк государя кричать? Я-с, - заключил Николай Афанасьевич, - только как они выпустили меня, я поцеловал их ручку...
что счастлив и удостоен чести, и только и всего моего разговора с их величеством было.
А после, разумеется, как сняли меня из-под пальмы и повезли в карете домой, так вот тут уж я все плакал.
- Отчего же после-то плакать? - спросил Ахилла.
    - Да как же отчего? Мало ли отчего-с? От умиления чувств плачешь.
    - Маленький, а как чувствует! - воскликнул в восторге Ахилла.
- Ну-с, позвольте! - начал снова рассказчик.
- Теперь только что это случайное внимание императора по Москве в некоторых домах разгласилось,
покойница Марфа Андревна начали всюду возить меня и показывать, и я, истину вам докладываю, не лгу, я был тогда самый маленький карлик во всей Москве.
Но недолго это было-с, всего одну зиму...
Но в это время дьякон ни с того ни с сего вдруг оглушительно фыркнул и, свесив голову за спинку стула, тихо захохотал.
Заметя, что его смех остановил рассказ, он приподнялся и сказал:
- Нет, это ничего!.. Рассказывай, сделай милость, Николавра, это я по своему делу смеюсь. Как со мною однажды граф Кленыхин говорил.
- Нет-с, уж вы, сударь, лучше выскажитесь, а то опять перебьете, - ответил карлик.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Какая сегодня погода?

[Assistant] Говорят, солнечно и тепло.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Сколько будет дважды два?

[Assistant] Дважды два — четыре.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай текс похожий на текст автора Салтыков-Щедрин М

[Assistant]
обыватели отъелись, квартальные отъелись, предводитель просто задыхался от жира.
Одно было у всех на уме; заживо поставить помпадуру монумент.
И вдруг все это блаженство рушилось в одну минуту, благодаря ничтожнейшему обстоятельству.
Помпадур совершил не все. Он позабыл отвести от города пролегавший через него проезжий тракт.
В одно прекрасное утро на стогнах города показался легкомысленного вида человек, который, со стеклышком в глазу, гулял по городу, заходил в лавки, нюхал, приценивался, расспрашивал.
Хотя основательные купцы на все его вопросы давали один ответ: "проваливай!
", но так как он и затем не унимался, то сочтено было за нужное предупредить об этом странном обстоятельстве квартальных.
Квартальные, в свою очередь, бросились к градоначальнику.
- Открыли-с! нас открыли! - кричали они впопыхах.
Он побледнел, однако же не потерял надежды спасти дело рук своих. Поспешно надел он на себя мундир, прицепил шпагу и отправился на базар отыскивать напугавшего всех незнакомца.
- Кто вы таковы-с? и не угодно ли пожаловать мне ваш вид? - спросил он дрожащим от волнения голосом.
Незнакомец молча подал свою подорожную. В подорожной значилось: "NN, эксперт от наук, отправляется по России для исследования богатств, скрывающихся в недрах земли".
- Странно, что вашего города даже на географических картах не значится! - заметил эксперт от наук, пока он рассматривал подорожную.
- Ничего странного нет-с! Сей город, до настоящей минуты, был сам по себе столь благополучен, что не было надобности ему об себе объявлять-с!
- отвечал он с горечью и затем, не входя в дальнейшие объяснения, повернул назад и пошел по направлению к Разъезжей слободе.
Происшествие это в свое время наделало очень много шуму,
ибо в наш просвещенный век утерять из виду целый город с самостоятельною цивилизацией и с громадными богатствами в недрах земли - дело не шуточное.
Прислана была следственная комиссия, которая горячо принялась за дело и прежде всего изумилась крайнему изобилию совершенно сытых и, притом, ручных снегирей.
Долго она старалась проникнуть в тайну этого изобилия, но не добилась никакого другого результата, кроме того,
который заранее был формулирован самим помпадуром, а именно, что снегирь есть птица скромная и к учению склонная.
Другие результаты, обнаруженные исследованием, были еще поразительнее. Оказалось:
1) что в городе, в течение десяти лет, не произошло ни одной революции, тогда как до того времени не проходило ни одного года без возмущения;
2) что в продолжение того же времени не было ни одного случая воровства;
    3) что квартальные надзиратели сыты;
4) что обыватели сыты;
    5) что в течение последних лет обыватели обнаружили склонность к сооружению монументов;
6) что слух о богатствах, скрывающихся якобы в недрах земли, есть не более как выдумка, пущенная экспертом от наук в видах легчайшего получения из казны прогонных денег;
в городе же никто из жителей никаким укрывательством никогда не занимался;
7) что всем сим город обязан своему градоначальнику, Помпадуру 4-му.
Рассмотревши дело и убедившись в справедливости всего вышеизложенного,
начальство не только не отрешило доброго помпадура от должности, но даже опубликовало его поступки и поставило их в пример прочим.
"Да ведомо будет всем и каждому, - сказано было в изданном по сему случаю документе, - что лучше одного помпадура доброго, нежели семь тысяч злых иметь,
на основании того общепризнанного правила, что даже малый каменный дом все-таки лучше, нежели большая, каменная болезнь".
Что же касается собственно до города, то ему немедленно прислан был от казенной палаты окладной лист.

