[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Тургенев И

[Assistant]
- Только их и видно было, - подхватил Кондрат. - Так и пошли сигать!
    Мы опять все притихли. Вдруг Кондрат всполохнулся и выпрямился.
- Э, батюшки, - воскликнул он, - да это никак пожар!
    - Где, где? - спросили мы.
- Вон, смотрите, впереди, куда мы едем... Пожар и есть! Ефрем-то, Ефрем ведь напророчил. Уж не его ли это работа, окаянная он душа...
Я взглянул по направлению, куда указывал Кондрат.
Действительно, верстах в двух или трех впереди нас, за зеленой полосой низкого ельника,
толстый столб сизого дыма медленно поднимался от земли, постепенно выгибаясь и расползаясь шапкой;
от него вправо и влево виднелись другие, поменьше и побелей.
Мужик, весь красный, в поту, в одной рубашке, с растрепанными волосами над испуганным лицом, наскакал прямо на нас и с трудом остановил свою поспешно взнузданную лошаденку.
- Братцы, - спросил он задыхающимся голосом, - полесовщиков не видали?
- Нет, не видали. Что это, лес горит?
    - Лес. Народ согнать надо, а то, коли к Тросному кинется...
    Мужик задергал локтями, заколотил пятками по бокам лошади... Она поскакала.
Кондрат также погнал свою пару. Мы ехали прямо на дым, который расстилался все шире и шире; местами оп внезапно чернел и высоко взвивался.
Чем ближе мы подвигались, тем неяснее становились его очертания;
скоро весь воздух потускнел, сильно запахло горелым, и вот, между деревьями, странно и жутко шевелясь на солнце, мелькнули первые, бледно-красные языки пламени.
- Ну, слава богу, - заметил Кондрат, - нажегся пожар-то поземный.
    - Какой?
- Поземный; такой, что по земле бежит. Вот с подземным мудрено ладить.
Что тут сделаешь, когда земля на целый аршин горит? Одно спасение: копай, канавы - да это разве легко? А поземный - ничего.
Только траву сбреет да сухой лист сожжет. Еще лучше лесу от него бывает. Ух, батюшки, гляди однако, как шибануло!
Мы подъехали почти к самой черте пожара. Я слез и пошел ему навстречу. Это не было ни опасно, ни затруднительно.
Огонь бежал по редкому сосновому лесу против ветра; он подвигался неровной чертой или, говоря точнее, сплошной зубчатой стенкой загнутых назад языков. Дым относило ветром.
Кондрат сказал правду: это действительно был поземный пожар, который только брил траву и, не разыгрываясь, шел дальше, оставляя за собою черный и дымящийся, но даже не тлеющий след.
Правда, иногда там, где огню попадалась яма, наполненная дромом и сухими сучьями, он вдруг, и с каким-то особенным,
довольно зловещим ревом, воздымался длинными, волнующимися косицами, но скоро опадал и бежал вперед по-прежнему, слепка потрескивая и шипя.
Я даже не раз заметил, как кругом охваченный дубовый куст с сухими висячими листами оставался нетронутым, только снизу его слегка подпаливало.
Признаюсь, я не мог понять, отчего сухие листья не загорались.
Кондрат объяснял мне, что это происходило оттого, что пожар поземный, "значит, не сердитый". Да ведь огонь тот же, возражал я.
Поземный пожар, повторил Кондрат.
Однако хоть и поземный, а пожар все-таки производил свое действие: зайцы как-то, беспорядочно бегали взад и вперед, безо всякой нужды возвращаясь в соседство огня;
птицы попадали в дым и кружились, лошади оглядывались и фыркали, самый лес как бы гудел, - да и человеку становилось неловко от внезапно бьющего ему в лицо жара.
..
- Чего смотреть! - сказал вдруг Егор за моей спиной. - Поедемте.
    - Да где проехать? - спросил Кондрат.
- Возьми влево, по сухоболотью проедем.
    Мы взяли влево и проехали, хоть иногда трудненько приходилось и лошадям и телеге.
Целый день протаскались мы по Гари.
Перед вечером (заря еще не закраснелась на небе, но теня от деревьев уже легли неподвижные и длинные, и чувствовался в траве холодок,
который предшествует росе) я прилег на дорогу вблизи телеги, в которую Кондрат не спеша впрягал наевшихся лошадей, и вспомнил свои вчерашние невеселые мечтанья.
Кругом все было так же тихо, как и накануне, но не было давящего и теснящего душу бора;
на высохшем мхе, на лиловом бурьяне, на мягкой пыли дороги, на тонких стволах и чистых листочках молодых берез лежал ясный и кроткий свет уже беззнойного, невысокого солнца.
Все отдыхало, погруженное в успокоительную прохладу; ничего еще не заснуло, но уже все готовилось к целебным усыпленьям вечера и ночи.
Все, казалось, говорило человеку: "Отдохни, брат наш; дыши легко и не горюй и ты перед близким сном".
Я поднял голову и увидал на самом конце тонкой ветки одну из тех больших мух с изумрудной головкой,
длинным телом и четырьмя прозрачными крыльями, которых кокетливые французы величают "девицами", а наш бесхитростный народ прозвал "коромыслами".
Долго, более часа не отводил я от нее глаз.
Насквозь пропеченная солнцем, она не шевелилась, только изредка поворачивала головку со стороны на сторону и трепетала приподнятыми крылышками.
.. вот и все. Глядя на нее, мне вдруг показалось, что я понял жизнь природы, понял ее несомненный и явный, хотя для многих еще таинственный смысл.
Тихое я медленное одушевление, неторопливость и сдержанность ощущений и сил,
равновесие здоровья в каждом отдельном существе - вот самая ее основа, ее неизменный закон, вот на чем она стоит и держится.
Все, что выходит из-под этого уровня - кверху ли, книзу ли, все равно, - выбрасывается ею вон, как негодное.
Многие насекомые умирают, как только узнают нарушающие равновесие жизни радости любви;
больной зверь забивается в чащу и угасает там один: он как бы чувствует, что уже не имеет права ни видеть всем общего солнца, ни дышать вольным воздухом, он не имеет права жить;
а человек, которому от своей ли вины, от вины ли других пришлось худо на свете, должен по крайней мере уметь молчать.
- Ну, что ж ты, Егор! - воскликнул вдруг Кондрат, который уже успел поместиться на облучке телеги и поигрывал и перебирал вожжами, - иди садись. Чего задумался? Аль о корове все?
- О корове? О какой корове?
- повторил я и взглянул на Егора: спокойный и важный, как всегда, он действительно, казалось, задумался и глядел куда-то вдаль, в поля, уже начинавшие темнеть.
- А вы не знаете? - подхватил Кондрат, - у него сегодня ночью последняя корова околела. Не везет ему - что ты будешь делать?..
Егор сел молча на облучок, и мы поехали. "Этот умеет не жаловаться", - подумал я.


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс похожий на текст автора Лесков Н

[Assistant]
Тягчайшее оскорбление! Молодо-зелено, на всё ещё я тогда смотрел не своими глазами, а как задолбил, и рассуждение тоже было не своё, а чужое, вдолбленное, как принято.
Тебя ударили - так это бесчестие, а если ты побьёшь на отместку, - тогда ничего - тогда это тебе честь...
" Убить его, этого казака, я должен!.. зарубить его на месте!.. А я не зарубил. Теперь куда же я годен? Я битый по щеке офицер. Все, значит, для меня кончено?.
. Кинусь - заколю его! Непременно надо заколоть! Он ведь у меня честь взял, он всю карьеру мою испортил.
Убить! за это сейчас убить его! Суд оправдает или не оправдает, но честь спасена будет.
А в глубине кто-то и говорит: "Не убий!" Это я понял, кто! - Это так бог говорит: на это у меня, в душе моей, явилось удостоверение.
Такое, знаете, крепкое несомненное удостоверение, что и доказывать не надо и своротить нельзя. Бог! Он ведь старше и выше самого Сакена.
Сакен откомандует, да когда-нибудь со звездой в отставку выйдет, а бог-то веки веков будет всей вселенной командовать!
А если он мне не позволяет убить того, кто меня бил, так что мне с ним делать? Что сделать? С кем посоветуюсь?.
. Всего лучше с тем, кто сам это вынес. Иисус Христос!.. Тебя самого били?.. Тебя били, и ты простил.
.. а я что пред тобою... я червь... гадость... ничтожество! Я хочу быть твой: я простил! я твой...
Вот только плакать хочется!.. плачу и плачу!
    Люди думают, что я это от обиды, а я уже - понимаете... я уже совсем не от обиды...
    Солдаты говорят:
    - Мы его убьем!
- Что вы!.. Бог с вами!.. Нельзя человека убивать!
    Спрашиваю старшего: куда его дели?
    - Мы, - говорит, - ему руки связали и в погреб его бросили.
- Развяжите его скорее и приведите сюда.
Пошли его развязать, и вдруг дверь из погреба наотмашь распахнулась, и этот казак летит на меня прямо, как по воздуху, и, точно сноп, опять упал в ноги и вопит:
- Ваше благородие!.. я несчастный человек!..
    - Конечно, - говорю, - несчастный.
    - Что со мною сделали!..
И плачет горестно так, что даже ревёт.
    - Встань! - говорю.
    - Не могу встать, я ещё в исступлении...
    - Отчего ты в исступлении?
- Я непитущий, а меня напоили... У меня дома жена молодая и детки... и отцы старички старые... Что я наделал?..
- Кто тебя упоил?
    - Товарищи, ваше благородие, - заставили за живых и за мёртвых в перезвон пить... Я непитущий!
И рассказал, что заехали они в шинок, и стали его товарищи неволить - выпить для Светлого Христова воскресения,
в самый первый звон, - чтобы всем живым и умершим "легонько взгадалося",
- один товарищ поднёс ему чару, а другой - другую, а третью он уже сам купил и других потчевал,
а дальше не помнит, что ему пришло в голову на меня броситься, и ударить, и эполет сорвать.
Вот вам и приключение! Теперь валяется в ногах, плачет, как дитя, и весь хмель сошёл... Стонет:
- Детки мои, голубятки мои!.. Старички мои жалостные!.. женка бессчастная!..

    ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Убивается бедняга, и люди все на него смотрят, и - вижу, и им тягостно, а мне ещё более всех тяжело.
А меж тем как я немножко раздумался, сердце-то у меня уж назад пошло: рассуждать опять начинаю:
ударь он меня наедине, я и минуты бы одной не колебался - сказал бы: "Иди с миром и вперёд так не делай".
Но ведь это всё произошло при подначальных людях, которым я должен подавать первый пример...
И вдруг это слово опять меня спасительно уловляет... какой такой нам подан первый пример? Я ведь не могу же это забыть.
.. я ведь не могу же, чтобы Иисуса вспоминать, а при том ему совсем напротив над людьми делать...
"Нет, - думаю, - этого нельзя: я спутался - лучше я отстраню от себя это пока... хоть на время, а скажу только то, что надо по правилу..."
Взял в руки яйцо и хотел сказать: "Христос воскрес!"- но чувствую, что вот ведь я уже и схитрил.
Теперь я не его - я ему уж чужой стал... Я этого не хочу... не желаю от него увольняться.
А зачем же я делаю как те, кому с ним тяжело было... который говорил: "Господи, выйди от меня: я человек грешный!" Без него-то, конечно, полегче.
.. Без него, пожалуй, со всеми уживешься... ко всем подделаешься...
А я этого не хочу! Не хочу, чтобы мне легче было! Не хочу!
Я другое вспомнил... Я его не попрошу уйти, а ещё позову... Приди - ближе! и зачитал: "Христе, свете истинный, просвещаяй и освещаяй всякого человека, грядущего в мир..."
Между солдатами вдруг внимание... кто-то и повторил:
- "Всякого человека!"
- Да, - говорю, - "всякого человека, грядущего в мир", - и такой смысл придаю, что он просвещает того, кто приходит от вражды к миру.
И ещё сильнее голосом воззвал: - "Да знаменуется на нас, грешных, свет твоего лица!"
- "Да знаменуется!.. да знаменуется!" - враз, одним дыханием продохнули солдаты... Все содрогнулись... все всхлипывают... все неприступный свет узрели и к нему сунулись...
- Братцы! - говорю, - будем молчать!
    Враз все поняли.
    - Язык пусть нам отсохнет, - отвечают, - ничего не скажем.
- Ну, - я говорю, - значит, Христос воскрес! - и поцеловал первого побившего меня казака, а потом стал и с другими целоваться. "Христос воскрес!" - "Воистину воскрес!"
И вправду обнимали мы друг друга радостно. А казак всё плакал и говорил: "Я в Иерусалим пойду бога молить... священника упрошу, чтобы мне питинью наложил".
- Бог с тобой, - говорю, - ещё лучше и в Иерусалим не ходи, а только водки не пей.
- Нет, - плачет, - я, ваше благородие, и водки не буду пить и пойду к батюшке...
    - Ну, как знаешь.
Пришла смена, и мы возвратились, и я отрапортовал, что всё было благополучно, и солдаты все молчали; но случилось так, однако, что секрет наш вышел наружу.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

