[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги автора Лесков Н

[Assistant]
златокудрые ее волосы, каких я не видал ни у кого, кроме путеводного ангела Товии на картине Ари Шефера, - волосы легкие,
нежные и в то же время какие-то смиренномудрые, подернулись сединою, которая покрыла их точно прозрачною дымкой;
они были по-старому зачесаны в локоны, но этих локонов было уже немного - они уже не волновались вокруг всей головы, как это было встарь, а только напоминали прежнюю прическу спереди,
вокруг висков и лба, меж тем как всю остальную часть головы покрывала черная кружевная косынка, красиво завязанная двумя широкими лопастями у подбородка.
Рост и фигура, превосходной формы руки и строгий постав головы на античной, слегка лишь пожелтевшей шее - были все те же;
но губы побледнели, и в голубых, полных ласки и привета глазах блуждал какой-то тревожный огонь.
Не сводя глаз с матушкиного лица, я созерцал ее в безмолвном благоговении, стоя перед нею на коленях и держа в своих руках ее руки.
Матушка сидела в кресле и также молча смотрела то на меня, то на небольшой акварельный портрет, который стоял возле нее на крышке ее открытой рабочей шкатулки.
Это был портрет моего покойного отца, на которого я теперь был поразительно похож - и хотя в этом обстоятельстве не было ничего удивительного,
но матушка была этим, видимо, сильно занята.
Высвободив из моих рук свои руки, она в одну из них взяла этот портрет, а другою приподняла волоса с моего лба - и, еще пристальнее взглянув мне в лицо, отодвинулась и прошептала:
- Какое полное повторение во всем!
В этом восклицании мне послышалось что-то болезненное, что-то такое, чему мать моя как будто в одно и то же время и радовалась и ужасалась.
Она, должно быть, и сама это заметила и, вероятно сочтя неуместным обнаружение передо мною подобного чувства,
тотчас же подавила его в себе - и, придав своему лицу простое выражение, договорила с улыбкою:
- Если заменить этот пушок на твоей губе густыми усами, бросить несколько седых волос в голову и немножко постарить лицо, ты был бы настоящий двойник твоего отца.
Это обещает, что ты будешь иметь недурную наружность.
Желая блеснуть умом и серьезностью, я кашлянул и хотел сказать, что наружность не много значит; но матушка точно прочла мою мысль и ответила на нее, продолжая речь свою:
- Хорошая форма имеет много привлекательного, - сказала она, - в хорошей форме надо стараться иметь и хорошее содержание, - иначе она красивая надпись на дурном товаре.
Ты, впрочем, очень счастлив - рано испытав несчастие; я уверена, что оно дало тебе хороший урок.
Это меня ужасно тронуло - и я еще жарче припал к матушкиным рукам, и на них из глаз моих полились обильные слезы.
- Ты не плачь, - продолжала матушка нежным и ласковым, но как будто несколько деловым тоном, - тебе теперь нужны не слезы, а душевная бодрость.
Ты лишен самого величайшего блага - правильного образования; но бог милосерд, может быть мы не только ничего не потеряем, а даже выиграем.
А о том, что ты потерял несколько прав или служебных привилегий, - не стоит и думать.
Все дело в облагорожении чувств и просвещении ума и сердца, чего мы с тобою и станем достигать, сын мой, и в чем, надеюсь, нам никто не помешает.
Я вздрогнул: это были почти те же самые слова, какие я слышал в Твери от сестры Волосатина, которой я написал и послал свое глупое письмо.
Ненавистное воспоминание об этом письме снова бросило меня в краску, и я, продолжая стоять с поникшею головою перед моей матерью,
должен был делать над собою усилие, чтобы понимать ее до глубины души моей проникавшие речи.
А матушка все продолжала ласкать меня своею рукою по лицу и по голове - и в то же время излагала мне, что ею уже предпринято для того,
чтобы прерванное образование мое не остановилось на этом перерыве, и что она еще намерена сделать в этих же целях.
Передо мною открывался обширный и обстоятельно обдуманный план, который показывал мне, что я жестоко ошибался,
почитая себя уже совсем вырвавшимся на волю, - и в то же самое время этот план знакомил меня с такою стороною ума и характера моей матери,
каких я не видал до сих пор ни в одном человеке и уже никак не подозревал в моей maman,
при мечтах и размышлениях о которой передо мною до сих пор обыкновенно стояли только нежная заботливость и доброта.
Едучи к ней из корпуса, я хотя и не был намерен отвергать ее материнского авторитета, но все-таки в сокровеннейших своих мечтах я лелеял мысль,
что мы с нею встретимся и станем жить на равной ноге, даже, пожалуй, с некоторым перевесом на мою сторону, так как я мужчина.
Теперь на деле на первых же порах выходило совсем другое:
я видел, что я еще мальчик, судьбою которого намерена властно распоряжаться хотя очень добрая и попечительная, но в то же время неуклонно твердая воля.