    МНЕНИЯ ЗНАТНЫХ ИНОСТРАНЦЕВ О ПОМПАДУРАХ
Заканчивая свои рассказы о "помпадурах", - рассказы, к сожалению, не исчерпывающие и сотой доли помпадурской деятельности, - я считаю,
что будет уместно познакомить читателей с теми впечатлениями, которые производили мои герои на некоторых знатных иностранцев, в разное время посещавших Россию.
Подобного рода свидетельств у меня под руками очень много; но я приведу здесь только четыре отрывка, наиболее подходящие к нашим литературным условиям.
Между прочим, я имею очень редкую книгу, под названием "Путеводитель по русским съезжим домам", соч.
австрийского серба Глупчича-Ядрилича, приезжавшего вместе с прочими братьями-славянами, в 1870 году, в Россию (*150), но не попавшего ни в Петербург,
ни в Москву, потому что Соломенный помпадур, под личною своею ответственностью, посадил его на все время торжеств на съезжую.
Сочинение это проливает яркий свет не только на внутреннюю, но и на внешнюю политику помпадуров, и перевод его послужил бы немалым украшением для нашей небогатой литературы,
но, к величайшему сожалению, я не мог привести из него даже самомалейшего отрывка, потому что книга эта безусловно запрещена цензурой.
.. Этого примера, я полагаю, совершенно достаточно для читателя, чтобы понять, почему я был так умерен в моих выдержках.
Затем, обращаясь к издаваемым ныне отрывкам, я считаю долгом сказать об них несколько слов.
Как и во всех сочинениях иностранцев о России, нас прежде всего поражает в них какое-то неисправимое легковерие.
Так, например, князь де ля Кассонад (*151) очень серьезно рассказывает, что некоторые помпадуры смешивали императора Сулука с королевою Помаре,
а другой путешественник, Шенапан, уверяет, будто в России преподается особенная наука, под названием:
"Zwon popeta razdawaiss" ["Гром победы раздавайся"].
Ясно, что оба эти лица были жертвою мистификации со стороны своих амфитрионов-помпадуров, которые,
по прискорбному русскому обычаю, нашли для себя забавным рассказывать иностранцам разные небылицы о своем отечестве.
Сверх того, по обыкновению всех иностранцев, цитируемые мною авторы очень часто впадают в преувеличения и выказывают при этом колоссальнейшее невежество...
Я не счел, однако ж, нужным останавливаться на этих недостатках, ибо для нас, русских, самые преувеличения иностранцев очень поучительны.
Читая рассказываемые про нас небылицы, мы, во-первых, выносим убеждение, что иностранцы - народ легкомысленный и что,
следовательно, в случае столкновения, с ними очень нетрудно будет справиться.
Во-вторых, мы получаем уверенность, что перьями их руководит дурное чувство зависти,
не прощающее России той глубокой тишины (*152), среди которой происходит ее постепенное обновление.
В самом деле, представляли ли когда-либо летописи Лаишева, Пошехонья, Сапожка и др.
что-нибудь подобное тому, что происходило недавно в заштатном городе Висбадене по случаю возвышения цен на пиво?
Нет, ничего подобного не было, да и не могло быть, потому что и пошехонцы и лаишевцы слишком хорошо понимают, что цены бог строит, и под сению этой пословицы постепенно обновляются.
Висбаденцы же ничего этого не знают, а потому нечего удивляться, что для них все пути к обновлению закрыты.
Ибо какое может быть "обновление", когда на улицах идет шум и гвалт, за которым ни одной пословицы даже расслышать нельзя?
Иностранцы сознают это преимущество лаишевцев и белебеевцев и завидуют.
Они понимают, что означает эта тишина и чем она пахнет для висбаденских нарушителей спокойствия, если пошехонцам вздумается вразумлять их.
Но встречается в этих невежественных рассказах и нечто такое, над чем можно серьезно задуматься.
Завидуя нашей тишине, иностранцы не без ядовитости указывают, что мы сами как бы тяготимся ею.
Что у нас, среди глубокого мира, от времени до времени, трубят рога и происходят так называемые усмирения (repressions de la tranquillite) (*153).
Мало того, некоторые даже прямо утверждают, будто у нас существует особенное сословие помпадуров,
которого назначение в том именно и заключается, чтобы нарушать общественную тишину и сеять раздоры с целью успешного их подавления.
Не без иронии говорят они о недостаточной развитости наших помпадуров и о происходящей отселе беспорядочной, судорожной деятельности их.
Деятельность эту они сравнивают с бесцельным мельканием в пустом пространстве, - мельканием,
которое на первый взгляд может показаться смешным, но которое, при беспрестанном повторении, делается почти обременительным.
..
Повторяю: все это в высшей степени преувеличено и до бесконечности невежественно;
но даже сквозь эти смешные преувеличения сквозит какой-то намек на реальность, которым не излишне воспользоваться.
Всякому, например, известно, что главное побуждение, руководящее помпадурскими действиями,
составляет чрезмерная ревность к охранению присвоенных помпадурам прав и преимуществ (прерогатив).
В сущности, побуждение это, конечно, очень похвально, но надо сознаться,
что тем не менее оно нимало не способствует ни возникновению новых плодотворных жизненных явлений, ни производству новых ценностей.
Поэтому было бы не только не вредно, но даже полезно, чтобы на практике эта ревность проявлялась лишь в той мере, в какой она не служит помехой мирным гражданам в их мирных занятиях.
Если человек исключительною задачею своей жизненной деятельности поставляет ограждение своих прав (как, например,
права принимать по праздникам поздравления, права идти в первой паре, когда бал открывается польским, и т.
д.), то результатом его усилий может быть только ограждение прав, и ничего больше.
Положим, это будет деятельность в своем роде почтенная, но все-таки никакого оплодотворения из нее произойти не может. А помпадуры этим именно и грешат.
Ограждая свои права, они забывают, что у них есть и обязанности, из коих главнейшая:
не отвлекать обывателей слишком усиленными поздравлениями от других занятий, которые тоже могут быть названы небесполезными.
А грешат они потому, что не знают наук.
Я, конечно, далек от того, чтобы, вместе с мосье Шенапаном, утверждать, будто в наших кадетских корпусах преподается только одна наука "Zwon popeta razdawaiss",
но все-таки позволяю себе думать, что на воспитание помпадуров не обращено должного внимания.
Дюссо, Борель, Минерашки, театр Берга (*154) - все это школа слишком недостаточная.
Если б они знали, например, историю, то помнили бы анекдот о персидском царе, который, ограждая свои права, высек море (*155), но и за всем тем не мог победить горсти храбрых греков.
Если б они знали статистику и политическую экономию, то поняли бы, что обывательская спина не всегда служит верным обеспечением для наполнения казны кредитными билетами.
Если б им не чужда была юриспруденция, то они знали бы, что излишнее ограждение собственных личных прав всегда ведет к нарушению прав других,
это же последнее, в свою очередь, влечет за собою если не непременное восстановление нарушенного права, то по крайней мере позыв к такому восстановлению.
А за этим обыкновенно следует скандал, а иногда и наказание нарушителя по всей строгости законов.
Да, как это ни тяжело, но надо сознаться, что даже для взыскания недоимок науки - не бесполезная вещь.
Они учат человека, что жизнь пережить - не поле перейти; они заставляют его вникать в смысл его поступков и дают ему некоторые хорошие привычки.
Вот чего недостает помпадурам, и вот почему они считают, что у них нет никаких других административных задач, кроме ограждения присвоенных им прав и преимуществ.
Будучи удалены от наук, они не могут понять, что некоторая сумма знания гораздо надежнее оградила бы эти права, нежели странное и далеко не всех настигающее слово "фюить!".
Недостаток знаний порождает чрезмерную требовательность; чрезмерная требовательность, в свою очередь, порождает подозрительность.
Известно, например, с какою охотою употребляют помпадуры такие слова, как "посягать", "подкапываться", "потрясать" и т.
д., представляя высшему начальству, будто слова эти составляют обыденный лексикон наровчатских, лукояновских и других обывателей.
А между тем в этих уверениях заключается самая вопиющая неправда.
Я, по крайней мере, искренно убежден, что никто даже не помышляет о том, чтобы оспаривать помпадурские права, и что вся беда тут в том, что не всякий может эти права уловить.
Отсюда - бесконечное и довольно тягостное для обеих сторон quiproquo [недоразумение].
Чаще всего помпадур и сам хорошенько не знает, в чем состоят его требования, но это незнание, вместо того чтоб ограничить его, делает еще более ненасытным.
Столь же часто бывает, что обыватель и готов бы, с своей стороны, сделать всякое удовольствие, но, не зная,
в чем это последнее заключается, попадает впросак, то есть поздравляет тогда, когда не нужно поздравлять, и наоборот.
А из этого происходит то, что один неведомо что предъявляет, а другой неведомо на что посягает.
Явное недоразумение, которое опять-таки будет устранено лишь тогда, когда наука прольет свой свет на запутанные отношения,
существующие между помпадурами и обывателями, и сумеет регламентировать их.
Итак, в отзывах иностранцев есть известная доля правды. Но правда эта не должна огорчать нас.
Мы слишком сильны, мы пользуемся слишком несомненною внутреннею тишиной, чтобы впадать в малодушие перед лицом правды.
Мы спокойно можем выслушать самую горькую истину, нимало не изменяя присущему нам сознанию наших доблестей.
Притом же мы знаем, что у нас есть испытанное средство к освобождению от слишком лихих помпадуров.
Это средство: повышения, перемещения и увольнения, которые очень достаточно гарантируют нас.
Оговорившись таким образом, перехожу к самым "мнениям" иностранцев. Мнения эти переведены мною прямо с подлинников и притом с самою буквальною точностью.
Рассказ же татарина Хабибуллы Науматулловича о пребывании в России иомудского принца (так как существование племени иомудов не подлежит сомнению,
то я полагаю, что должен быть и иомудский принц) напечатан мною с оставлением слога и подлинных выражений рассказчика.
"Impressions de voyage et d'art" (*156), par le prince de la Cassonade, ancien Grand Veneur de S.M.
l'Empereur Soulouque I, actuellement, grace aux vicissitudes de la rortune, garcon en chef au Cafe Riche a Paris. Paris.
Ledentu editeur. 18**. Deux forts vols ("Путевые и художественные впечатления", соч. князя де ля Кассонад, бывшего обер-егермейстера Е.