    На третий день праздника призывает меня к себе командир, запирается в кабинет и говорит:
- Как это вы, сменившись последний раз с караула, рапортовали, что у вас всё было благополучно, когда у вас было ужасное происшествие!
Я отвечаю:
    - Точно так, господин полковник, происшествие было нехорошее, но бог нас вразумил, и всё кончилось благополучно.
- Нижний чин оскорбил офицера и остаётся без наказания... и вы это считаете благополучным? Да у вас что же - нет, что ли, ни субординации, ни благородной гордости?
- Господин полковник, - говорю, - казак был человек непьющий и обезумел, потому что его опоили.
    - Пьянство - не оправдание!
- Я, - говорю, - не считаю за оправдание, - пьянство - пагуба, но я духу в себе не нашел доносить, чтобы за меня безрассудного человека наказывали.
Виноват, господин полковник, я простил.
- Вы не имели права прощать!
    - Очень знаю, господин полковник, не мог выдержать.
    - Вы после этого не можете более оставаться на службе.
    - Я готов выйти.
- Да; подавайте в отставку.
    - Слушаю-с.
    - Мне вас жалко, - но поступок ваш есть непозволительный. Пеняйте на себя и на того, кто вам внушил такие правила.
Мне стало от этих слов грустно, и я попросил извинения и сказал, что я пенять ни на кого не буду,
а особенно на того, кто мне внушил такие правила, потому что я взял себе эти правила из христианского учения.
Полковнику это ужасно не понравилось.
- Что, - говорит, - вы мне с христианством! - ведь я не богатый купец и не барыня. Я ни на колокола не могу жертвовать, ни ковров вышивать не умею, а я с вас службу требую.
Военный человек должен почерпать христианские правила из своей присяги, а если вы чего-нибудь не умели согласовать, так вы могли на всё получить совет от священника.
И вам должно быть очень стыдно, что казак, который вас прибил, лучше знал, что надо делать: он явился и открыл свою совесть священнику! Его это одно и спасло, а не ваше прощение.
Дмитрий Ерофеич простил его не для вас, а для священника, а солдаты все, которые были с вами в карауле, будут раскассированы. Вот чем ваше христианство для них кончилось.
А вы сами пожалуйте к Сакену; он сам с вами поговорит - ему и рассказывайте про христианство: он церковное писание все равно как военный устав знает.
А все, извините, о вас того мнения, что вы, извините, получив пощёчину, изволили прощать единственно с тем, чтобы это бесчестие вам не помешало на службе остаться.
.. Нельзя! Ваши товарищи с вами служить не желают.
Это мне, по тогдашней моей молодости, показалось жестоко и обидно.
- Слушаю-с, - говорю, - господин полковник, я пойду к графу Сакену и доложу всё, как дело было, и объясню, чему я подчинился - всё доложу по совести. Может быть, он иначе взглянет.
Командир рукой махнул.
- Говорите что хотите, но знайте, что вам ничто не поможет.
Сакен церковные уставы знает - это правда, но, однако, он всё-таки пока ещё исполняет военные. Он ещё в архиереи не постригся.
Тогда между военными ходили разные нелепые слухи о Сакене: одни говорили, будто он имеет видения и знает от ангела - когда надо начинать бой;
другие рассказывали вещи ещё более чудные, а полковой казначей, имевший большой круг знакомства с купцами, уверял, будто Филарет московский говорил графу Протасову:
"Если я умру, то Боже вас сохрани, не делайте обер-прокурором Муравьёва, а митрополитом московским - киевского ректора (Иннокентия Борисова).
Они только хороши кажутся, а хорошо не сделают; а вы ставьте на своё место Сакена, а на моё - самого смирного монаха. Иначе я вам в тёмном блеске являться стану".
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Я тогда ни за что не хотел, чтобы Сакен допускал, будто я простил и скрыл полученную мною пощёчину из-за того, чтобы мне можно было на службе оставаться.
Ужасная глупость! Не всё ли это равно? Теперь это кажется смешно, а в тогдашнем диком состоянии я в самом деле полагал немножко свою честь в таких пустяках, как постороннее мнение.
.. Ночей не спал: одну ночь в карауле не спал, а потом три ночи не спал от волнения.
. Обидно было, что товарищи обо мне нехорошо думают и что Сакен обо мне нехорошо думает! Надо, видите, так, чтобы все о нас хорошо думали!..
Опять из-за этого всю ночь не спал и на другой день встал рано и являюсь утром в сакенскую приёмную. Там был только ещё один аудитор, а потом и другие стали собираться.
Жужжат между собою потихонечку, а у меня знакомых нет - я молчу и чувствую, что сон меня клонит, - совсем некстати. А глаза так и слипаются.
И долго я тут со всеми вместе ожидал Сакена, потому что он в этот день, как нарочно, не выходил: всё у себя в спальне перед чудотворной иконой молился.
Он ведь был страшно богомолен: непременно каждый день читал утренние и вечерние молитвы и три акафиста, а то иногда зайдется до бесконечности.
Случалось, до того уставал на коленях стоять, что даже падал и на ковре ничком лежал, а всё молился.
Мешать ему или как-нибудь перебить молитву считалось - боже сохрани!
На это, кажется, даже при штурме никто бы не отважился, потому что помешать ему - всё равно что дитя разбудить, когда оно не выспалось.
Начнет кукситься и капризничать, и тогда его ничем не успокоишь.
Адъютанты у него это знали, - иные и сами тоже были богомолы - другие притворялись. Он не разбирал и всех таких любил и поощрял.
Как только, бывало, он покажется, штабные сейчас различали, если он намолился,
и тогда в хорошем расположении, и все бумаги несли, потому что, намолившись, он добр и тогда всё подпишет.
На мою долю как раз такое счастие и досталось: как Сакен вышел ко всем в приемную, так один опытный говорит мне:
- Вы хорошо потали; нынче его обо всём можно просить; он теперь намолившись.
    Я полюбопытствовал:
    - Почему это заметно?
Опытный отвечает:
    - Разве не видите - у него колени белеются, и над бровями светлые пятнышки... как будто свет сияет... Значит, будет ласковый.
Я сияния над бровями не отличил, а панталоны у него на коленях действительно были побелевши.
Со всеми он переговорил и всех отпустил, а меня оставил на самый послед и велел за собою в кабинет идти.
"Ну, - думаю, - тут будет развязка". И сон прошёл.

    ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
В кабинете у него большая икона в дорогой ризе, на особом возвышении, и трисоставная лампада в три огня горит.
Сакен прежде всего подошёл к иконе, перекрестился и поклонился в землю, а потом обернулся ко мне и говорит:
- Ваш полковой командир за вас заступается. Он вас даже хвалит - говорит, что вы были хороший офицер, но я не могу, чтобы вас оставить на службе!
Я отвечаю, что я об этом и не прошу.
    - Не просите! Почему же не просите?
    - Я знаю, что это нельзя, и не прошу о невозможном.
- Вы горды!
    - Никак нет.
    - Почему же вы так говорите - "о невозможном?" Французский дух! гордость! У бога всё возможно! Гордость!
- Во мне нет гордости.
- Вздор!.. Я вижу. Всё французская болезнь!.. своеволие!.. Хотите всё по-своему сделать!.. Но вас я действительно оставить не могу.
Надо мною тоже выше начальство есть... Эта ваша вольнодумная выходка может дойти до государя... Что это вам пришла за фантазия!..
- Казак, - говорю, - по дурному примеру напился пьян до безумия и ударил меня без всякого сознания.
- А вы ему это простили?
    - Да, я не мог не простить!..
    - На каком же основании?
    - Так, по влиянию сердца.
- Гм!.. сердце!.. На службе прежде всего долг службы, а не сердце... Вы по крайней мере раскаиваетесь?
    - Я не мог иначе.
    - Значит, даже и не каетесь?
- Нет.
    - И не жалеете?
    - О нём я жалею, а о себе нет.
    - И ещё бы во второй раз, пожалуй, простили?
    - Во второй раз, я думаю, даже легче будет.
- Вон как!.. вон как у нас!.. солдат его по одной щеке ударил, а он ещё другую готов подставить.
Я подумал: "Цыц! не смей этим шутить!" - и молча посмотрел на него с таковым выражением.
Он как бы смутился, но опять по-генеральски напетушился и задает:
    - А где же у вас гордость?
- Я сейчас имел честь вам доложить, что у меня нет гордости.
    - Вы дворянин?
    - Я из дворян.
- И что же, этой... noblesse oblige... {благородное происхождение обязывает (франц.)} дворянской гордости у вас тоже нет?
    - Тоже нет.
    - Дворянин без всякой гордости?
Я молчал, а сам думал:
    "Ну да, ну да: дворянин, и без всякой гордости, - ну что же ты со мной поделаешь?"
    А он не отстает - говорит:


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «technical hex pattern».

[Assistant] :root{--bg:#0b1120;--fg:#e5edf5;--card:#111827;--acc:#22d3ee;--muted:#94a3b8}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.65 ui-sans-serif,system-ui,sans-serif;background-image:radial-gradient(circle at 1px 1px,#ffffff10 1px,transparent 0);background-size:22px 22px}header,main,section,article,form,table,blockquote,pre{max-width:48rem;margin:1rem auto;padding:1rem 1.1rem;background:var(--card);border:1px solid #334155;border-radius:.55rem}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;margin:0 0 .9rem}h1,h2,h3{margin:0 0 .55rem;line-height:1.2;font-weight:700}p,ul,table{margin:.55rem 0}a,button{color:var(--acc);text-decoration:none}a:hover,button:hover{text-decoration:underline}button,input{background:#0f172a;color:var(--fg);border:1px solid #475569;border-radius:.4rem;padding:.55rem .7rem}small,time,abbr,data,code,kbd,samp,var,cite,q,mark,ins,del{color:var(--muted)}pre,code,kbd,samp{font-family:ui-monospace,monospace}input:focus,button:focus,a:focus{outline:2px solid var(--acc);outline-offset:2px}


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай текс похожий на текст автора Никитин И

[Assistant]
Куда же мне деться теперь, бесприютной?
    Невестке что скажешь - начнет голосить,
    Не то - сложит руки, и горя ей мало;
Старик только ест да лежит на печи.
    А вот и от сына почету не стало, -
    Живи - сокрушайся, терпи да молчи!
    Ах, царь мой небесный! Да это под старость
Хоть руки пришлось на себя наложить!
    Взрастила, взлелеяла сына на радость,
    Он мать-то уж скоро не станет кормить!"
- "Неправда! я пб смерть кормить тебя буду!
    Я лучше зипун свой последний продам,
    Пойду в кабалу, а тебя не забуду
    И крошку с тобой разделю пополам!
Ты мною болела, под сердцем носила
    Меня, и твоим молоком я вспоен.
    Сызмала меня ты к добру приучила, -
    И вот тебе честь и земной мой поклон...
Да чем же невестка тебе помешала?
    За что на жену-то мою нападать?"
    - "Гляди ты, беспутный, пока я ее встала, -
Я скоро заставлю тебя замолчать!.."
    - "На, бей меня, матушка! бей, чтоб от боли
    Я плакал и выплакал горе мое!
    Эхма! не далось мне таланта и доли!
Когда ж пропадешь тыг худое житье?"
    - "Вот дело-то! жизнь тебе стала постыла!
    Ты вздумал вино-то от этого пить?
Так вот же тебе!.."
    И старуха вскочила
    И кинулась палкою сына учить.
    Невестка к ней броситься с лавки хотела,
Но только что вскрикнула: "Сжалься хоть раз!" -
    И вдруг пошатнулась назад, побледнела,
    И на пол упала.
    "Помилуй ты нас,
    Царица небесная, мать пресвятая!
Ах, батюшки! - где тут вода-то была?
    Что это с тобою, моя золотая?" -
    Над бабой свекровь голосить начала.
    "Ну, матушка, бог тебе будет судьею!.." -
Сын тихо промолвил и сам зарыдал.
    "Чай, плачут?.. Аль ветер шумит за стеною? -
    Проснувшись, старик на печи рассуждал. -
Не слышу... Знать, сын о жене все горюет;
    У ней эта порча, тут можно понять,
    Старуха не смыслит, свое мне толкуем
    А нет, чтобы знахаря к бабе позвать".
Октябрь 185,