Матушка сообщила мне, что, приехав месяц тому назад в Киев, она уже устроила, что дядя даст мне место в своей канцелярии,
но что это место будет, разумеется, самое незначительное и по моим обязанностям и по вознаграждению, которое я буду получать за мою службу.
- Но это и справедливо и прекрасно, - говорила она, подняв меня с полу и занявшись приготовлением для меня чая из чистенького томпакового походного самовара моего отца - самовара,
который подала очень опрятно одетая пожилая женщина в темном платье и в белом чепце.
- Это справедливо, - продолжала maman, - потому что ты, не будучи подготовлен ни к какой полезной деятельности,
не можешь претендовать на лучшие места, которые должны принадлежать достойнейшим;
и это прекрасно,
потому что при незначительных обязанностях по службе у тебя будет оставаться много времени на полезные занятия для обогащения сведениями твоего ума и развития твоего сердца.
В способах достижения этого развития и обогащения матушка явилась такою же основательною, как и во всем том, что я от нее уже слышал.
Усадив меня сбоку от себя за стол, к корзинке с булками и стакану чая, она сообщила мне, что, уладив мое поступление на службу (к чему я был обязан при моем исключении из корпуса),
она обратилась к сведущим людям, с помощию которых так же тихо и благонадежно устроила для меня возможность заниматься науками.
Она сказала мне, что и самый город Киев она выбрала для нашего житья, во-первых, потому, что не хотела,
чтобы я проводил юность между чужеземным населением в Лифляндии, которая хотя и была ее родиной, но для меня не годится.
Maman высказала, что, будучи сыном русского человека, я должен взрасти и воспитаться в преданиях и симпатиях русского края, а потом она указала вторую причину выбора Киева;
эта причина заключалась в том, что здесь есть университет, который она назвала источником света, проливающим свои лучи на все, что становится в возможной к нему близости.
Я все это слушал с напряженным вниманием, хотя и не совсем ясно понимал,
какое просветительное влияние может иметь университет чрез одно пребывание с ним в более или менее близком соседстве.
..
Но матушка и это точно сейчас же прозрела, и как бы в скобках разъяснила мне распространение в обществе добрых и высоких идей посредством обращения с просвещенными людьми,
руководящими образованием университетского юношества.
Меня поражала и эта простота и ясность ее взгляда и ее спокойное savoir faire {знание дела - франц.}, с которым она все располагала, как будто играла по нотам.
Особенно же меня удивила ее прозорливость, с какою она словно читала в уме моем и тотчас спешила разъяснить все, что мне было неясно.
Но что всего более на меня действовало - и действовало благотворнейшим образом - это определенность ее суждений, полных, точных, основательных,
так что к ним не нужно было просить у нее никаких прибавлений, точно так же как от них ничего нельзя было бы отнять без ущерба их полноте и положительности.
Самые мельчайшие детали составленного ею для меня плана уложены были в такой незыблемый кодекс, что совершеннее его в этом роде уже, кажется, ничего нельзя было придумать.
Да простит мне читатель (если таковой будет у моих записок), да простит он мне,
что я ниже этих строк сейчас приведу в дословном изложении разговор, последовавший между мною и моей матерью.
Нет нужды, что в нем не будет эффектных crescendo {усиление звучности (итал.; муз.
термин)} и forte {громко, в полную силу звука (итал.; муз. термин)}, а все просто и плавно, как бесстрастный диалог.
Я его упомнил весь, от слова до слова, в течение очень многих лет, а это несомненное ручательство, что в нем есть нечто, способное врезаться в память.
XIII
- Ты будешь спать вот там, - сказала матушка, указав мне на небольшую комнату влево от гостиной, где мы пили чай, - а вот здесь направо - точно такая же моя комната.
Тут все наше помещение, каким мы можем располагать, и нам большего не нужно, - миллионы людей, гораздо более нас имеющие права на большие удобства, лишены и таких.
Это очень жалко, но пособить этому не в наших силах, а притом же это, верно, так нужно и так угодно богу.
Она при этом слегка наморщила свой античный лоб и подавила вздох, который свидетельствовал, что она искренне смущается тем,
что у нее с сыном есть для двоих три комнатки, между тем как у других, более нас достойных, - этого нет.
Затем она продолжала:
- Сегодня ты отдохнешь от дороги, и мы кое-куда сходим: не в люди, а в церковь, где ты должен помолиться за своего отца и попросить себе благословения на твои начинания;
потом я тебе покажу город, который имеет очень много интересных мест и прекрасных видов.
Позже, перед вечером, к нам придет один новый друг, профессор духовной академии Иван Иванович Альтанский;
это очень умный, скромный и честный человек, при котором я прошу тебя держать себя в разговорах скромно и рассудительно.