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги автора Карамзин Н

[Assistant]
Имел ли Василий Димитриевич какую-нибудь досаду на Ливонских Немцев, требуя от Новагорода разрыва с ними, или желал сего единственно в угодность тестю, неизвестно:
вероятнее, что он только искал предлога для исполнения своих замыслов, которые обнаружились впоследствии.
Новогородцы с удивлением выслушали Посольство Московское и Витовтово.
Быв семь лет в вражде с Немцами по делам купеческим, они в 1391 году примирились торжественно на общем съезде в Изборске,
где находились депутаты Любека, Готландии, Риги, Дерпта, Ревеля;
обоюдно чувствуя нужду в свободной торговле, условились предать вечному забвению взаимные обиды, и Немцы, приехав в Новгород, восстановили там свою контору, церковь и дворы.
Сия торговля процветала тогда более, нежели когда-нибудь; из самых отдаленных мест Германии купцы ежегодно являлись на берегах Волхова со всеми ремесленными произведениями Европы;
и Новогородцы, нимало не расположенные исполнить волю Государя Московского, еще менее Витовтову, ответствовали: "Господин Князь Великий!
У нас с тобою мир, с Витовтом мир и с Немцами мир"; не хотели слушать угроз, но с честию отпустили Послов назад.
Великий Князь - чаятельно, предвидев сей отказ - немедленно объявил гнев, то есть войну Новугороду, и спешил воспользоваться ее правом.
Земля Двинская издавна имела богатую торговлю, получая так называемое серебро Закамское и лучшие меха с границ Сибири;
славилась и другими выгодными промыслами, в особенности птицеловством, для коего великие Князья, в силу договоров с Новымгородом,
ежегодно отправляли туда сокольников, предписывая в грамотах земскому начальству давать им подводы и корм.
Еще Иоанн Калита замышлял овладеть совершенно Двинскою землею: правнук его желал исполнить сие намерение и сделал то без всякого кровопролития.
Нередко утесняемые Новогородским корыстолюбивым Правительством, Двиняне дружелюбно [в 1397 г.
] встретили рать Московскую, охотно поддалися Василию Димитриевичу и приняли от него Наместника, Князя Феодора Ростовского.
Самые Воеводы Новогородские, там бывшие, вследствие тайных сношений с Москвою объявили себя верными слугами Великого Князя,
который в сие время занял Торжок, Волок Ламский, Бежецкий Верх и Вологду.
Новогородцы ужаснулись:
вместе с Заволочьем они лишались способа не только иметь из первых рук важные произведения климатов Сибирских,
но и выгодно торговать с Немцами, которые всего более искали у них мехов драгоценных.
Архиепископ Новогородский Иоанн, Посадник Богдан и знаменитейшие чиновники спешили в Москву; но Великий Князь, лично оказав им ласку, не хотел слышать о возвращении Двинской земли.
[1398 г.] Тогда отчаяние пробудило воинственный дух в Новогородцах.
Они собралися на Вече и требовали благословения от Архиепископа, сказав ему:
"Когда Великий Князь изменою и насилием берет достояние Святой Софии и Великого Новагорода, мы готовы умереть за правду и за нашего Господина, за Великий Новгород".
Архиепископ благословил их, и все граждане дали клятву быть единодушными.
Посадник Тимофей Юрьевич, предводительствуя осьмью тысячами воинов, обратил в пепел старый Белозерск, а жители нового откупились шестидесятые рублями.
Князья Белозерские и Воеводы Московские, там бывшие, приехали в стан Новогородский с изъявлением покорности.
Разорив богатые волости Кубенские близ Вологды, Новогородцы три недели без успеха осаждали Гледен, сожгли посады Устюга,
даже Соборную в нем церковь, и, взяв там славную чудотворную икону Богоматери, в насмешку именовали ее своею пленницею.
Войско их разделилось: 3000 пошли к Галичу грабить и пленять людей;
5000, вступив в Двинскую землю, осадили крепость Орлец, где заключился Наместник Великокняжеский с Двинскими Новогородскими Воеводами, которые передались к Государю Московскому.
Нападали и оборонялись с равным усилием близ месяца; наконец осажденные принуждены были сдаться: чем решилась судьба всех Двинских областей.
Посадник Тимофей Юрьевич в одной руке держал меч казни для изменников, в другой милостивую грамоту для жителей, готовых раскаяться в вине своей:
толпами стекаясь к его знаменам, они смиренно били челом, в надежде на милосердие Великого Новагорода.
Посадник оковал цепями главного Двинского Воеводу, Новогородского Боярина Иоанна с братьями, Айфалом, Герасимом и Родионом;
Великокняжеского Наместника, Феодора Ростовского, отняв у него казну, отпустил к Государю со всеми людьми воинскими;
обложил Московских купцев тремя стами рублей, а Двинских жителей двумя тысячами; взял у них еще 3000 коней и возвратился с торжеством с Новгород.
Окованные изменники были представлены народу: Иоанна скинули с моста в Волхов;
братья его, Герасим и Родион, постриглись в Монахи, с дозволения Архиепископа и граждан; Айфал ушел с дороги.
- Зная меру сил своих и нимало не ослепленные удачею мести, Новогородцы предложили мир Великому Князю.
Посадник Иосиф и Тысячский явились во дворце его с дарами и с видом хитрого смирения;
не могли обольстить Государя проницательного, но успели во всем:
ибо Василий знал, что Новогородцы в то же время имели сношения с Витовтом, предлагая ему на некоторых условиях быть их главою и покровителем.
Великий Князь не сомневался, что они могли действительно, в случае крайности, приступить к Литве и,
скрыв внутреннюю досаду, отказался от Двинской земли, Вологды и других владений Новогородских;
дал им мир и послал брата своего, Андрея, для исполнения всех условий оного.
Тогда Витовт, считая себя осмеянным, немедленно отослал к Новогородцам мирный договор, заключенный с ними в самый первый год восшествия его на престол Литовский.
Они также возвратили ему дружественную грамоту: что было объявлением войны и называлось посылкою разметных грамот.
Но Витовт отсрочил сию войну, занимаясь приготовлениями к другой, важнейшей.
[ 1399 г.] Тохтамыш, по отшествии Тамерлана, собрал новые силы: еще большая часть Орды признавала его своим Ханом.
Он вступил в Сарай, отправил Посольства к Державам соседственным и называл себя единственным повелителем Батыевых Улусов.
Но Тимур Кутлук - или, по нашим летописям, Темир Кутлуй - напал на него внезапно, победил и взял Сарай.
Тохтамыш с своими Царицами, с двумя сыновьями, с казною и с двором многочисленным бежал в Киев искать защиты сильного Витовта,
который с удовольствием объявил себя покровителем столь знаменитого изгнанника, гордо обещая возвратить ему Царство.
Уже Витовт отведал счастия против Моголов и, в окрестностях Азова пленив целый Улус, населил ими разные деревни близ Вильны, где потомство их живет и доныне.
Он утешался мыслию слыть победителем народа, коего ужасалась Азия и Европа, - располагать троном Батыевым, открыть себе путь на Восток и сокрушить самого Тамерлана.
Готовя удар решительный, Герой Литовский желал, как вероятно, склонить и Великого Князя к содействию:
по крайней мере в сие время приезжал от него Посол в Москву, Князь Ямонт, Наместник Смоленский.