    БОБЫЛЬ

    Посвящается Н. В. Кукольнику

    Дай взгляну веселей:
    Дума не помога.
    Для меня ль, бобыля,
Всюду не дорога!
    Без избы - я пригрет,
    Сокол - без наряда,
    Без казны - мне почет,
    Умирать не надо!
    В чистом поле идешь -
    Ветерок встречает,
Забегает вперед,
    Стежки подметает.
    Рожь стоит по бокам,
    Отдает поклоны;
    Ляжешь спать - под тобой
    Постлан шелк зеленый;
Звезды смотрят в глаза;
    Белый день настанет -
    Умывает pocat
    Солнышко румянит.
    На людей поглядишь -
    Право, смех и горе!
Целый век им труды
    На дворе и в поле.
    А тут вот молодец:
    За сохой не ходит -
    Да привет, и хлеб-соль,
    И приют находит.
Ну, а нечего есть -
    Стянешь пояс крепче,
    Волосами тряхнешь -
    Вот оно и легче.
    А не то - к богачам:
    Им работник нужен;
Помолотишь денек -
    Вот тебе и ужин.
    Уж зато, коли есть
    Зипунишка новый,
    На ногах сапоги,
    В кошельке целковый -
    И раздумье прошло,
И тоска пропала;
    Сторонись, богачи:
    Бедность загуляла!
    Как взойдешь в хоровод
    Да начнешь там пляску,
    При вечерней заре,
С присвистом вприсядку, -
    Бабы, девки глядят,
    Стукают котами,
    Парни нехотя в лад
    Шевелят плечами.
    Вот на старости лет
Кто-то меня вспомнит, -
    Приглядит за больным,
    Мертвого схоронит?
    Да бобыль-сирота
    Ничего не просит;
    Над могилой его
Буря поголосит,
    Окропит ее дождь
    Чистою слезою,
    Принакроет весна
    Шелковой травою.

    Октябрь 185,

    РАССКАЗ ЯМЩИКА
Век жить - увидишь и худо порою.
    Жаль, что вот темно, а то из окна
    Я показал бы тебе: за рекою
    Есть у нас тут деревенька одна.
Там живет барин. Господь его знает,
    Этакой умница, братец ты мой,
    Ну, а теперь ни за что пропадает.
    Раз он немножко размолвил с женой!
Барыня сделала что-то не ладно, -
    Муж сгоряча-то ее побранил.
    Правду сказать, ведь оно и досадно!
    Он без ума ее, слышно, любил.
Та - дело барское, знаешь, обидно -
    К матушке нежной отправилась в дом
    Да сиротою прикинулась, видно, -
    С год и жила со старухой вдвоем.
Только и тут она что-то... да это
    Дело не наше, я сам не видал...
    Барин-ат сох; иногда до рассвета
    С горя и глаз, говорят, не смыкал.
Всё, вишь, грустил да жены дожидался,
    Ей поклониться он сам не хотел;
    Ну, а потом в путь-дорогу собрался,
    Нанял меня и к жене полетел.
Как помирился он с нею, не знаю,
    Барыня что-то сердита была...
    Сам-ат я, братец ты мой, помекаю -
    Мать поневоле ее прогнала.
Вот мы поехали. Вижу - ласкает
    Барин жену: то в глаза ей глядит,
    То, знаешь, ноги ковром укрывает,
    То этак ласково с ней говорит, -
Ну, а жена дожимает плечами,
    В сторону смотрит - ни слова в ответ...
    Он и пристал к ней почти со слезами:
    "Или в тебе и души, дескать, нет?
Я, дескать, всё забываю, прощаю...
    Так же люблю тебя, милый мой друг..."
    Тут она молвила что-то - не знаю,
    И покатилася со смеху вдруг...
Барин притих. Уж и зло меня взяло!
    Я как хвачу коренного кнутом...
    После одумался - совестно стало:
    Тройка шла на гору, шла-то с трудом;
Конь головой обернулся немного,
    Этак глядит на меня, всё глядит...
    "Ну, мол, ступай уж своею дорогой.
    Грех мой на барыне, видно, лежит..."
Вот мы... о чем, бишк, я речь вел сначала?
    Да, - я сказалj что тут барин притих.
    Вот мы и едем. Уж ночь наступала.
Я приударил лошадок лихих.
    Въехали в город... Эхма! Забываю,
    Чей это двор, где коней я кормил?
    Двор-то мощеный... постой, вспоминаю...
Нет, провались он, совсем позабыл!
    Ну, ночевали. Заря занималась...
    Барин проснулся - глядь: барыни нет!
    Кинулись шарить-искать, - не сыскалась;
Только нашли у ворот один след, -
    Кто-то, знать, был с подрезными санями...
    Мы тут в погоню... Уж день рассветал;
Верст этак семь пролетели полями -
    След неизвестно куда и пропал.
    Мы завернули в село, да в другое -
    Нет нигде слуху; а барин сидит,
Руки ломает. Лицо-то больное,
    Сам-ат озяб; словно лист весь дрожит...
    Что мне с ним делать? Проехал немного
    И говорю ему: "Следу, мол, нет;
Этой вот, что ли, держать нам дорогой?*
    Он и понес чепуху мне в ответ.
    Сердце мое облилось тогда кровью!
    "Эх, погубил, мол, сердечный ты мой,
Жизнь и здоровье горячей любовью!"
    Ну и привез его к ночи домой.
    Жаль горемычного! Вчуже сгрустнется:
    В год он согнулся и весь, поседел.
Нынче над ним уж и дворня смеется:
    "Барин-ат наш, мол, совсем одурел..."
    Дивно мне! Как он жену не забудет!
Нет вот, поди! коротает свой век!
    Хлеба не ест, все по ней, вишь, тоскует...
    Этакой, братец ты мойг человек!

    1 ноября 185,

    УТРО
Звезды меркнут и гаснут. В огне облака.
    Белый пар по лугам расстилается.
    По зеркальной воде, по кудрям лозняка
    От зари алый свет разливается.
Дремлет чуткий камыш. Тишь - безлюдье
    вокруг.
    Чуть приметна тропинка росистая.
    Куст заденешь плечом - на лицо тебе вдруг
С листьев брызнет роса серебристая.
    Потянул ветерок, воду морщит-рябит.
    Пронеслись утки с шумом и скрылися.
    Далеко-далеко колокольчик звенит.
Рыбаки в шалаше пробудилися,
    Сняли сети с шестов, весла к лодкам несут...
    А восток все горит-разгорается.
    Птички солнышка ждут, птички песни поют,
И стоит себе лес, улыбается.
    Вот и солнце встает, из-за пашен блестит,
    За морями ночлег свой покинуло,
    На поля, на луга, на макушки ракит
Золотыми потоками хлынуло.
    Едет пахарь с сохой, едет - песню поет;
    По плечу молодцу все тяжелое...
    Не боли ты, душа! отдохни от забот!
Здравствуй, солнце да утро веселое!

    16 ноября 1854 январь 1855

    ВСТРЕЧА ЗИМЫ

    Поутру вчера дождь
    В стекла окон стучал,
Над, землею туман
    Облаками вставал.
    Веял холод в лицо
    От угрюмых небес,
    И, бог знает о чем,
    Плакал сумрачный лес.
В полдень дождь перестал,
    И, что белый пушок,
    На осеннюю грязь
    Начал падать снежок.
    Ночь прошла. Рассвело.
    Нет нища облачка.
Воздух легок и чист,
    И замерзла река.
    На дворах и домах
    Снег лежит полотном
    И от солнца блестит
    Разноцветным огнем.
    На безлюдный простор
Побелевших полей
    Смотрит весело лес
    Из-под черных кудре,
    Словно рад он чему, -
    И на ветках берез,
    Как алмазы, горят
Капли сдержанных слез.
    Здравствуй, гостья-зима!
    Просим милости к нам
    Песни севера петь
    По лесам и степям.
    Есть раздолье у нас, -
Где угодно гуляй;
    Строй мосты по рекам
    И ковры расстилай.
    Нам не стать привыкать, -
    Пусть мороз твой трещит:
    Наша русская кровь
На морозе горит!
    Искони уж таков
    Православный народ:
    Летом, смотришь, жара -
    В полушубке идет;
    Жгучий холод пахнул -
Все равно для него:
    По колени в снегу,
    Говорит: "Ничего!"
    В чистом поле метель
    И крутит, и мутит, -
    Наш степной мужичок
Едет в санках, кряхтит:
    "Ну, соколики, ну!
    Выносите, дружки!"
    Сам сидит и поет:
    "Не белы-то снежки!.."
    Да и нам ли подчас
Смерть не встретить шутЯ,
    Если к бурям у нас
    Привыкает дитя?
    Когда мать в колыбель
    На ночь сына кладем
    Под окном для него
Песни вьюга поет.
    И разгул непогод
    С ранних лет ему люб,
    И растет богатырь,
    Что под бурями дуб.
    Рассыпай же, зима,
До весны золотой
    Серебро по полям
    Нашей Руси святой!
    И случится ли, к нам
    Гость незваный придет
    И за наше добро
    С нами спор заведет -
Уж прими ты его
    На сторонке чужой,
    Хмельный пир приготовь,
    Гостю песню пропой;
    Для постели ему
    Белый пух припаси
И метелью засыпь
    Его след на Руси!

    20 ноября 185,

    * * *

    Воздадим хвалу Русской земле.

    (Сказание о Мамаевом побоище)
Уж как был молодец -
    Илья Муромец,
    Сидел сиднем Илья
    Ровно тридцать лет,
    На тугой лук стрелы
    Не накладывал,
    Богатырской руки
Не показывал.
    Как проведал он туту
    Долго сидючи,
    О лихом Соловьел
    О разбойникег
    Снарядил в путь коня:
    Его первый скок -
Был пять верст, а другой -
    Пропал из виду.
    По коню был седок, -
    К князю в Киев-град
    Он привез Соловья
    В тороках живьем.
Вот таков-то народ
    Руси-матушки!
    Он без нужды не вдруг
    С места тронется;
    Не привык богатырь
    Силой хвастаться,
    Щеголять удальством.
Умом-разумом.
    Уж зато кто на брань
    Сам напросится,.
    За живое его
    Тронет не в пору, -
    Прочь раздумье и лень!
После отдыха
    Он, как буря, встает
    Против недруга!
    И поднимется клич
    С отголосками,
    Словно гром загремит
    С перекатами.
И за тысячи верст
    Люд откликнется.
    И пойдет по Руси
    Гул без умолку.
    Тогда всё трын-трава
    Бойцу смелому:
    На куски его режь, -
Не поморщится.
    Эх, родимая мать,
    Русь-кормшшца!
    Не пришлось тебе знать
    Неги-роскоши!
    Под грозой ты росла
    Да под вьюгами,
Буйный ветер тебя
    Убаюкивал,
    Умывал белый снег
    Лицо полное,
    Холод щеки твои
    Подрумянивал.
    Много видела ты
    Нужды смолоду,
Часто с злыми людьми
    |На смерть билася.
    То не служба была,
    Только службишка;
    Вот теперь сослужи
    Службу крепкую.
Видишь: тучи несут
    Гром и молнию,
    При морях города
    Загораются.
    Все друзья твои врозь
    Порассыпались,
    Ты одна под грозой...
Стой, Русь-матушка!
    Не дадут тебе пасть
    Дети-соколы.
    Встань, послушай их клич
    Да порадуйся...
    "Для тебя - всё добро,
    Платье ценное
Наших жен, кровь и жизнь -
    Всё для матери".
    Пронесет бог грозу,
    Взглянет солнышко,
    Шире прежнего, Русь,
    Ты раздвинешься!
Будет имя твое
    Людям памятно,
    Пока миру стоять
    Богом сужено.
    И уж много могил
    Наших недругов
    Порастет на Руси
    Травой дикою!
8 декабря 185,

    ВНЕЗАПНОЕ ГОРЕ

    Вот и осень пришла. Убран хлеб золотой,
    Все гумно у соседа завалено...
    У меня только смотрит оно сиротой, -
Ничего-то на нем не поставлено!
    А уж я ль свою силу для пашни жалел,
    Был ленив за любимой работою,
    Иль как надо удобрить ее не умел,
Или начал посев не с охотою?
    А уж я ли кормилице - теплой весне -
    Не был рад и обычая старого
    Не держался - для гостьи с людьми наравне
Не затеплил свечу воску ярого!..
    День и ночь всё я думал: авось, мол, дождусь!
    Стану осенью рожь обмолачивать, -
Все, глядишь, на одежду детишкам собьюсь
    И оброк буду в пору уплачивать.
    Не дозрела моя колосистая рожь,
    Крупным градом до корня побитая!..
Уж когда же ты, радость, на двор мой войдешь?
    Охд беда ты моя непокрытая!
    Посидят, верно, детки без хлеба зимой,
    Без одежды натерпятся холоду...
Привыкайте, родимые, к доле худой!
    Закаляйтесь в кручинушке смолоду!
    Всем не стать пировать... К горьким горе идет,
С ними всюду как друг уживается,
    С ними сеет и жнет, с ними песни цоет,
    Когда грудь по частям разрывается!..