Лучше всего говори меньше и больше слушай его: это самое умное правило, сохраняющий которое никогда не кается.
В десять часов Иван Иванович от нас уйдет: он очень аккуратен, и это его час, а он так благоразумен, что не отступает без нужды от своих правил.
Нынче мы ради дня твоего приезда позволим себе полениться, а с завтрашнего дня и мы будем подражать доброму примеру Ивана Ивановича и начнем блюсти свое правило.
Мы будем вставать не очень рано - не ранее семи часов. Это вовсе не обременительно, а, напротив, даже здорово, да и ты, я думаю, точно так же вставал и в корпусе?
- Да-с, maman, - отвечал я, кашлянув, и эти почти первые слова, произнесенные мною в доме моей матери, прозвучали так младенчески робко, что я даже сконфузился детской интонации,
с которою их выговорил, и снова откашлялся, стараясь показать, что ребячливость моего голоса произошла от случайности,
а вместе с тем и освежить гортань на случай уместного произнесения нового слова.
- Вот и прекрасно, - продолжала мать, - значит, вставанье в семь часов не будет для тебя обременительно?
- Нисколько, maman.
    - В полчаса ты окончишь свой туалет...
    - О, maman, даже гораздо скорее.
- В излишней поспешности нет нужды, да и в ней мало толку.
Нужно делать все в свое время, тогда у человека достанет времени все сделать чинно и спокойно; в половине восьмого мы, стоя вместе, прочтем главу из немецкой библии.
Это моя всегдашняя лютеранская привычка с детства, которую я удержала и приняв православие.
К тому же это будет тебе некоторою практикою в немецком языке, который ты должен знать как из уважения к национальности твоей матери,
так и потому, что он имеет обширную и едва ли не лучшую литературу.
..
- Но, maman, - перебил я, покраснев от своей смелости, - разве вы православная?
(Я знал, что мать моя при жизни отца была лютеранкой - и действительно очень изумился, когда она упомянула вскользь о своем православии.
)
- Да, - отвечала матушка, - бог один, и христианство полно и совершенно в учении всех церквей, - по крайней мере я имею такое мнение об этом предмете,
- но я нашла, что матери все-таки гораздо удобнее исповедовать ту веру, в учении которой она должна воспитать своих детей.
Я православная потому, что таким должен быть ты. Но это мое дело, а мы будем знакомиться с нашим уставом, которому я положила следовать.
Окончив чтение библии, мы будем пить наш чай; потом девятый час пройдет в занятиях греческим языком, который очень интересен и изучение которого тебя, конечно, чрезвычайно займет.
От девяти до десяти мы будем заниматься историей, - я хочу проверить твои знания, и за этим же легким предметом ты немножко отдохнешь от первого урока.
Затем одиннадцатый час отдадим латинскому языку и потом будем завтракать, после чего ты будешь ходить на службу.
Что ты там будешь делать в канцелярии - я этого, конечно, не знаю, но старайся, разумеется, все, что тебе поручат, делать усердно и аккуратно.
Я думаю, что ты будешь просто переписывать какие-нибудь бумаги.
Ничего, не пренебрегай и этим; все, что человек себе усвоил, ему на что-нибудь пригодится, особенно же тебе практика в письме может быть очень полезна.
Сколько я могла заметить по твоим письмам, у тебя довольно неразборчивый почерк, а это очень дурно и невежливо:
благовоспитанный человек всегда должен писать так, чтобы чтение его письма не затрудняло читающего.
Или ты, может быть, только ко мне так небрежно писал?
- Maman, как вы это можете думать?
- Нет, я этого и не думаю, а я только проверяю тебя. Извини меня: ведь мы давно не видались.
Но я продолжаю: в три часа ты будешь возвращаться - и это будет час нашего обеда; потом ты имеешь целый час в твое собственное распоряжение.
В пять часов будет приходить Иван Иваныч, и у вас с ним начнется урок по математике и по всем другим наукам, в которых я не могу быть тебе полезна.
По его словам, тебе не тяжело будет заниматься два часа, а он такой знаток в этом деле, что его во всем надо слушаться.
Притом же он так талантливо преподает, что мне будет большим удовольствием присутствовать при вашем уроке.
- О, maman, вы так милостивы!
- пролепетал я, чувствуя, что у меня горят уши и заплетается язык от страха перед этой строгой программой, ожидающей меня размеренной и развешенной жизни.
Но матушка отклонила от себя мою благодарность и сказала, что она намерена это делать для себя самой, потому что не знает лучшего удовольствия, как учиться.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User]
В этом коде есть ошибка. Найди её и напиши исправленный код целиком.

```
.tabs { display: flex; gap: 4px; border-bottom: 2px solid #e5e7eb; }
.tabs button { padding:  10px 18px border: none; background: none; cursor: pointer; color: #6b7280; font: inherit; border-bottom: 2px solid transparent; margin-bottom: -2px; }
.tabs button.active { color: #2563eb; border-bottom-color: #2563eb; font-weight: 600; }
```