Ничто не могло быть для России благоприятнее войны между двумя народами, ей равно ненавистными: надлежало ли способствовать перевесу того или другого?
Ханы Ординские требовали от нас дани: Литовцы совершенного подданства.
Великое Княжество Московское, отсылая серебро в Улусы, еще гордилось независимостию в сравнении с бывшими Княжествами Днепровскими,
и благоразумный Василий Димитриевич, несмотря на мнимую дружбу тестя, знал, что он, захватив Смоленскую область, готов взять и Москву.
И так, вместо полков Великий Князь отправил в Смоленск, где находился Витовт, супругу свою с Боярами и приветливыми словами.
Лукавый отец ее не уступал в ласках зятю;
великолепно угостил дочь, наших Бояр и в знак родительской нежности дал ей множество икон с памятниками страстей Господних, выписанными из Греции одним Князем Смоленским.
Не хотев участвовать в замышляемой борьбе Литвы с Моголами, Василий в то же время не устрашился сам поднять на них меч,
чтобы отмстить им за разорение Нижнего Новагорода, о коем мы выше упоминали.
Он послал брата своего, Князя Юрия Димитриевича, в Казанскую Болгарию с сильным войском, которое взяло ее столицу (и ныне известную под именем Болгаров), Жукотин, Казань, Кременчуг;
три месяца опустошало сию торговую землю и возвратилось с богатою добычею.
Летописцы говорят, что никогда еще полки Российские не ходили столь далеко в Ханские владения,
и Василий Димитриевич слыл с того времени завоевателем Болгарии, но время истинных, прочных завоеваний для России еще не наступило.
Может быть, хитрый Великий Князь в дружелюбных сношениях с Витовтом представлял ему сей счастливый поход как действие союза, заключенного ими против Моголов;
но Государь Литовский, не менее хитрый, видел в зяте тайного, опасного врага, который только до случая оставлял его спокойно владеть наследием Ярославова потомства.
Безопасность Литовских приобретений в России требовала гибели Княжения Московского, уже сильного;
и Витовт, обещаясь восстановить власть Тохтамыша над Золотою Ордою, Заяицкою, Болгариею, Тавридою и Азовом,
именно поставил в условие, как уверяют наши Летописцы, чтобы сей Хан отдал Москву Литве.
Долго Витовт готовился к важному походу, собирая войско в Киеве.
Тщетно Польская Королева Ядвига, хваляся проницанием будущего, предсказывала ему бедствие: слабый Ягайло дал брату знатнейших Воевод своих:
Спитка Краковского, Сандивогия Остророгского, Доброгостия Самотульского, Иоанна Мазовского и других с отборными ратниками.
Знамена Литовские развевались пред самыми стенами Киева, украшенные трофеями побед Гедимина, Ольгерда и Кестутия.
Дружины наших Князей, данников Витовта, стояли в рядах с Литовцами, Жмудью, Волохами, а Моголы Тохтамышевы полком особенным,
равно как и 500 богато вооруженных Немцев, присланных Великим Магистром Прусского Ордена.
Пятьдесят Князей, Российских и Литовских, под верховным начальством Витовта предводительствовали ратию, многочисленною и бодрою.
В сие время явился ПосолТимура Кутлука. Именем своего Хана.
он говорил Князю Литовскому: "Выдай мне Тохтамыша, врага моего, некогда Царя великого, ныне беглеца презренного: так непостоянна судьба жизни!
" Витовт сказал: "иду видеться с Тимуром" - и пошел к Югу тем самым путем, коим некогда ходил Мономах разить диких Половцев.
За реками Сулою и Хоролем, на берегах Ворсклы стоял Тимур Кутлук с Моголами, более желая мира, нежели битвы.
"Почто идешь на меня? - велел он сказать Витовту: - я не вступал никогда в землю твою с оружием". Князь Литовский ответствовал: "Бог готовит мне владычество над всеми землями.
Будь моим сыном и данником, или будешь рабом".
Тимур неотступно предлагал мир; признавал Витовта старейшим, соглашался даже, по словам наших Летописцев, платить ему ежегодно некоторое количество серебра.
Гордый Князь Литовский, подражая хвастовству Восточному, хотел еще, чтобы Моголы изображали на своих деньгах знамение, или печать его: в таком случае обещал не помогать Тохтамышу.
Хан требовал срока на три дня и между тем дарил, чествовал, ласкал Витовта Посольствами.
Сие удивительное смирение было, кажется, одною хитростию, чтобы продлить время и соединиться с остальными полками Татарскими.
Все переменилось, когда пришел в стан к Моголам седой Князь. Эдигей, славный умом и мужеством.
Он был вторым Мамаем в Орде и повелевал Ханом; некогда служил Тамерлану и носил на себе знаки его милостей.
Сведав от Тимура о мирных условиях, предложенных Витовтом, Эдигей сказал: "Лучше умереть", и требовал свидания с Князем Литовским.
Они съехались на берегу Ворсклы.
"Князь храбрый!
- говорил Вождь Татарский: - Царь наш справедливо мог признать тебя отцом: ты его старее летами, но моложе меня:
и так изъяви мне покорность, плати дань и на деньгах Литовских изобрази печать мою".
Сия насмешка привела Витовта в ярость: он громогласно возвестил битву и привел полки в движение.
Благоразумнейший из Воевод его, Спитко Краковский, видя множество Татар, еще советовал искать мира на условиях честных для обеих сторон;
но юные витязи Литовские кричали: "сокрушим неверных!
", и знаменитый Пан Щуковский, гордый сердцем, дерзкий языком, сказал ему:
"Если по любви к жене прекрасной и к наслаждениям роскоши ты боишься смерти, то не охлаждай других, готовых отдать жизнь за славу".
Великодушный Спитко ответствовал: "Несчастный! Я паду в битве, а ты обратишь тыл". Войско Литовское перешло за Ворсклу и сразилось [12 Августа 1399 г.].
Рать Ханская была многочисленнее.
Витовт надеялся на свои пушки и пищали;
но сии орудия, как говорят Летописцы, действовали слабо в открытом поле, где Татары, рассыпаясь, могли нападать на ряды Литовские сбоку:
скажем лучше, то искусство огнестрельное находилось тогда во младенчестве;
не умели заряжать скоро, ни с легкостью обращать пушку во все стороны.
Однако ж Литовцы привели в смятение толпы Эдигеевы и считали себя уже победителями, когда Тимур Кутлук, ученик Тамерланов, зашел им в тыл и стремительным ударом сломил полки их.
Тохтамыш прежде всех оставил место сражения; за ним Витовт и надменный Пан Щуковский; а великодушный Спитко умер героем.
Ужасное кровопролитие продолжалось до самой глубокой ночи: Моголы резали, топтали неприятелей или брали в плен, кого хотели.
Ни Чингисхан, ни Батый не одерживали победы совершеннейшей. Едва ли третия часть войска Литовского спаслася.
Множество Князей легло на месте, и в том числе Глеб Святославич Смоленский, Михаил и Димитрий Данииловичи Волынские,
потомки славного Даниила, Короля Галицкого - сподвижник Димитрия Донского, Андрей Ольгердович, который, бежав от Ягайла,
несколько времени жил во Пскове и возвратился служить Витовту - Димитрий Брянский, также сын Ольгердов и также верный союзник Донского - Князь Михайло Евнутиевич,
внук Гедиминов - Иоанн Борисович Киевский - Ямонт, Наместник Смоленский, и другие.
Хан Тимур Кутлук гнал остатки неприятельского войска к Днепру, взял с Киева 3000 рублей серебра Литовского в окуп, а с монастыря Печерского особенно 30 рублей;
оставил там своих Баскаков и, погромив Витовтовы области до самого Луцка, возвратился в Улусы.