    16 декабря 185,
РАССКАЗ КРЕСТЬЯНКИ

    Ох, много, мои матушки,
    И слез я пролила,
    И знала горя горького,
    И нужд перенесла!
    Тут бог послал безвременье -
Овин у нас сгорел,
    Тут, эдак через полгода!
    Вдруг муж мой заболел.
    Пора была рабочая - И кинуть жаль его,
    И в поле-то не y6paно,
Как надо, ничего,
    А там детишки малые, -
    Хлопочешь день-деньской,
    Разломит все суставчики
    Ночною-то порой.
    Раз в поле я работаю -
Жара, терпеть невмочь,
    Напиться-то мне нечего...
    Пока настала ночь,
    Уж так я утомилася -
    Не подыму руки.
    Щемит мое сердечушко
И ноет от тоски.
    Ох, ну-ка, мол, проведаю
    Больного я пойду;
    Пришла, а он, касатик мой,
    Уж мечется в бреду.
Теленок был на привязи -
    Покромку оборвал
    И всю солому кой-куда
    В избе поразбрыкал.
    Сынишка перепуганный
    Сидит, кричит в углу,
А дочь грудная ползает
    И плачет на полу.
    Я на нее как глянула -
    Едва не обмерла!
    Взяла бедняжку на руки
    Да к мужу подошла.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «flowing fabric layout».

[Assistant]
:root{--bg:#f7f3ee;--fg:#4b5563;--card:#fffdf9;--acc:#7c8b7a;--muted:#d9d3ca}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:16px/1.55 ui-sans-serif,sans-serif}
body>*{max-width:48rem;margin:auto;padding:1rem}
header,main section{background:var(--card);border:1px solid var(--muted);border-radius:1.5rem;box-shadow:0 1px 3px #0000000d}
header nav,form{display:flex;flex-wrap:wrap;gap:.75rem;align-items:center}h1,h2{margin:0 0 .6rem;color:#1f2937;letter-spacing:-.02em}h1{font-size:clamp(2rem,6vw,3.5rem)}#overview h2{font-size:clamp(3rem,10vw,5rem);line-height:.9}p,ul,table,details{margin:.4rem 0 0}
a,button{color:#fff;background:var(--acc);text-decoration:none;border:0;border-radius:999px;padding:.65rem 1rem;display:inline-block}nav a{background:transparent;color:var(--fg);border:1px solid var(--muted)}input,textarea,button{font:inherit}input,textarea{flex:1 1 12rem;min-width:0;padding:.7rem .9rem;border:1px solid var(--muted);border-radius:1rem;background:#fff;color:inherit}table{width:100%;border-collapse:collapse}th,td{text-align:left;padding:.55rem;border-top:1px solid var(--muted)}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «ogre wedding».

[Assistant]
:root{--bg:#1b1a15;--fg:#e7dfcb;--card:#2a281f;--acc:#b79a52;--muted:#a79c84}
*{box-sizing:border-box}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif}#health-tracker{max-width:52rem;margin:auto;padding:1rem}
header,section,form,table,details{background:var(--card);border:1px solid #4a4330;border-radius:1rem}header,section{padding:1rem;margin:0 0 1rem}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;margin:0 0 .75rem}nav a,button{display:inline-block;padding:.45rem .8rem;border:1px solid var(--acc);border-radius:999px;color:var(--fg);text-decoration:none;background:#242117}button{cursor:pointer}button:hover,a:hover{color:var(--acc)}
h1,h2,caption,summary{font-family:ui-serif,serif;color:#f1e8d2;letter-spacing:.02em;margin:.1rem 0 .7rem}h1{font-size:2rem}h2{font-size:1.1rem}p,li,td,th,data,meter,progress{color:var(--muted)}table,form,ul{width:100%}table{border-collapse:collapse}th,td{padding:.45rem;border-top:1px solid #433d2d;text-align:left}
input,select,textarea{width:100%;margin:.35rem 0;padding:.55rem .7rem;border:1px solid #5a5138;border-radius:.8rem;background:#1f1d17;color:var(--fg)}textarea{resize:vertical}ul{padding-left:1.1rem}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «fluid soft gradient backdrop».


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User]
Что не так с этим кодом? Исправь и выведи готовый рабочий вариант.

```
.form { max-width: 420px; margin: 0 auto; display: flex; flex-direction: column; gap: 14px; }
.form label { font-weight: 600; font-size: 0.95rem; }
.form input, .form textarea { padding: 10px 12px; border: 1px solid #d1d5db; border-radius: 8px; font: inherit; }
.form input:focus, .form textarea:focus { outline: 2px solid #2563eb; outline-offset: 1px;
.form .error { color: #dc2626; font-size: 0.85rem; }
```

[Assistant]
.form { max-width: 420px; margin: 0 auto; display: flex; flex-direction: column; gap: 14px; }
.form label { font-weight: 600; font-size: 0.95rem; }
.form input, .form textarea { padding: 10px 12px; border: 1px solid #d1d5db; border-radius: 8px; font: inherit; }
.form input:focus, .form textarea:focus { outline: 2px solid #2563eb; outline-offset: 1px; }
.form .error { color: #dc2626; font-size: 0.85rem; }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «modular machinery interface».


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для форма обратной связи.

[Assistant]
.form { max-width: 420px; margin: 0 auto; display: flex; flex-direction: column; gap: 14px; }
.form label { font-weight: 600; font-size: 0.95rem; }
.form input, .form textarea { padding: 10px 12px; border: 1px solid #d1d5db; border-radius: 8px; font: inherit; }
.form input:focus, .form textarea:focus { outline: 2px solid #2563eb; outline-offset: 1px; }
.form .error { color: #dc2626; font-size: 0.85rem; }


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Напиши текс похожий на текст автора Ключевский В

[Assistant]
Ключевский В. О.

    Курс русской истории.
В первый том Сочинений В. О. Ключевского вошли двадцать лекций «Курса русской истории», являвшегося вершиной его научного творчества.
В них освещены вопросы исторической методологии автора, план курса, основные элементы его концепции и общей периодизации русской истории.
Автор уде лил большое внимание географии страны и значению природных условий в ис тории ее народа.
Повествование охватывает древнейший период русской ис тории по «удельные века» и завершается XIV веком.
ЛЕКЦИЯ I
i-l Текст, добавленный автором при подготовке первого издания, вместо текста, имевшегося в литографии:
«Я начинаю общий курс истории России и в настоящем году изложу его первую половину до конца шестнадцатого сто- летия, т.
е. до пресечения старой московской династии и Калитина племе- ни.
Изложению этого курса я предпошлю несколько общих мыслей о цели и приемах предстоящей нам работы.
Предпринимая изложение истории России, прежде всего надо решить воп- рос: какую цель может иметь изучение местной истории?
Цель эта двоякая: во-первых, чисто научная, а во-вторых, прикладная, практическая.
Та и другая должна быть выведена из общей задачи исторического изучения.
Итак, какую научную цель можно поставить изучению истории одной ка- кой-либо страны, одного какого-либо народа?
Цель эта, очевидно, должна быть та же, к какой направлено изучение общей истории человечества.
Задача каждой науки заключается в познании происхождения и свойств изучаемого предмета». 2-2 раздел лекции значительно переработан при подготовке курса ко второму изданию (1906 г.
). з-з Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
^ Текст, добавленный автором во второе издание вместо текста, имевшегося в первом издании:
«Но подобное разделение труда допускается и в такой ос- торожной отрасли знания, как биология:
строение органических тел, свойства и функции их органов удобнее изучаются на отдельных особях, да- же по оторванным частицам органического вещества;
каплю крови или хобот мухи кладут под микроскоп.
Рост всего организма познается по совокупнос- ти отправлений всех его органов, а строение его-по отдельным частицам или клеточкам.
И в историческом изучении с помощью усиленного наблюде- ния, сосредоточенного на ограниченном пространстве, можно яснее разгля- деть наблюдаемый предмет.
Однако есть ли это разделение труда-простое методологическое удобство, или оно имеет и дидактическое оправдание?
Начнем ответ на этот вопрос другим вопросом: какой умственный интерес руководит нами, когда мы на протяжении веков наблюдаем
КОММЕНТАРИИ КОММЕНТАРИИ
медленные и нетвердые, иногда ошибочные совместные шаги людей по пути своего усовершенствования?» ^Ключевский В. О.
Курс русской истории. 1 изд. Ч. 1. М., 1904. С. 6. ]. 5-5 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
6-6 Текст, добавленный автором во второе издание, вместо текста, имевшегося в первом издании:
«Эти сочетания и вызывали наружу чрез общества, подпа- давшие под их действие, те или другие свойства человечества, раскрывали его природу с разных сторон.
Итак, всеобщая история создавалась, по крайней мере доселе, не сово- купной жизнью всего человечества,
существовавшего в известное время, и не однообразным взаимодействием всех сил и условий человеческой жизни,
а отдельными народами или группами немногих народов, преемственно сменяв- шимися, при разнообразном местном и временном подборе сил и условий, нигде более не повторявшемся.
Эта непрерывная смена народов на истори- ческой сцене, этот вечно изменяющийся подбор исторических сил и условий может показаться игрой случайностей,
лишающей историческую жизнь всякой планомерности и закономерности.
На что может пригодиться изучение исто- рических сочетаний и положений, когда-то и для чего-то сложившихся в той или другой стране, нигде более непредвидимых?
Правда, пока наука многого не умеет еще объяснить в превратностях человеческих судеб.
Но историчес- кие явления, в которых вскрываются и развиваются силы и свойства челове- ческой природы,
доступны изучению, и если в их возникновении многое ос- тается для нас неясным или кажется случайным,
то их действие на склад человеческой жизни носит характер закономерного, необходимого отношения или достаточного основания.
Мы наблюдаем строение человеческих обществ, действие сил, над ними работающих, соотношение элементов, их составляю- щих, условия,
направляющие их взаимодействие, и при этом замечаем, что все эти условия и соотношения запечатлены местным характером и вне дан- ного места неповторимы.
Причинная связь исторических явлений, пре- емственность культур и цивилизаций дает возможность связать их на протя- жении тысячелетий в последовательный процесс развития человечества.
Но чтобы найти и понять скрытые пружины, движущие этот общий культурно-ис- торический процесс,
надобно на время оторваться от него и сосредоточить внимание на частичных местных строениях, представляемых жизнью того или другого народа.
Итак, отдельное изучение местной истории имеет свою задачу, которая дает ему научное оправдание, потому что соответствует законам строения человеческих обществ.
Как же строится человеческое общежитие?» {. Клю- чевский В. О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 8,9].
7-7 Текст, добавлен- ный автором при подготовке первого издания.
8-8 Текст, добавленный авто- ром при подготовке первого издания, вместо текста, имевшегося в литогра- фии:
«Но человеческий дух проявляется в истории в двух видах или конк- ретных формах».
9-9 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
io-io Текст, добавленный автором при подготовке первого изда- ния, вместо текста, имевшегося в литографии:
«Это те простейшие стихии, которые найдем в каждом людском союзе, анализируя его состав, те тончай- шие связи,
которыми держится человеческое общежитие и благодаря которым случайные и разнохарактерные людские единицы с мимолетным существованием сплачиваются в стройные и плотные общества,
живущие целые века.
Эти эле- менты-язык, кровь или кровное родство, мысль, знание, чувство, обычай, право, порядок, труд и капитал и т.п.
Каждый из этих элементов имеет свою долю участия в создании и развитии человеческих союзов;
все эти элементы присутствуют везде, в каждом обществе, но общества, создаваемые ими в разные времена и в различных местах, не похожи друг на друга».
11-11 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания. 12-12 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
13-13 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания, вместо текста литографии, содержащего иной фактический материал.
14-14 Далее в первом издании следовал текст, опущенный автором при подготовке второго издания:
«Природа и взаимодействие элементов общежи- тия, как они проявлялись в исторически слагавшихся обществах, - таков ос- новной предмет исторической социологии.
Эти общества-все различные мест- ные сочетания и положения общественных элементов.
Следовательно, чем больше изучим мы таких местных сочетаний, тем всестороннее узнаем свойства и действия разных общественных элементов и проявляемых ими ис- торических сил,
тем полнее раскроется перед нами природа каждого и каж- дой из них.
С другой стороны, изучая происхождение того или другого со- четания исторических сил и общественных элементов,
мы узнаем, при каких условиях устанавливается то или другое отношение между ними, т.
е. при каких условиях известный элемент или сила выступает той или другой сто- роной своей природы.
Значит, посредством изучения местной истории мы познаем не только природу людского общежития, но и законы его движения, так сказать, его механику,
познаем, при каких условиях известный элемент его двигает человечество вперед по пути мирового прогресса и когда за- держивает его движение,
когда, например, капитал убивает свободу труда, не усиливая его производительности, и когда, наоборот, помогает труду стать более производительным, не порабощая его.
Таким образом из науки о том, как строится человеческое общежитие,
может со временем-и это будет торжеством исторической науки-выработаться и прикладная часть ее-наука о том, как наилучше строить его-это общежитие» {Ключевский В.
О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 17 ср.: С. 39 настоящего издания]. 15-15 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания, на основе перередактированного текста литографии.
16-16 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания. ЛЕКЦИЯ II 1-1 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
2х-2х Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
2а-2а Текст, добавленный автором при подготовке четвертого издания (1911 г.).
з-з Текст, добавленный автором при подготовке первого издания. 4-4 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
5-5 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
6-6 Уточнение, вне- сенное автором при иод готовке первого издания, вместо текста литогра- фии:
«Приблизительно с конца XII века…» 7-7 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
8-8 Текст, добавленный автором при под- готовке первого издания. 9-9 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
io-io Текст, добавленный автором при подготовке первого издания. ii-ii Текст, добавленный автором при подготовке первого изда- ния.
12-12 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания. 13-13 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания.
Сохра- нился набросок введения к литографии, сделанный в 1895 г.
и относящийся к вопросам, рассматриваемым в XI лекции:
«Ход и качество народной жизни зависят от направления и характера народного исторического труда, от то- го употребления,
какое народ по условиям своего положения делает из сво- их сил и средств,
данных ему географической и исторической его обстанов- кой, природой его страны и его международным соседством.
Каждому народу предстоит исполнить две работы, которые
КОММЕНТАРИИ КОММЕНТАРИИ
составляют существенное содержание его истории и между которыми каж- дое лицо из народа делит свои житейские усилия.
Одну часть этих усилий оно несет на общее благо,
на выработку политических и экономических средств для беспрепятственной и справедливой установки общественных от- ношений, людского общежития-словом,
для упрочения внешней безопасности и внутреннего благоустройства, а другая часть удерживается лицом для своих частных потребностей,
для устройства своего личного существования, для развития своих умственных и нравственных сил.
Для нормального полного и стройного хода народной жизни требуется известная соразмерность усилий, обращаемых народом на обе работы, и на устроение общества, и на развитие личности;
без этой соразмерности одна работа идет в ущерб другой и этим подрывает собственную прочность, тогда как при нормальном ходе обеих ус- пехи одной облегчают и упрочивают другую,
изменяя требовательность или притязательность государства, непосильная тяжесть внешней обороны задер- живает успехи частного благосостояния, развитие личности;
с другой сто- роны, справедливый общественный порядок устанавливается легче и прочнее при надлежащем развитии личности, т.
е. при правильном понимании людьми своих средств и интересов, своих прав и обязанностей.
Но для такого со- размерного хода обеих работ нужна довольно резкая встреча многих благоп- риятных условий.
Нашему народу были даны далеко не все необходимые для этого условия,
и в его жизни одна работа получила решительный перевес над другой, сообщив одностороннее направление его историческому труду.
Заброшенный между Европой и Азией, среди леса и степи, вдали от старого образованного мира, русский народ не нашел в доставшейся ему стране ни- какой культурной подготовки,
ни преданий, ни даже никаких развалин и многие века должен был тратить большую часть своих усилий на два грубые дела:
1) на первичную разработку неподатливой своей страны, с бою усту- павшей человеку свои дары,
и 2) на изнурительную оборону от хищных степ- ных соседей, отнимавших у него лучшие, наиболее открытые части его страны.
В том и другом ему большую часть самому приходилось выра- батывать приемы действия, помощью собственных опытов и соображений;
на- учные знания, технические средства культурного мира перехватывались спешно и случайно через русского купца, а потом византийского священни- ка.
От работ, требовавшихся общенародным благом, государством в виде по- датных и военных повинностей отдельному лицу оставалось очень мало для работы над самим собой,
над своими частными отношениями, над устройством над страницей:
«усовершенствованием» его личного благосостояния и раз- вития.
С поля, из леса или степного похода древнерусский человек прино- сил в свою дымную и грязную избу усталые силы и встречал здесь самые первичные нужды и непосильные,
тревожные материальные заботы (Котоши- хин).
Все это помешало древнерусскому человеку достаточно проявить себя в сфере личного духовного творчества в той области человеческой дея- тельности,
где работает индивидуальный дух и где для его уединенной бла- готворительной работы необходимы
известное довольство и спокойствие до- суга вместе с известной возбужденностью общежития.
Русская литература чуть не до самого XIX в.
скудна самородными идеями, лишена последова- тельности, хотя и не лишена талантов, появлявшихся в ней в виде случай- ных мимолетных мастеров.
Зато жизнь русского народа останавливает на се- бе внимание изучающего массовым трудом, работой коллективного народного ума, безличного творчества,
оставившей свои плоды в безымянных произве- дениях народной словесности, в приметах, пословицах, поговорках, сказ- ках, песнях.
Эти непосредственные, часто меткие и глубокие наблюдения над частной жизнью, над природой и людьми,
над людскими отношениями, как они есть, не творческие идеи, которые строят и перестраивают жизнь и людские «тношения».
14-14 Текст, добавленный автором при подготовке первого издания, вместо текста, имевшегося в литографии:


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Как найти своё призвание?

[Assistant] Смысл каждый находит сам.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Как день проходит?

[Assistant] Новенького немного.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Устал от однообразия.

[Assistant] Завтра будет легче.


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги Отрезанный ломоть автора Мамин-Сибиряк Д

[Assistant]
Вообще, заводские поповичи были в пении гораздо слабее деревенских, которые у себя дома постоянно помогали отцам при церковной службе с раннего детства.
Мне пришлось видеть только часть сцены обучения пению на гласы, потому что Ермилыч затворил двери нашей комнаты и, перемигнувшись с Александром Иванычем, полез в свой сундучок.
Оказалось, что в сундучке Ермилыча был устроен потайной ящичек, в котором, как запретный плод, хранился табак. У Александра Иваныча папиросы прятались в корешке латинского словаря.
-- Ермилыч, действуй... -- шептал Александр Иваныч, становясь на часы к дверям.
Ермилыч поставил табурет на свой сундук, открыл в печи душник и, раскурив крючок, набитый табаком, жадно припал с ним к душнику.
Он затягивался до слез, пока не закружилась голова. То же проделал и Александр Иваныч со своей папиросой.
Курение табаку подвергалось строгому преследованию со стороны начальства, и курильщики рисковали познакомиться с роковым расчетом в субботу,
когда Сорочья Похлебка немилосердно сек лентяев, курильщиков и нарушителей школьной дисциплины вообще.
Но страх наказания никого не удерживал, и курили все, кто только хотел.
Риск только придавал особую приятность наслаждению табаком. У нас на квартире курили трое, а Введенский еще нюхал табак.
-- Ух, хорошо! -- повторял Александр Иваныч, глядя кругом осовелыми глазами. -- Только бы не узнал инспектор...
    -- А зачем он сам курит?..

    V
Знакомство мое с настоящей бурсой произошло только с открытием классов. Помню сцену, которая разыгралась в первый же урок, когда в класс явился грозный инспектор.
Это был еще молодой высокого роста священник с красивым, матовым лицом и целой волной темных вившихся волос.
Он ходил какой-то особенной, развалистой походкой и смотрел как-то сразу в лицо тому, с кем говорил.
Войдя в класс, он окинул его инспекторским глазом и поманил кого-то пальцем. Из-за парт поднялась взъерошенная фигура.
Инспекторский палец продолжал манить, и взъерошенная фигура подошла, остановившись "на приличном расстоянии".
Мне кажется, что это фигуральное выражение нигде не было так применимо, как именно в данном случае.
Произошла короткая, но выразительная сцена.
    -- Курил опять?
    -- Ей-богу, нет!..
-- А, не курил?!. Дохни!
    Инспектор наклонился, и взъерошенный бурсак дохнул ему прямо в нос.
-- Крепчайший табак, -- определил инспектор, и взъерошенный субъект как-то разом полетел на пол, точно его сдуло ветром...
Дальше пошло избиение, -- таскание за волосы. От волнения инспектор сделался еще бледнее, а темные большие красивые глаза сделались еще больше и темнее.
Эта сцена произошла на моих глазах около тридцати лет тому назад, и я до сих пор не могу ее понять...
Собираясь в первый раз в классы, мы на квартире делали особенные приготовления. Старые ученики отламывали по кусочку от утренней порции белого хлеба и прятали их по карманам.
Исключение представляли из себя Александр Иваныч и Ермилыч. Павел Иваныч Хвост объяснил мне, что эти кусочки -- дань голодной бурсе.
Действительно, когда мы пришли в свой четвертый класс, нас обступила целая голодная бурсацкая толпа, одетая в какие-то длинные серые пальто.
Голод -- ужасная вещь, и кто видел взгляд голодного человека, тот никогда его не забудет.
Бурсаков было всего человек пятнадцать в нашем классе, но это была сплоченная и организованная толпа.
Каждый делал себе свободный выбор из среды квартирных учеников, которые являлись в роли овец, "стригущему их безгласных".
По совету Павла Иваныча я, на всякий случай, имел кусок утренней порции, который меня страшно смущал,
потому что хотя я и сам был голоден, но с удовольствием отдал бы первому голодному бурсаку.
Произошла такая картина. На меня сразу обратил внимание среднего роста бурсак с какой-то серой физиономией, кажется, присвоенной всем бурсакам.
Он в один миг взвесил своим взглядом, что я -- новичок, трус и жертва для его аппетита.
-- Хлеба! -- отрывисто проговорил он, протягивая руку. -- А то будут чиканцы...
Есть ничтожные, но решительные моменты в жизни каждого человека.
Я уже готов был отдать свою дань смельчаку (его прозвище -- Тетеря, потому что он имел несчастие обладать длинным носом, -- признак, который бурса, вопреки Брему,
относила к разряду куриных), но в этот критический момент на выручку ко мне неожиданно явился другой бурсак, Николай Постников, и проговорил с решительным видом:
-- Калю!..
На бурсацком языке слово "калю" имело такое же значение, как на языке полинезийцев слово "табу", то есть кто произнес его,
тот и сделался неприкосновенным собственником той вещи, над которой было сказано магическое слово.
Мне приходится сделать маленькое отступление. Все воспоминания, хотя они и ведутся в хронологическом порядке, страдают некоторой непоследовательностью.
Так и в данном случае я должен вернуться к своему сиденью в селе Аятском, где я случайно познакомился именно с этим Николаем Постниковым, одним из типичнейших бурсаков.
Он приходил к моим огуречникам, и мы познакомились.
Особенного ничего в этом знакомстве не было, и помню только испытующий и взвешивающий взгляд старого,
опытного бурсака, когда он узнал, что я еду учиться в духовное екатеринбургское училище.
Вероятно, на основании этой случайной встречи, Постников и "закалил" меня в свою собственность, как данника.
Нужно было видеть выражение лица Тетери, когда лакомая добыча ускользнула у него из рук... Потом, когда Тетеря несколько раз пытался отомстить мне, Постников неизменно выручал.
Я думаю, что тут дело было не в том кусочке хлеба, который я ежедневно ему приносил, а именно в нашей встрече в Аятской.
Постников любил вспоминать о ней, и у него делалось совершенно другое лицо, когда он говорил:
-- А помнишь Аятское село? Отличное место... Огуречники-то, с которыми ты ехал, тоже из духовного звания...
Мне казалось, что Постников в эти моменты опять был среди родных полей и видел свое Аятское село, как обетованную землю, -- это была последняя дань родине.
Никакая бурса не в состоянии уничтожить этого тяготения к родному гнезду.
В течение первого же дня определился состав нашего класса, распадавшийся на две неравных половины. Меньшую составляла бурса, а большую -- квартирные ученики.
Всех квартир, кажется, было пять, и наша оказалась самой скромной. Все заняли одну парту, и только для меня не осталось места.
-- Иди сюда, -- предложил мне высокий рыжеватый малый с какими-то остановившимися, как у ястреба, глазами. -- Я знал твоего брата...
Не дожидаясь моего согласия, он потащил меня за руку на одну из задних парт, где помещалась "Камчатка".
Моим соседом оказался маленький ученик с рябым лицом, серыми, мигавшими глазами, кудрявыми, походившими на пух, белокурыми волосами и удивительно подвижным носом.
Это оказался самый отчаянный забияка во всем классе, Сельмяков, а на училищном языке -- Патрон.
Он презрительно осмотрел меня с головы до ног и только фукнул носом. Очевидно, я в его глазах не выдержал экзамена.
-- Моя фамилия -- Хлызов, -- рекомендовался товарищ моего брата.
Первый урок был катехизис, и все замерли, когда в коридоре послышались тяжелые инспекторские шаги. Когда мы встали для молитвы, Патрон кольнул меня иголкой в ногу и, улыбаясь, шепнул:
-- Ступай, жалуйся!..
Я хотел отодвинуться, но Хлызов, глядя в глаза инспектору, незаметно ни для кого принялся колоть меня в бок спрятанным в горсти перочинным ножом.
Было больно, но я укрепился и выстоял молитву неподвижно, что и спасло меня от дальнейших испытаний.
Закончилось это знакомство тем, что, когда я достал свой перочинный ножичек, Хлызов выхватил его и проговорил:
-- Это мой ножичек... Твой брат взял его у меня на подержанье. Одним словом, калю...
    Право сильного царило в этих стенах в своем полном объеме.