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги автора Достоевский Ф

[Assistant]
Эту горячность Версилова я немедленно отметил. Впрочем, замечу, что и сам я почти разделял его мнение.
Старик казался только разве уж чересчур иногда легкомысленным, как-то не по летам, чего прежде совсем, говорят, не было.
Говорили, что прежде он давал какие-то где-то советы и однажды как-то слишком уж отличился в одном возложенном на него поручении.
Зная его целый месяц, я никак бы не предположил его особенной силы быть советником.
Замечали за ним (хоть я и не заметил),
что после припадка в нем развилась какая-то особенная наклонность поскорее жениться и что будто бы он уже не раз приступал к этой идее в эти полтора года.
Об этом будто бы знали в свете и, кому следует, интересовались.
Но так как это поползновение слишком не соответствовало интересам некоторых лиц, окружавших князя, то старика сторожили со всех сторон.
Свое семейство у него было малое;
он был вдовцом уже двадцать лет и имел лишь единственную дочь, ту вдову-генеральшу, которую теперь ждали из Москвы ежедневно, молодую особу, характера которой он несомненно боялся.
Но у него была бездна разных отдаленных родственников, преимущественно по покойной его жене, которые все были чуть не нищие;
кроме того, множество разных его питомцев и им облагодетельствованных питомиц, которые все ожидали частички в его завещании, а потому все и помогали генеральше в надзоре за стариком.
У него была, сверх того, одна странность, с самого молоду, не знаю только, смешная или нет: выдавать замуж бедных девиц.
Он их выдавал уже лет двадцать пять сряду - или отдаленных родственниц, или падчериц каких-нибудь двоюродных братьев своей жены, или крестниц, даже выдал дочку своего швейцара.
Он сначала брал их к себе в дом еще маленькими девочками, растил их с гувернантками и француженками, потом обучал в лучших учебных заведениях и под конец выдавал с приданым.
Все это около него теснилось постоянно.
Питомицы, естественно, в замужестве народили еще девочек, все народившиеся девочки тоже норовили в питомицы,
везде он должен был крестить, все это являлось поздравлять с именинами, и все это ему было чрезвычайно приятно.
Поступив к нему, я тотчас заметил, что в уме старика гнездилось одно тяжелое убеждение - и этого никак нельзя было не заметить,
- что все-де как-то странно стали смотреть на него в свете, что все будто стали относиться к нему не так, как прежде, к здоровому;
это впечатление не покидало его даже в самых веселых светских собраниях.
Старик стал мнителен, стал замечать что-то у всех по глазам. Мысль, что его все еще подозревают помешанным, видимо его мучила; даже ко мне он иногда приглядывался с недоверчивостью.
И если бы он узнал, что кто-нибудь распространяет или утверждает о нем этот слух, то, кажется, этот незлобивейший человек стал бы ему вечным врагом.
Вот это-то обстоятельство я и прошу заметить.
Прибавлю, что это и решило с первого дня, что я не грубил ему; даже рад был, если приводилось его иногда развеселить или развлечь;
не думаю, чтоб признание это могло положить тень на мое достоинство.
Большая часть его денег находилась в обороте. Он, уже после болезни, вошел участником в одну большую акционерную компанию, впрочем очень солидную.
И хоть дела вели другие, но он тоже очень интересовался, посещал собрания акционеров, выбран был в члены-учредители,
заседал в советах, говорил длинные речи, опровергал, шумел, и, очевидно, с удовольствием.
Говорить речи ему очень понравилось: по крайней мере все могли видеть его ум.
И вообще он ужасно как полюбил даже в самой интимной частной жизни вставлять в свой разговор особенно глубокомысленные вещи или бонмо; я это слишком понимаю.
В доме, внизу, было устроено вроде домашней конторы, и один чиновник вел дела, счеты и книги, а вместе с тем и управлял домом.
Этого чиновника, служившего, кроме того, на казенном месте, и одного было бы совершенно достаточно; но, по желанию самого князя, прибавили и меня, будто бы на помощь чиновнику;
но я тотчас же был переведен в кабинет и часто, даже для виду, не имел пред собою занятий, ни бумаг, ни книг.
Я пишу теперь, как давно отрезвившийся человек и во многом уже почти как посторонний;
но как изобразить мне тогдашнюю грусть мою (которую живо сейчас припомнил), засевшую в сердце, а главное - мое тогдашнее волнение,
доходившее до такого смутного и горячего состояния, что я даже не спал по ночам - от нетерпения моего, от загадок, которые я сам себе наставил.
II.
Спрашивать денег - прегадкая история, даже жалованье, если чувствуешь где-то в складках совести, что их не совсем заслужил.
Между тем накануне мать, шепчась с сестрой, тихонько от Версилова ("чтобы не огорчить Андрея Петровича"), намеревалась снести в заклад из киота образ, почему-то слишком ей дорогой.
Служил я на пятидесяти рублях в месяц, но совсем не знал, как я буду их получать; определяя меня сюда, мне ничего не сказали.
Дня три назад, встретившись внизу с чиновником, я осведомился у него: у кого здесь спрашивают жалованье? Тот посмотрел с улыбкой удивившегося человека (он меня не любил):
- А вы получаете жалованье?
    Я думал, что вслед за моим ответом он прибавит:
    - За что же это-с?
Но он только сухо ответил, что "ничего не знает", и уткнулся в свою разлинованную книгу, в которую с каких-то бумажек вставлял какие-то счеты.
Ему, впрочем, небезызвестно было, что я кое-что и делал.
Две недели назад я ровно четыре дня просидел над работой, которую он же мне и передал: переписать с черновой, а вышло почти пересочинить.
Это была целая орава "мыслей" князя, которые он готовился подать в комитет акционеров.
Надо было все это скомпоновать в целое и подделать слог.
Мы целый день потом просидели над этой бумагой с князем, и он очень горячо со мной спорил, однако же остался доволен; не знаю только, подал ли бумагу или нет.
О двух-трех письмах, тоже деловых, которые я написал по его просьбе, я и не упоминаю.
Просить жалованья мне и потому было досадно, что я уже положил отказаться от должности, предчувствуя, что принужден буду удалиться и отсюда, по неминуемым обстоятельствам.
Проснувшись в то утро и одеваясь у себя наверху в каморке, я почувствовал, что у меня забилось сердце, и хоть я плевался, но, входя в дом князя, я снова почувствовал то же волнение:
в это утро должна была прибыть сюда та особа, женщина, от прибытия которой я ждал разъяснения всего, что меня мучило!
Это именно была дочь князя, та генеральша Ахмакова, молодая вдова, о которой я уже говорил и которая была в жестокой вражде с Версиловым.
Наконец я написал это имя!
Ее я, конечно, никогда не видал, да и представить не мог, как буду с ней говорить, и буду ли;
но мне представлялось (может быть, и на достаточных основаниях), что с ее приездом рассеется и мрак, окружавший в моих глазах Версилова.
Твердым я оставаться не мог: было ужасно досадно, что с первого же шагу я так малодушен и неловок; было ужасно любопытно, а главное, противно, - целых три впечатления.
Я помню весь тот день наизусть!
О вероятном прибытии дочери мой князь еще не знал ничего и предполагал ее возвращение из Москвы разве через неделю.
Я же узнал накануне совершенно случайно: проговорилась при мне моей матери Татьяна Павловна, получившая от генеральши письмо.
Они хоть и шептались и говорили отдаленными выражениями, но я догадался.
Разумеется, не подслушивал: просто не мог не слушать, когда увидел, что вдруг, при известии о приезде этой женщины, так взволновалась мать. Версилова дома не было.
Старику я не хотел передавать, потому что не мог не заметить во весь этот срок, как он трусит ее приезда.
Он даже, дня три тому назад, проговорился, хотя робко и отдаленно, что боится с ее приездом за меня, то есть что за меня ему будет таска.
Я, однако, должен прибавить, что в отношениях семейных он все-таки сохранял свою независимость и главенство, особенно в распоряжении деньгами.
Я сперва заключил о нем, что он - совсем баба;
но потом должен был перезаключить в том смысле, что если и баба, то все-таки оставалось в нем какое-то иногда упрямство, если не настоящее мужество.
Находили минуты, в которые с характером его - по-видимому, трусливым и поддающимся - почти ничего нельзя было сделать. Мне это Версилов объяснил потом подробнее.
Упоминаю теперь с любопытством, что мы с ним почти никогда и не говорили о генеральше, то есть как бы избегали говорить:
избегал особенно я, а он в свою очередь избегал говорить о Версилове, и я прямо догадался,
что он не будет мне отвечать, если я задам который-нибудь из щекотливых вопросов, меня так интересовавших.
Если же захотят узнать, об чем мы весь этот месяц с ним проговорили, то отвечу, что, в сущности, обо всем на свете, но все о странных каких-то вещах.
Мне очень нравилось чрезвычайное простодушие, с которым он ко мне относился.
Иногда я с чрезвычайным недоумением всматривался в этого человека и задавал себе вопрос: "Где же это он прежде заседал?
Да его как раз бы в нашу гимназию, да еще в четвертый класс, - и премилый вышел бы товарищ".
Удивлялся я тоже не раз и его лицу: оно было на вид чрезвычайно серьезное (и почти красивое), сухое;
густые седые вьющиеся волосы, открытые глаза; да и весь он был сухощав, хорошего роста;
но лицо его имело какое-то неприятное, почти неприличное свойство вдруг переменяться из необыкновенно серьезного на слишком уж игривое,
так что в первый раз видевший никак бы не ожидал этого.
Я говорил об этом Версилову, который с любопытством меня выслушал;
кажется, он не ожидал, что я в состоянии делать такие замечания, но заметил вскользь, что это явилось у князя уже после болезни и разве в самое только последнее время.
Преимущественно мы говорили о двух отвлеченных предметах - о боге и бытии его, то есть существует он или нет, и об женщинах. Князь был очень религиозен и чувствителен.
В кабинете его висел огромный киот с лампадкой. Но вдруг на него находило - и он вдруг начинал сомневаться в бытии божием и говорил удивительные вещи, явно вызывая меня на ответ.
К идее этой я был довольно равнодушен, говоря вообще, но все-таки мы очень завлекались оба и всегда искренно. Вообще все эти разговоры, даже и теперь, вспоминаю с приятностью.
Но всего милее ему было поболтать о женщинах, и так как я, по нелюбви моей к разговорам на эту тему, не мог быть хорошим собеседником, то он иногда даже огорчался.
Он как раз заговорил в этом роде, только что я пришел в это утро. Я застал его в настроении игривом, а вчера оставил отчего-то в чрезвычайной грусти.
Между тем мне надо было непременно окончить сегодня же об жалованье - до приезда некоторых лиц.
Я рассчитывал, что нас сегодня непременно прервут (недаром же билось сердце), - и тогда, может, я и не решусь заговорить об деньгах.
Но так как о деньгах не заговаривалось, то я, естественно, рассердился на мою глупость и, как теперь помню,
в досаде на какой-то слишком уж веселый вопрос его, изложил ему мои взгляды на женщин залпом и с чрезвычайным азартом.
А из того вышло, что он еще больше увлекся на мою же шею.
III.
- ...Я не люблю женщин за то, что они грубы, за то, что они неловки, за то, что они несамостоятельны, и за то, что носят неприличный костюм! - бессвязно заключил я мою длинную тираду.
- Голубчик, пощади! - вскричал он, ужасно развеселившись, что еще пуще обозлило меня.
Я уступчив и мелочен только в мелочах, но в главном не уступлю никогда.
В мелочах же, в каких-нибудь светских приемах, со мной бог знает что можно сделать, и я всегда проклинаю в себе эту черту.
Из какого-то смердящего добродушия я иногда бывал готов поддакивать даже какому-нибудь светскому фату,
единственно обольщенный его вежливостью, или ввязывался в спор с дураком, что всего непростительнее.
Все это от невыдержки и оттого, что вырос в углу.
Уходишь злой и клянешься, что завтра это уже не повторится, но завтра опять то же самое. Вот почему меня принимали иногда чуть не за шестнадцатилетнего.
Но вместо приобретения выдержки я и теперь предпочитаю закупориться еще больше в угол, хотя бы в самом мизантропическом виде: "Пусть я неловок, но - прощайте!
" Я это говорю серьезно и навсегда.
Впрочем, вовсе не по поводу князя это пишу, и даже не по поводу тогдашнего разговора.
- Я вовсе не для веселости вашей говорю, - почти закричал я на него, - я просто высказываю убеждение.
    - Но как же это женщины грубы и одеты неприлично? Это ново.
- Грубы. Подите в театр, подите на гулянье. Всякий из мужчин знает правую сторону, сойдутся и разойдутся, он вправо и я вправо.
Женщина, то есть дама, - я об дамах говорю - так и прет на вас прямо, даже не замечая вас, точно вы уж так непременно и обязаны отскочить и уступить дорогу.
Я готов уступить, как созданью слабейшему, но почему тут право, почему она так уверена, что я это обязан, - вот что оскорбительно! Я всегда плевался встречаясь.
И после того кричат, что они принижены, и требуют равенства; какое тут равенство, когда она меня топчет или напихает мне в рот песку!
- Песку!
- Да; потому что они неприлично одеты; это только развратный не заметит.
В судах запирают же двери, когда дело идет о неприличностях; зачем же позволяют на улицах, где еще больше людей?
Они сзади себе открыто фру-фру (1) подкладывают, чтоб показать, что бельфам; (2) открыто!
Я ведь не могу не заметить, и юноша тоже заметит, и ребенок, начинающий мальчик, тоже заметит; это подло.
Пусть любуются старые развратники и бегут высуня язык, но есть чистая молодежь, которую надо беречь.
Остается плеваться.
Идет по бульвару, а сзади пустит шлейф в полтора аршина и пыль метет;
каково идти сзади: или беги обгоняй, или отскакивай в сторону, не то и в нос и в рот она вам пять фунтов песку напихает.
К тому же это шелк, она его треплет по камню три версты, из одной только моды, а муж пятьсот рублей в сенате в год получает: вот где взятки-то сидят!
Я всегда плевался, вслух плевался и бранился.
Хоть я и выписываю этот разговор несколько в юморе и с тогдашнею характерностью, но мысли эти и теперь мои.
    - И сходило с рук? - полюбопытствовал князь.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши HTML-страницу «Ландшафтный дизайн» с адаптивным дизайном и чистым CSS.