    VI
...Из безличной, на первый взгляд, толпы бурсаков первым номером выделился добродушный верзила, по прозвищу Масталыга.
Ему было лет двадцать, и он казался среди нас настоящим великаном.
В качестве бурсака он считал своею обязанностью задирать квартирных и с первого же раза "нарвался" на отчаянного Патрона.
Произошла самая комическая драка. Патрон вскочил на парту, отчаянно размахивая перочинным ножом, кричал:
-- Не подходи, -- убью!..
    -- Ну, убивай, -- добродушно говорил Масталыга, размахивая длинными руками, как ветряная мельница.
Это было настоящее единоборство воробья с журавлем, закончившееся тем, что Патрон действительно победил Масталыгу, то есть ранил его ножом в ногу.
Квартирные торжествовали свою победу...
-- Я ему, Патрону, оборву ноги, как таракану, -- говорил в нос Масталыга.
    Великан нисколько не сердился, потому что сражался только за честь своей родной бурсы.
Это событие произошло в первую перемену, а после второго урока в качестве героя выступил наш Ермилыч.
Он скромно сидел за своей партой и не принимал никакого участия в буйных шалостях. Я видел, как несколько раз к нему подходил Тетеря и "задирал".
Ермилыч крепился, и Тетеря отошел ни с чем. Его место занял бурсак Атрахман, сгорбленный, худой, с каким-то неприятным лицом и злыми кошачьими глазами.
Он сразу нанес Ермилычу кровную обиду, то есть сделал из своих пальцев заячьи уши.
Ермилыч побелел от злости и вылетел из-за своей парты одним прыжком.
В следующий момент на Атрахмана посыпался целый град ударов, так что он даже и не защищался, а самым позорным образом отступал в угол, напрасно стараясь защитить лицо рунами.
Ермилыч поступал по приему всех великих героев, то есть не дал опомниться врагу. Кончив расправу, он преспокойно сел за свою парту.
На него было просто страшно смотреть, -- бледный, задыхающийся, с остановившимися глазами и судорожной улыбкой на своих бескровных губах.
-- Будешь помнить заячьи уши... -- хрипло шептал он.
Атрахман был посрамлен. Бурее сегодня вообще не везло, хотя она и выставила своих первых бойцов.
В резерве оставался главный силач -- Демьяныч, во он не желал принимать никакого участия в задиранье квартирных.
Как все настоящие силачи, Демьяныч отличался самым мирным характером и только улыбался какой-то больной улыбкой.
Бурса умела ценить героев, и в течение двухлетнего курса я не помню, чтобы кто-нибудь задирал Демьяныча.
После нанесенного Ермилычем поражения Атрахману бурса решилась выместить все на нашем старшем Илье Введенском.
Травля шла настойчиво, и бурса проявляла сплоченность действия, тогда как квартирные действовали только врассыпную.
Проявлявший у себя дома просвещенный деспотизм, Введенский оказался в классе самым жалким трусом.
К нему подошел единственный толстый бурсак Галуппи, посмотрел несколько мгновений в упор и без всяких слов ударил его. Этот военный прием Галуппи вызвал бурное одобрение.
-- Валяй, Галуппи, Просвирню по уху!..
    -- Братцы, смотрите, как у Просвирни обе щеки трясутся... Ай да Галуппи, молодец!..
Галуппи, поощренный общим одобрением, действовал медленно и наносил удар за ударом не спеша, с самым серьезным лицом, точно он исполнял какую-то очень важную обязанность.
Припоминая, как Введенский истязал Пашу и Ваню, я нисколько не пожалел его, а даже думал про себя: "Так его и надо...
" Всего интереснее было то, что Александр Иваныч, сидевший рядом с Введенским, не пошевелил пальцем, чтобы заступиться за него, а только хохотал...
Вообще первый училищный день прошел в усиленных драках, напоминавших бои молодых петухов.
Нужно заметить, что большинство этих драк происходило точно по обязанности... Известное молодечество, удаль и молодой задор требовали выхода, и бурса его находила.
...
Главным неудобством в личном составе нашего класса являлось то,
что между учениками была слишком большая разница в летах -- тринадцатилетние мальчики, с одной стороны, и двадцатилетние парни с другой.
Из этого неравенства и естественного перевеса физических сил возникал особый вид школьного рабства.
VII
Училищное начальство состояло из ректора, очень почтенного священника отца Петра, и инспектора училища отца Константина.
Ректор иногда посещал классы, а в общем мы его редко видели. Он пользовался общим уважением, и его боялись, потому что ему принадлежала карающая власть.
Главной карой было увольнение из училища, а затем -- субботние расчеты, когда училищный сторож Палька сек за леность, табакокурение и другие провинности.
Нужно сказать, что сечение производилось не каждую субботу, и я в течение двухлетнего пребывания в училище только раз слышал издали отчаянные вопли наказуемых.
.. Самому мне ни разу не пришлось познакомиться с искусством Пальки, типичного отставного солдата из поляков, с крючковатым носом и всегда сонными глазами.
Ректор обыкновенно являлся в наш класс в один из субботних уроков с роковым списочком в руках.
Он никогда не сердился и не волновался, а только по своему списочку вызывал провинившихся, которые покорно и отправлялись за ним.
Ученики относились к ректору тоже без злобы, как к человеку, который только исполнял свой долг.
В общем, наказания у нас, повторяю, применялись редко и то по каким-нибудь особенным случаям.
Совершенно иные отношения существовали с инспектором, особенно у бурсы, которая не любила его. На чем основывалась эта нелюбовь, я не могу понять до сих пор.
Инспектор ничем особенным не выделялся, кроме того, что из года в год вел самую отчаянную борьбу с бурсой.
Кажется, не было такой пакости, которую бурса не устроила бы неприятному инспектору.
Все средства считались дозволенными. В свою очередь, инспектор, может быть, иногда злоупотреблял стереотипной фразой:
-- А тебя, Словцов, ве-ли-ко-леп-но высекут.
Может быть, эта нелюбовь к инспектору происходила от той простой причины, что с ним приходилось иметь дело в самые неприятные моменты и по самым неприятным поводам.
Он преподавал катехизис и латинский язык, и его классы представляли величайшую грозу, -- за полученную у инспектора двойку расчет производился у Пальки.
...
Светских учителей, то есть ходивших в сюртуках, было всего трое: учитель русского языка, Григорий Алексеевич, очень милый и конфузливый молодой человек, которому не готовили уроков;