[Assistant]
<!DOCTYPE html>

<meta charset="UTF-8">
<meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0">
<title>Ландшафтный дизайн</title>

    Ландшафтный дизайн
    КаталогВопросыКонтактыКомандаУслуги

Наша команда

Сергей Морозов

Ответим на вопросы, поможем с выбором и оформим заказ.

Дмитрий Козлов

Работаем качественно, честно и точно в срок.

Мария Волкова

Доступные цены и прозрачные условия сотрудничества.

Наши работы

Портфолио 1

Работа 2

Портфолио 3

Проект 4

Портфолио 5

Проект 6

Свяжитесь с нами

  <form action="#" method="post">
    Имя
    <input id="name" name="name" type="text" required>
    Email
    <input id="email" name="email" type="email" required>
    Сообщение
    <textarea id="msg" name="msg" rows="4" required></textarea>
    <button class="btn" type="submit">Начать</button>
  </form>

© 2025 Ландшафтный дизайн. Все права защищены.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши HTML-страницу «Школа танцев» с адаптивным дизайном и чистым CSS.

[Assistant]
<!DOCTYPE html>

<meta charset="UTF-8">
<meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0">
<title>Школа танцев</title>

    Школа танцев
    КонтактыО насЦены

FAQ

    Корпоративным клиентам?
Современное оборудование и профессиональная команда.

    Экспресс-услуги?
Оставьте заявку — мы перезвоним в течение 15 минут.

    Кэшбэк до 10%?
Индивидуальный подход к каждому заказу.