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Никитин И

[Assistant]
Орехи принесены; молоток, чтобы разбивать их, подан; я опять берусь за книгу и читаю при громком стуке молотка.
"Василий! поди-ка собери скорлупу и вынеси ее на двор". Скорлупа вынесена, - я снова принимаюсь за книгу.
"Василий! поди-ка вычисти мне сапоги".
И вот я развожу на старом чайном блюдечке ваксу и чищу сапоги, а наставник мой покоится на диване, заложив под голову свои руки, курит папиросу и смотрит на потолок.
Теперь я окончательно убежден, что он строго следит за ходом моего развития. Сегодня за обедом у меня с ним был следующий разговор.
- Чем ты занимаешься? - спросил он меня, накладывая себе на тарелку новую порцию жареного поросенка.
    - Читаю Фонвизина.
- Читал бы ты что-нибудь серьезное, если уж есть охота к чтению, вот и была бы польза. Эти Фонвизины с братиею отнимают у тебя только время.
Что это за сочинение? Вымысел, и больше ничего. Кажется, я говорил тебе, какие книги ты должен взять из нашей библиотеки.
"Да, - подумал я, - просьбою о выдаче мне этих книг я надоел библиотекарю так же, как надоедает иной заимодавец своему должнику об уплате ему денег.
Кончилось тем, что победа осталась на моей стороне. Библиотекарь, выведенный из терпения, плюнул и крикнул с досадою: "Возьми их, возьми! Отвяжись, пожалуйста!.."
- Я читал опыт философии Надеждина. Сухо немножко, - сказал я, стараясь, по возможности, смягчить вертевшийся у меня в голове ответ: темна вода во обдацех.
- Смыслишь мало, оттого и выходит для тебя сухо А ты делай так: если прочитал страницу и ничего не понял, опять ее прочитай, опять и опять.
.. вот и останется что-нибудь в памяти и не будет сухо. - На последнем слове он сделал ударение. Очевидно, ответ мой ему не понравился.
- Чтение журналов, - продолжал он, - тоже напрасная трата времени.
Ты вндншь, я сам их не читаю, а разве проигрываю от этого?
Тебе, например, дается тема: знание и ведение суть ли тождественны, или: в чем состоит простота души; ну, что же ты почерпнешь из журналов для своих рассуждений на обе эти темы?
Ровно ничего.
Нет, ты читай что-нибудь дельное, а не занимайся пустяками.
После этого разговора передо мною яснее обрисовалась личность моего почтенного наставника.
Я мысленно поблагодарил себя за то, что прятал от него почти всякую книгу, и решился,
для устранения между нами каких бы то ни было недоразумений, никогда не заводить с ним разговора о том, на что он имеет свой особенный взгляд.
Этот взгляд и эта должность прислуги, которую я здесь несу, до того мне надоели, что я писал к своему батюшке, чтобы он под каким-нибудь благовидным предлогом переменил мою квартиру,
говоря, что я настолько вырос и настолько понимаю все белое и черное, что могу обойтись без посторонней нравственной опеки.
Января 6
Здоровье Григория поправилось.
Он вынес тяжелую горячку и встал, несмотря на все, так сказать, благоприятные условия к переселению в аучпшй мар" как-то:
скверное помещение, дурную пищу и отсутствие необходимых лекарств.
..
"Отвалялся!" - говорит о нем наша кухарка, и это слово я нахожу очень умеетным и верным.
Однако ж, он еще так слаб, что не может исполнять своей обязанности, и я до сих пор занимаю его место.
Бог с ним, пусть поправляется! Мне приятно думать, что мои длопоты доставляют ему покой.
Передняя и гостиная моего наставника снова оживле-ры присутствием известных личностей... Не знаю, как их точнее назвать... просителями, посетителями или гостями, - право, не знаю.
Иной вовсе ни о чем не просит:
скажет только, что сын его прозывается Максим Часов-ников, а он, отец его, принес вот пару гусей, и это короткое объяснение закончит глубочайшим поклоном:
"Извините, что, по своей скудости, не могу вас ничем более возблагодарить".
Ему ответят: "Спасибо".
Место удалившейся личности заступает другая, которая подобострастно склоняет свою лысую голову и робко и почтительно протягивает мозолистую руку,
из которой выглядывает на божий свет тщательно сложенная бумажка.
"Осмеливаюсь вас беспокоить, благоволите принять..." - "Напрасно трудились.
Впрочем, я не забуду вашего внимания", - равнодушно говорит Федор Федорович и в свою очередь протягивает руку.
Он делает это так естественно, как будто о бумажке тут нет и помину, а просто пожимается рука доброму знакомому при словах: "мое почтение! как ваше здоровье?
" Мое присутствие нисколько не стесняет моего наставника; и как же иначе?
Все это дело обыкновенное, не притязательное: хочешь - давай, не хочешь - не давай, по шее тебя никто не бьет.
Притом мнение ученика (если, сверх всякого чаяния, он осмелился иметь какое-либо мнение) слишком ничтожно.
Иногда меня забавляет нелепая мысль: что, думаю я, если бы в одну прекрасную минуту я предложил моему наставнику такой вопрос:
в какую силу принимаются им все эти приношения, и указал бы ему на разное яствие и питие?
Мне кажется, весь, с ног до головы, он превратился бы в живой истукан, изображающий изумление, и - увы! - потом разразились бы надо мною молния и громы.
..
С наступлением сумерек передняя опустела. Я вошел в свою комнату и взялся за книгу.
    - Василий! - крикнул Федор Федорович.
- Что вам угодно?
    - Прибери эти бутылки под стол... знаешь, там - в моем кабинете, а гусей отнеси в чулан, запри его и ключ подай мне.
Я все исполнил в точности и снова взялся за свое дело, а мой наставник в ожидании ужина занялся игрою с своим серым котенком. За ужином, между прочим, он спросил меня:
- Что ты теперь читал?
    Этот часто повторяемый вопрос, ей-богу, мне надоел.
- "Слова и речи на разные торжественные случаи", -
отвечал я, удерживая улыбку, потому что бессовестно лгал:
я читал, по указанию Яблочкина, перевод "Венецианского купца" Шекспира, напечатанный в "Отечественных записках",
а "Слова и речи" лежали и лежат у меня на столе, служа своего рода громоотводом.
- Это хорошо. Однако ты любишь чтение!
    - Да, люблю.
Он обратился к кухарке: "Завтра к обеду приготовь к жаркому гуся. Сало, которое из него вытопится, слей в горшочек и принеси сюда. Мы будем есть его с кашею".
Авось хоть теперь Федор Федорович успокоится, думал я, ложась на свою кровать и продолжая чтение "Венецианского купца".
Но за стеною еще слышалась мне протяжная зевота и полусонные слова: "Господи, помилуй! что это на меня напало?.
." И вот я пробегаю эти потрясающие душу строки, когда жид Шейлок требует во имя правосудия, чтобы вырезали из груди Антонио фунт мяса.
По телу пробегает у меня дрожь, на голове поднимаются волосы...
- Василий! Василий! Или ты не слышишь? - раздается за стеною громкий голос моего наставника.
    - Слышу! - отвечал я с тайною досадою, - что вам
угодно?
    - Ты куда положил гусей?
    - В чулан.
    - Да в чулане-то куда?
    - На лавку!
- Ну, вот, я угадал. Это выходит на съедение крысам. Возьми ключ и все, что там есть, гусей и поросят, развешай по стенам. Там увидишь гвозди. С огнем, смотри, поосторожнее.
И положил я Шекспира и пошел развешивать гусей и поросят. Не правда ли, хорош переход?..

    9
Наша семинария опять закипела жизнью, или, по резкому выражению Яблочкина, шестисотголовая, одаренная памятью, машина снова пущена в ход.
Все это прекрасно, нехорошо только то, что стены классов, стоявших несколько времени пустыми,
промерзли и покрылись инеем, а теперь, согретые горячим дыханием молодого люда, заплакали холодными слезами.
Пусть плачут!
От этого не будет, легче ни им, ни тем учащимся толпам, которые приходят сюда в известный срок и в известный срок, в последний раз, уходят и рассыпаются по разным городам и селам.
И вот я сел и обращаю вокруг задумчивые взгляды.
Опять все скамьи заняты плотно сдвинутыми массами парода.
На столах разложены тетрадки и книги; едва отворится дверь, - из класса белым столбом вылетает влажный пар и медленно редеет под сводами коридора.
Холодно, черт побери!
Бедные ноги так зябнут, что сердце щемит от боли, и после двухчасового неподвижного сиденья, когда выходишь из-за стола, они движутся под тобою как будто какие-нибудь деревяшки.
Я помню, что в училище мы до некоторой степени облегчали свое горькое положение в этом случае таким образом:
когда продрогшие ученики теряли уже последнее терпение и замечали, что наконец и сам учитель, одетый в теплую енотовую шубу,
потирает свои посиневшие руки и пожимает плечами, - из отдаленного угла раздавался несмелый возглас:
"Позвольте погреться!
.
." "Позвольте погреться!" - вторили ему в другом углу, и вдруг все сливалось в один громкий, умоляющий голос: "Позвольте погреться!.
." И учитель удалялся, иногда в коридор, а чаще в комнату своего товарища, который занимал казенное помещение в нижнем этаже. Вслед за ним сыпались дружные звуки оглушительной дроби.
Это-то и было согревание: ученики, сидя на скамьях, стучали во всю мочь своими окостенелыми ногами об деревянный, покоробившийся от старости пол.
Между тем какой-нибудь шалун, просунув в полуотворенную дверь свою голову, зорко осматривал коридор.
"Где учитель? В коридоре?" - спрашивали его позади. "Нет. Ушел вниз". - "Валяй, братцы! Валяй!.." И ученики прыгали через столы на середину класса.
- Ну, ты! мокроглазый! Становись на поединок... - восклицает одна голоостриженная бойкая голова и размахивает кулаками перед носом своего товарища.
- Становись! - говорит мокроглазый, притопывая ногой, - становись!
Раз-два! раз-два! и пошла кулачная работа.
К ним присоединяется новая пара горячих бойцов, еще и еще, - и вот валит уже стена на стену.
Неучаст-вующие в бою и те, которые успели получить под свои бока достаточное число пирогов, стоят на столах и телодвижениями и криком одушевляют подвизающихся среди
класса рыцарей. Избранный часовой стоит у дверей и сторожит приход учителя. "Тсс... тсс..." - говорит он, и ученики бегут на свои места.
Учителя встречает в дверях облако густой пыли.
- А! - восклицает он, - опять бились на кулачки! - и внимательно смотрит по сторонам и замечает у одного подбитый глаз.
- Как ты смел биться на кулачки? А?
    - Я не бился, ей-богу, не бился! - отвечает плаксивый голос.
- Врешь, бестия! Пошел к порогу.
И виновный без дальнейших объяснений отправляется, куда ему приказано, распоясывается, расстегивает свой нанковый сюртучишко и так далее и ложится на холодный пол.
Сидевший у порога ученик, так называемый секутор, с гибкою лозою в руке, усердно принимается за свою привычную работу.
- Простите! простите! - разносится на весь класс жалобный крик.
    - Прибавь ему, прибавь! И секутор прибавляет.
Операция кончилась, и наказанный, как ни в чем не бывало, встает, утирая слезы, подпоясывается,
отдает по заведенному порядку своему наставнику низкий поклон - благодарность за поучение - и отправляется на место, замечая мимоходом одному из своих товарищей:
"Я говорил тебе, такой-сякой, не бей по лицу: синяк будет.
.. вот и выдрали".
Та же самая потеха повторяется и на следующие дни с предварительным условием: "Смотрите, братцы, по лицу чур не бить!" У нас этого, благодарение богу, нет.
Но возвращаюсь к делу.
    Что это за милый человек наш Яков Иванович, профессор, читающий нам русскую историю!
Он смотрит на исполнение своей обязанности как на что-то священное и в этом отношении заслуживает безукоризненную похвалу.
В класс он приходит своевременно, спустя две-три минуты после звонка, при чтении молитвы молится усердно и, плотно запахнув свою поношенную шубу, скромно садится за стол.
И вот развязывает свой клетчатый платок, и мы видим его неизменного спутника, можно сказать,
его верного друга - старую, почтенной толщины книгу, в прочном кожаном переплете, с красным обрезом.
Яков Иванович вынимает из кармана очки, дышит на них, протирает платком и осторожно надевает на свой нос.
Все это делается не спеша, не как-нибудь: сейчас видишь, что человек приступает к исполнению трудной обязанности, к решению великой задачи.
"Гм!.. гм!.." - откашливается муж, поседевший в науке, и развертывает книгу именно там, где нужно.
Ошибиться ему нельзя, потому что недочитанная страница каждый раз закладывается продолговатою, нарочно для этого вырезанною бумажкою,
место же, где ударом звонка было закончено чтение, отмечается слегка карандашом, который вытирается потом резиною.
Как видите, все рассчитано благоразумно и строго. И начинается тихое, мерное чтение.
Читает он полчаса, читает час, порою снова протирает очки, - вероятно, глаза несчастного подергиваются туманом, - и опять без умолку читает.
И нет ему никакого дела до окружающей его жизни, точно так же, как ни-: кому из окружающих его нет до него ни малейшей нужды.
Ученики занимаются тем, что им нравится или что они считают для себя более полезным.
Некоторые ведут рассказы о своих взаимных похождениях и проказах, некоторые переписывают лекции по главному предмету, а некоторые сидят за романами.
Тут вы увидите разные романы, например: "Шапка юродивого", "Таинственный монах", "Фра-диаволо", "Япанча - татарский наездник" и т.
под., но чаще всего увидите Поль-де-Кока и Дюма. Они пользуются у нас особенною известностию.
Если чей-нибудь неосторожный возглас или смех прервет мирное чтение почтенного наставника, он поднимает свои вооруженные глаза на окружающую его молодежь и громко скажет:
"Пожалуйста, не мешайте мне читать!
.
.
" И продолжает: "Ах!
странно и дивно есть, ежели шли брат на брата, сьшове противо отцов, рабы на господ, друг друга ищут умертвить и погубить,
забыв закон божий и преступя заповеди его, единого ради властолюбия, ища брат брата достояния лишить, не ведуще, яко премудрый глаголет:
ищай чужаго о своем возрыдает!
Исшедше же Юрий с Ярославом и меньшими братиями, стал на реке Гзе" (Рос.
истор. Татищева, изд. 177, г., кн. III, стран. 389).
Если шум не унимается, наставник покраснеет и громче прежнего повторит: "Не шумите! пожалуйста, не шумите! Не то, честное слово, я пущу кому-нибудь в голову своею книгою".
.. Эта угроза, конечно, никого не пугает, тем более что она никогда не приводится в исполнение.
Но Яков Иванович все-таки достигает своей цели, то есть в классе наступает непродолжительная тишина.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Что такое логарифм?

[Assistant] Логарифм — это показатель степени, в которую нужно возвести основание.


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги Что такое обломовщина автора Добролюбов Н

[Assistant]
объективное творчество его не смущается никакими теоретическими предубеждениями и заданными идеями, не поддается никаким исключительным симпатиям.
Оно спокойно, трезво, бесстрастно.
Составляет ли это высший идеал художнической деятельности или, может быть, это даже недостаток, обнаруживающий в художнике слабость восприимчивости?
Категорический ответ затруднителен и, во всяком случае, был бы несправедлив, без ограничений и пояснений.
Многим не нравится спокойное отношение поэта к действительности, и они готовы тотчас же произнести резкий приговор о несимпатичности такого таланта.
Мы понимаем естественность подобного приговора и, может быть, сами не чужды желания, чтобы автор побольше раздражал наши чувства, посильнее увлекал нас.
Но мы сознаем, что желание это - несколько обломовское, происходящее от наклонности иметь постоянно руководителей, даже в чувствах.
Приписывать автору слабую степень восприимчивости потому только, что впечатления не вызывают у него лирических восторгов, а молчаливо кроются в его душевной глубине, - несправедливо.
Напротив, чем скорее и стремительнее высказывается впечатление, тем чаще оно оказывается поверхностным и мимолетным.
Примеров мы видим множество на каждом шагу в людях, одаренных неистощимым запасом словесного и мимического* пафоса**.
Если человек умеет выдержать, взлелеять в душе свой образ предмета и потом ярко и полно представить его,
- это значит, что у него чуткая восприимчивость соединяется с глубиною чувства.
Он до времени не высказывается, но для него ничто не пропадает в мире. Все, что живет и движется вокруг него, все, чем богата природа и людское общество, у него все это -
______________
    * Мимика (с греч.) - выражение внутреннего душевного состояния без слов, движениями мышц лица и жестами.
** Пафос (с греч.) - страстное воодушевление, подъем.

    ...Как-то чудно
    Живет в душевной глубине[*].
В нем, как в магическом* зеркале, отражаются и по воле его останавливаются, застывают, отливаются в твердые, неподвижные формы - все явления жизни, во всякую данную минуту.
Он может, кажется, остановить саму жизнь, навсегда укрепить и поставить перед нами самый неуловимый миг ее, чтобы мы вечно на него смотрели, поучаясь или наслаждаясь.
______________
    * Магический (с греч.) - обладающий чудесной силой.
Такое могущество, в высшем своем развитии, стоит, разумеется, всего, что мы называем симпатичностью, прелестью, свежестью или энергией таланта.
Но и это могущество имеет свои степени, и, кроме того, - оно может быть обращено на предметы различного рода, что тоже очень важно.
Здесь мы расходимся с приверженцами так называемого искусства для искусства, которые полагают,
что превосходное изображение древесного листочка столь же важно, как, например, превосходное изображение характера человека.
Может быть, субъективно это будет и справедливо: собственно сила таланта может быть одинакова у двух художников и только сфера их деятельности различна.
Но мы никогда не согласимся, чтобы поэт, тратящий свой талант на образцовые описания листочков и ручейков,
мог иметь одинаковое значение с тем, кто с равною силою таланта умеет воспроизводить, например, явления общественной жизни.
Нам кажется, что для критики, для литературы, для самого общества гораздо важнее вопрос о том, на что употребляется,
в чем выражается талант художника, нежели то, какие размеры и свойства имеет он в самом себе, в отвлечении, в возможности.
Как же выразился, на что потратился талант Гончарова? Ответом на этот вопрос должен служить разбор содержания романа.
По-видимому, не обширную сферу избрал Гончаров для своих изображений.
История о том, как лежит и спит добряк-ленивец Обломов и как ни дружба, ни любовь не могут пробудить и поднять его, - не бог весть какая важная история.
Но в ней отразилась русская жизнь, в ней предстает перед нами живой современный русский тип, отчеканенный с беспощадною строгостью и правильностью;
в ней сказалось новое слово нашего общественного развития, произнесенное ясно и твердо, без отчаяния и без ребяческих надежд, но с полным сознанием истины.
Слово это - обломовщина;
оно служит ключом к разгадке многих явлений русской жизни,
и оно придает роману Гончарова гораздо более общественного значения, нежели сколько имеют его все наши обличительные повести.
В типе Обломова и во всей этой обломовщине мы видим нечто более, нежели просто удачное создание сильного таланта; мы находим в нем произведение русской жизни, знамение времени.
Обломов есть лицо не совсем новое в нашей литературе; но прежде оно не выставлялось перед нами так просто и естественно, как в романе Гончарова.
Чтобы не заходить слишком далеко в старину, скажем,
что родовые черты обломовского типа мы находим еще в Онегине и затем несколько раз встречаем их повторение в лучших наших литературных произведениях.
Дело в том, что это коренной, народный наш тип, от которого не мог отделаться ни один из наших серьезных художников.
Но с течением времени, по мере сознательного развития общества, тип этот изменял свои формы, становился в другие отношения к жизни, получая новое значение.
Подметить эти новые фазы* его существования, определить сущность его нового смысла - это всегда составляло громадную задачу,
и талант, умевший сделать это, всегда делал существенный шаг вперед в истории нашей литературы.
Такой шаг сделал и Гончаров своим "Обломовым".
Посмотрим на главные черты обломовского типа и потом попробуем провести маленькую параллель между ним и некоторыми типами того же рода,
в разное время появлявшимися в нашей литературе.
______________
    * Фаза (с греч.) - отдельный момент в ходе развития или изменения какого-либо явления.
В чем заключаются главные черты обломовского характера? В совершенной инертности*, происходящей от его апатии ко всему, что делается на свете.
Причина же апатии заключается отчасти в его внешнем положении, отчасти же в образе его умственного и нравственного развития.
По внешнему своему положению - он барин; "у него есть Захар и еще триста Захаров", по выражению автора. Преимущество своего положения Илья Ильич объясняет Захару таким образом:
______________
    * Инертный (с лат.) - неподвижный, недеятельный.

    Разве я мечусь, разве работаю? мало ем, что ли? худощав или
жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать,
    сделать есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как
живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться? из чего мне? И кому я
    это говорю? Не ты ли с детства ходил за мной? Ты все это знаешь,
видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не
    терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще черным
    делом не занимался.
И Обломов говорит совершенную правду. История его воспитания вся служит подтверждением его слов.
С малых лет он привыкает быть байбаком благодаря тому, что у него и подать и сделать - есть кому; тут уж даже и против воли нередко он бездельничает и сибаритствует*.
Ну, скажите пожалуйста, чего же бы вы хотели от человека, выросшего вот в каких условиях:
______________
    * Сибаритствовать (с греч.) - жить в роскоши, праздно, ничего не делая.

    Захар, - как, бывало, нянька, - натягивает ему чулки,
надевает башмаки, а Илюша, уже четырнадцатилетний мальчик, только
    и знает, что подставляет ему, лежа, то ту, то другую ногу; а чуть
что покажется ему не так, то он поддаст Захарке ногой в нос. Если
недовольный Захарка вздумает пожаловаться, то получит еще от
    старших колотушку. Потом Захарка чешет ему голову, натягивает
куртку, осторожно продевая руки Ильи Ильича в рукава, чтоб не
    слишком беспокоить его, и напоминает Илье Ильичу, что надо сделать
    то, другое: вставши поутру - умыться, и т.п.
Захочет ли чего-нибудь Илья Ильич, ему стоит только мигнуть -
    уж трое-четверо слуг кидаются исполнить его желание; уронит ли он
что-нибудь, достать ли ему нужно вещь, да не достанет, принести ли
что, сбегать ли за чем, - ему иногда, как резвому мальчику, так и
    хочется броситься и переделать все самому, а тут вдруг отец и мать
да три тетки в пять голосов и закричат:
    - Зачем? куда! А Васька, а Ванька, а Захарка на что? Эй!
    Васька, Ванька, Захарка! Чего вы смотрите, разини? Вот я вас!..
И не удается никак Илье Ильичу сделать что-нибудь самому для
    себя. После он нашел, что оно и покойнее гораздо, и выучился сам
покрикивать: "Эй, Васька, Ванька, подай то, дай другое! Не хочу
того, хочу этого! Сбегай, принеси!"
    Подчас нежная заботливость родителей и надоедала ему. Побежит
    ли он с лестницы или по двору, вдруг вслед ему раздается десять
отчаянных голосов. "Ах, ах! поддержите, остановите! упадет,
    расшибется! Стой, стой!." Задумает ли он выскочить зимой в сени
или отворить форточку, - опять крики: "Ай, куда? как можно? Не
бегай, не ходи, не отворяй: убьешься, простудишься..." И Илюша с
    печалью оставался дома, лелеемый, как экзотический цветок в
теплице, и так же, как последний под стеклом, он рос медленно и
    вяло. Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая.
Такое воспитание вовсе не составляет чего-нибудь исключительного, странного в нашем образованном обществе. Не везде, конечно, Захарка натягивает чулки барчонку, и т.п.
Но не нужно забывать,
что подобная льгота дается Захарке по особому снисхождению или вследствие высших педагогических соображении и вовсе не находится в гармонии с общим ходом домашних дел.
Барчонок, пожалуй, и сам оденется; но он знает, что это для него вроде милого развлечения, прихоти, а в сущности он вовсе не обязан этого делать сам.
Да и вообще ему самому нет надобности что-нибудь делать.
Из чего ему биться? Некому, что ли, подать и сделать для него все, что ему нужно?.
.
Поэтому он себя над работой убивать не станет, что бы ему ни толковали о необходимости и святости труда:
он с малых лет видит в своем доме, что все домашние работы исполняются лакеями и служанками, а папенька и маменька только распоряжаются да бранятся за дурное исполнение.
И вот у него уже готово первое понятие - что сидеть сложа руки почетнее, нежели суетиться с работою... В этом направлении идет и все дальнейшее развитие.
Понятно, какое действие производится таким положением ребенка на все его нравственное и умственное образование. Внутренние силы "никнут и увядают" по необходимости.
Если мальчик и пытает их иногда, то разве в капризах и в заносчивых требованиях исполнения другими его приказаний.
А известно, как удовлетворенные капризы развивают бесхарактерность и как заносчивость несовместна с уменьем серьезно поддерживать свое достоинство.
Привыкая предъявлять бестолковые требования, мальчик скоро теряет меру возможности и удобоисполнимости своих желаний,
лишается всякого уменья соображать средства с целями и потому становится в тупик при первом препятствии, для отстранения которого нужно употребить собственное усилие.
Когда он вырастает, он делается Обломовым, с большей или меньшей долей его апатичности и бесхарактерности,
под более или менее искусной маской, но всегда с одним неизменным качеством - отвращением от серьезной и самобытной деятельности.
Много помогает тут и умственное развитие Обломовых, тоже, разумеется, направляемое их внешним положением.
Как в первый раз они взглянут на жизнь навыворот, - так уж потом до конца дней своих и не могут достигнуть разумного понимания своих отношений к миру и к людям.
Им потом и растолкуют многое, они и поймут кое-что, но с детства укоренившееся воззрение все-таки удержится где-нибудь в уголку и беспрестанно выглядывает оттуда,
мешая всем новым понятиям и не допуская их уложиться на дно души.
.. И делается в голове какой-то хаос; иной раз человеку и решимость придет сделать что-нибудь, да не знает он, что ему начать, куда обратиться...
И не мудрено: нормальный человек всегда хочет только того, что может сделать; зато он немедленно и делает все, что захочет... А Обломов...
он не привык делать что-нибудь, следовательно, не может хорошенько определить, что он может сделать и чего нет, - следовательно, не может и серьезно, деятельно захотеть чего-нибудь...
Его желания являются только в форме: "а хорошо бы, если бы вот это сделалось"; но как это может сделаться, - он не знает.
Оттого он любит помечтать и ужасно боится того момента, когда мечтания придут в соприкосновение с действительностью.
Тут он старается взвалить дело на кого-нибудь другого, а если нет никого, то на авось...
Все эти черты превосходно подмечены и с необыкновенной силой и истиной сосредоточены в лице Ильи Ильича Обломова.
Не нужно представлять себе, чтобы Илья Ильич принадлежал к какой-нибудь особенной породе, в которой бы неподвижность составляла существенную коренную черту.
Несправедливо было бы думать, что он от природы лишен способности произвольного движения. Вовсе нет: от природы он - человек, как и все.
В ребячестве ему хотелось побегать и поиграть в снежки с ребятишками, достать самому то или другое, и в овраг сбегать, и в ближайший березняк пробраться через канал, плетни и ямы.
Пользуясь часом общего в Обломовке послеобеденного сна, он разминался, бывало:
"взбегал на галерею (куда не позволялось ходить, потому что она каждую минуту готова была развалиться), обегал по скрипучим доскам кругом,
лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе".
А то - "забирался в канал, рылся, отыскивал какие-то корешки, очищал от коры и ел всласть, предпочитая яблокам и варенью, которые дает маменька".
Все это могло служить задатком характера кроткого, спокойного, но не бессмысленно-ленивого.
Притом и кротость, переходящая в робость и подставление спины другим, - есть в человеке явление вовсе не природное,
а чисто благоприобретенное, точно так же, как и нахальство и заносчивость.
И между обоими этими качествами расстояние вовсе не так велико, как обыкновенно думают.
Никто не умеет так отлично вздергивать носа, как лакеи; никто так грубо не ведет себя с подчиненными, как те, которые подличают перед начальниками.