© 2026 Школа танцев. Все права защищены.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Напиши текс похожий на текст автора Андреев Л

[Assistant]
Сквозь полупрозрачные гардины и сетку тропических растений видно неопределенное движение;
иногда танцующая пара проносится близко, и тогда на мгновение мелькает черный костюм мужчины, белое платье и белые голые плечи женщины.
С редкими перерывами играет красивая нежная музыка; и только раз, на короткое время, она играет тот мотив, что играется на Балу у Человека.
Случается раз или два во время картины, что кто-нибудь очень красивый подходит к окну и неопределенно смотрит в темноту улицы;
или молодая, красивая, влюбленная пара скрывается за гардины и предается нежным, быстролетным ласкам.
Внизу стены - видимое в разрезе подвальное помещение дома. Сводчатые потолки очень низки, и, точно раздавленное огромной тяжестью дома, помещение имеет форму сплюснутого полуовала.
Походит немного на сплюснутое тяжестью камня жерло большой печи.
Освещено оно несколькими висячими лампами, в общем, свет слабее, чем в верхних господских окнах,
но достаточно ярок, чтобы с полною ясностью можно было рассмотреть все, находящееся внутри.
В углах помещения и на дальнем конце его валяется всякая рухлядь: пустые, полурассыпавшиеся бочки без обручей, какие-то доски, деревянные козлы и т.
п. - по-видимому, для жилья оно не служит.
Посредине длинный стол, и за ним, на бочонках и досках, но в строгом и чинном порядке,
сидят собравшиеся представители голодной черни и с несколько зловещей точностью пародируют настоящее деловое заседание.
Есть чернильница и звонок, и даже Председатель, который, пошатываясь, сидит на высоком бочонке.
Всего собралось человек двадцать.
Это уличные дешевые проститутки, хулиганы и их подруги, сутенеры, мелкие воры, убийцы, нищие, калеки и другие отбросы большого города,
все самое ужасное, что может дать нищета, порок, преступление и вечный, неутолимый душевный голод.
Только у двух-трех, в том числе у одной девочки, их лица и костюм походят на обыкновенные человеческие лица и платья;
остальные - сплошное дикое и злое уродство, только смутно напоминающее человека.
Почти полное отсутствие лба, уродливое развитие черепа, широкие челюсти, что-то скотское или звериное в походке и движениях делает их существами как бы совсем особой расы.
Одеты фантастически и грязно, и только сутенеры щеголяют нелепо-франтовскими нарядами, пестрыми галстуками и даже тщательно расчесанными проборами на головах микроцефалов.
Некоторые лица очень темны; другие очень красны; и есть несколько зловещих лиц, бледных смертельно, совершенно белых, с яркими пятнами румянца на скулах.
Председатель - толстый, низкий, с вылупленными глазами и остроконечным лысым черепом, походит на задыхающуюся пьяную жабу. Лицо красное.
Председатель (звонит в колокольчик и говорит, задыхаясь, но очень миролюбиво). Все... получили... повестки?
    - Никто не получал.
- Ну, все равно, заседание состоится и без повесток. Итак, госпожи проститутки... и стервы, господа... хулиганы, карманники, убийцы и сутенеры.
.. объявляю заседание открытым. И первым делом, как председатель... прошу господ членов откровенно сознаться: кто принес с собою водку?
- Я.
    - И я. А тебе не дам.
    - У всех есть.
- Э... это нехорошо. Тут пить нельзя, а кто хочет, пусть отойдет в тот угол, за бочку, там буфет.
И, пожалуйста, прошу, чтобы за столом не спали: вон дама уже храпит. Эй, дама! Секретарь, дайте даме по шее!
- Вставай, дьявол!
    - К черту женщин!
- К делу.
    - Ах, как же можно без дам. Дамы украшают, так сказать.
    - Молчи, сутенер!
    - Вор!
Председатель. Ну, и это нехорошо. Господин вор! Господин сутенер! Тут все равны. Ну и дамы тоже.
.. (Удивленно таращит кверху глаза и вдруг кричит.) Эй, музыка там, замолчи! - Она не молчит.
- К черту председателя!
    - Это почему?
    - Он пьян. Надоел. К делу! Он пьян.
- Ну, и это нехорошо говорить так. Разве я тут пил? Я раньше напился. Но если все хотят...
    - Все! Все.
    - Ну и черт с вами!
Уходит в угол и там пьет, достав бутылку из кармана.
На председательское место решительно и быстро вскакивает Молодой Хулиган со смертельно-бледным, бескровным лицом и черными закрученными усиками.
По-видимому, он считается очень красивым и знает это, потому что сильно рисуется и кокетничает.
Но минутами все это соскакивает, и тогда в зверином оскале зубов, в бледном лице, в том, как нежно и томно щурятся маленькие острые глазки,
чувствуется беспощадная свирепость, безграничная плоскость и обнаженность души, полное отсутствие чего бы то ни было сдерживающего.
Говорит, несколько грассируя.
- Прошу молчать. Я председатель.
    - А кто тебя выбрал?
    - Сам выскочил.
    - Нет, это хорошо. Он может...
Председатель (свирепо оскалив зубы). Молчать! Тихо. (Продолжает томно и нежно.) Тут у некоторых есть ножи!.
. Кто будет спорить против избрания, шуметь, нарушать порядок, того я просил бы сходить к попу и исповедаться в грехах...
Довольный смех.

    - Молчать! Эй, посадить того пьяницу на место.
    - Тут буфет.

    Пьяницу, бывшего председателя, бьют и сажают на место.
- Ну и сел.
    - Молчать! Ставится на обсуждение вопрос о необходимости всеобщего разрушения.
    - Как?
- Всеобщего разрушения. Ораторов прошу записаться в очередь. Женщин и пьяниц прошу говорить только по специальному приглашению председателя. Тихо. Кто имеет сказать?
Встает один.

    - Я предложил бы подождать Отца.
Председатель (мрачно). Это зачем?
    - Он созвал нас сюда.
    - Да, верно.
    - Подождать!
- Молчать! С места не говорить. Неизвестно, когда придет Отец, а нам ждать нельзя. У многих сегодня ночью дела. Предлагаю приступить к прениям.
- Виноват: очень мешает музыка и топот танцующих.
    - Пусть танцуют. Музыка достаточно красива, чтобы вдохновить ораторов. Вам что угодно?
- Я желал бы сказать первый. Сегодня ночью мне и моему уважаемому товарищу предстоит вырезать целую семью.
Вы понимаете, господин председатель, что этот труд потребует много времени, и я...
- Понимаю. Прошу.

    Оратор начинает сладким голосом:
- Уважаемое собрание! Не осмеливаюсь сказать: высокое собрание, так как, находясь в подвале...
    - Короче...
    - Слушаю-с. Когда я родился...
Председатель (гневно). То родился дурак. Вам предстоит вырезать целую семью, а вы начинаете с рождения, как член парламента.
- Но и члены парламента...
    - Прошу подчиниться. Вообще предлагаю говорить не долее двух минут. У кого-нибудь есть часы? Я свои забыл дома.
Один из членов вынимает из кармана десяток часов и кладет на стол.
- Есть.
    - Благодарю вас. Достаточно одних. Во избежание дальнейших задержек предлагаю в речах ограничиться только предложением способов разрушения, так как мотивы известны.
- Нет, не всем. Пусть говорит.
- Как танцуют! Они пол провалят на наши головы.
    - Им весело.
    - Ничего. Скоро будут плакать.
    - А мы танцевать?
- Молчать! Итак, предлагаю: две минуты - о мотивах разрушения. Две - о способах такового. Прошу начать.
Оратор с темным лицом глухо говорит:

    - Мы голодны и, как собаки, выброшены в ночь. Нас ограбили, у нас отняли все: силу, здоровье, ум, красоту...
- А их женщины красивы!
    - И мужчины тоже.
    - Молчать!
- Мы бесстыдны, безбожны, бессовестны, и на всей земле у нас нет ничего. Мы хуже скотов, потому что когда-то были людьми.
И я предлагаю (указывает наверх) разрушить, уничтожить, стереть с лица земли. Способ: предлагаю отравить ихний водопровод.
- А где мы возьмем столько яду?
    - Мы ограбим аптеки.
    - Глупости. Мы сдохнем сами.
    - Мы будем пить из реки. А если и издохнем...
    - Я не хочу умирать.
- К черту! Не годится. Следующий!
Поблизости раздается трижды протяжный, хриплый звук рога, предвещающий приближение Смерти. Никто, однако, его не слышит. Встает оратор, старик с красным лицом.
- Я заметил, что вся их сила (указывает наверх) в книгах. Когда человек прочтет много книг, он становится умный.
А когда он становится умный, он начинает грабить, и с ним ничего не поделаешь.
Тогда у него делается особенное лицо, и речь, и платье, а мы остаемся в дураках, и из нас как насосом выкачивают жизнь. И я предлагаю уничтожить их книги.
Я ненавижу книги. Когда мне попадается одна, мне хочется ее бить, плевать ей в рожу, топтать и говорить: сволочь! сволочь!..
- Но как уничтожить?
    - Вы глупы, оратор. Они напечатают вновь.
- Еще больше.
    - Книг так много!
    - Довольно! Голосование потом. Следующий оратор.
    - Я предлагаю...
Пьяница, бывший председатель, валится со стула. Одновременно с этим входит Смерть и садится на свободное место.
Вверху - веселая музыка, и кто-то красивый подходит к окну и неопределенно всматривается в темноту улицы.
При свете можно рассмотреть лицо Смерти.
Оно маленькое, сухое, темное, с большими темными провалами глаз и постоянно обнаженными крупными зубами, похожими на белые клавиши рояля. Очень спокойное. Пьяницу осматривают.
Председатель. Издох. Отволоките его в угол.
Труп грубо оттаскивают в угол, и там лежит он все время, выпятив круглый живот, подошвами к зрителям.

    - Прошу на места. Кто это плачет?
- Его любовница.
    - Его любовница? Сударыня, и вы могли любить эту свинью? Прошу вас замолчать, однако. Иначе велю вывести. Молчать!
- Я не буду.
    - Прошу оратора продолжать.
- Я предлагаю, извините... Тут есть сад со зверями, с тиграми... Я предлагаю: взломать клетки и выпустить зверей.
- Это глупо. У них есть ружья, дома - вас слопают первого...
    - Ну хоть попугать.
- А зачем это нужно?
    - Так, весело очень. А потом (говорит нежным голосом), там в саду бывают ихние деточки, так вот, может, хоть одного ребеночка... деточку... Посмотреть бы.
- Это бы и я посмотрел.
- Мне нравится.

    Плаксиво шмурыгает носом и просит.

    - Одного бы... деточку...
    - Верно! Верно! Нужно уважить старика.
Председатель (гневно). Молчать! Что вам один их ребенок, десятки, сотни. Долой нежности! Необходимо дело. Предлагайте! Предлагайте!
Все растерянно переглядываются, бессильные что-либо придумать. Отдельные вскрики:

    - Бить их на улицах!
    - А полиция?
- Собраться в дружины и...
    - Мы раньше перегрыземся сами.
    - Вот что! Слушайте. Да слушайте же! Заразить их нашими болезнями.
    - Сифилисом!
    - Тифом!
    - Холерою!
Председатель. Вздор! У них есть доктора. На тысячи наших ихних подохнет только один. Да ищите же! Неужели мы так бессильны?
- Проклятые книги!
    - Что делать?
    - Танцуют.
    - Где же Отец?
- Мы бессильны! Проклятые! Танцуют. Где Отец?
Все, за исключением спокойно сидящей Смерти, вскакивают и, смешавшись в груду разъяренных тел, протягивают к низкому, давящему своду угрожающие руки.

    - Проклятые!
- Танцуйте! Танцуйте!
    - Мы придем к вам. Открывайте двери, мы придем к вам!
    - Передушим ваших детей!
- Проклятые!
    - Сожжем ваши книги!
    - Принесем вам и сифилис, и холеру, и тиф!
    - Проклятые!
Бессильный и злобный скрежет зубов. Быстро входит Царь Голод.

    Царь Голод. Дети мои!
Все со стонами, с плачем, с рыданиями и визгом бросаются к нему, окружают, падают на колени, ловят его руки.
Образуется группа: в центре, возвышаясь, Царь Голод, и у ног его, дрожащие, прижимаются к нему несчастные.
В стороне остаются только Смерть и Председатель-Хулиган. Он сложил руки на груди и презрительно смотрит на стонущих.
Царь Голод. Дети мои! Любимые дети Голода! Несчастные дети мои! (Гладит по склоненным головам.)
Все стонет. Отделяется один и, стоя на коленях, говорит дрожащим, запинающимся, картавым голосом, как ребенок.
- Отец! Посмотри, что они сделали со мною! Отец! (Плачет, утирает слезы и продолжает.) Отец, посмотри, какой у меня низенький лоб.
Я не могу думать, Отец. Посмотри на мои глазки - разве это глаза? В них ничего не видно. Они всего съели меня. Отец; Я плакать буду. (Плачет.)
- Почему он плачет один? Разве мы лучше?
    - Разве ему хуже, чем нам?
    - Будем плакать! Будем плакать!
    - Положи руку на мою несчастную голову. Я ребенка убила.
- Приласкай меня, Отец!
    - Пожалей!
    - Несчастные мы! Забытые!

    Плачут. И, закрыв руками лицо, плачет сам Царь Голод.

    - Бедные! Бедные! (Говорит он сквозь слезы.)
Все слова, стоны и рыдания сливаются в один протяжный вопль, полный невыносимой, подземной тоски.
Музыка вверху, точно испугавшись, играет красиво и печально. И, презрительно сложив руки на груди, смотрит на плачущих Председатель.
Царь Голод (очнувшись). Довольно, дети!
Председатель. Да. Я думаю, что довольно хныкать. Отец, простите меня, но вы внесли беспорядок в наше собрание. Мы люди занятые, нам некогда.
Царь Голод. Продолжайте заседание.
    Председатель. Вам принадлежит председательское место.
Царь Голод. Останьтесь на нем вы. Я буду только гостем.
    Председатель (польщенный, кланяется). На места! Молчать!
Кто еще плачет? Закройте шлюзы, иначе выгоню!

    Все, вздыхая, рассаживаются.

    Царь Голод (садится возле Смерти). И ты тут?
Смерть. Да, - дело было.
    Царь Голод. Вон тот, в углу?
    Смерть. Да. И еще будет.
Председатель (звонит). Заседание продолжается. Кто имеет сказать?
Встает маленькая Девочка; у нее очень бледное тонкое лицо и большие, черные, печальные глаза. Оправляет платьице.
За несколько времени до ее речи, произносимой очень нежным детским голоском, но без смущения,- наверху, у освещенного окна, происходит следующее.
Отодвигаются гардины, и входят двое:
молодая Девушка с обнаженной гордой шеей, на которой легко и строго сидит красивая задумчивая головка, и через мгновение, следом за ней, влюбленный Юноша.
Он любит ее красивою и чистою любовью, а она?.. Быть может, любит, быть может, нет.
Стоит, опустив ресницы, прекрасная и гордая;
и вдруг быстро пожимает ему руку, и вдруг, как солнце, озаряет его кротким, сияющим взглядом, и светлой тенью выскальзывает из-за светлых гардин.
Он протягивает за ней руки; но ее нет; и, полный счастья, быть может, слез, обращает он к темной улице свое побледневшее лицо.