[Assistant]
.tabs { display: flex; gap: 4px; border-bottom: 2px solid #e5e7eb; }
.tabs button { padding: 10px 18px; border: none; background: none; cursor: pointer; color: #6b7280; font: inherit; border-bottom: 2px solid transparent; margin-bottom: -2px; }
.tabs button.active { color: #2563eb; border-bottom-color: #2563eb; font-weight: 600; }


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Какой удачный день!

[Assistant] Пусть таких дней будет больше!


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Как реализовать проверка валидности email на JavaScript?

[Assistant]
var email = document.getElementById('email');
var hint = document.getElementById('emailHint');
email.addEventListener('blur', function () {
  var ok = /^[^\s@]+@[^\s@]+\.[^\s@]+$/.test(email.value);
  hint.textContent = ok ? '' : 'Введите корректный email';
  email.style.borderColor = ok ? '' : '#dc2626';
});


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «container query style layout».


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «pearl goddess».


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс похожий на текст автора Савинков Б

[Assistant]
Где же наша Мария? Слушай, я верю: вот идет революция крестьянская, христианская, Христова.
Вот идет революция во имя Бога, во имя любви, и будут люди свободны и сыты, и в любви будут жить. Верю: наш народ, народ Божий, в нем любовь, с ним Христос.
Наше слово -- воскресшее слово: ей, гряди, Господи!.. Маловеры мы и слабы, как дети, и поэтому подымаем меч. Не от силы своей подымаем, а от страха и слабости.
Подожди, завтра придут другие, чистые. Меч не для них, ибо будут сильны. Но раньше, чем придут, мы погибнем.
А внуки детей будут Бога любить, в Боге жить, Христу радоваться. Мир им откроется вновь, и узрят в нем то, чего мы не видим.
А сегодня, Жоржик, Христос воскрес, святая Пасха. Ну, так в этот день забудем обиды, перестанем хлестать по глазам ...
Он задумчиво умолкает.
    -- Что ты, Ваня? О чем?
-- Да вот, слушай: цепь неразрывная. Нет мне выхода, нет исхода. Иду убивать, а сам в Слово верю, поклоняюсь Христу. Больно мне, больно ...
8 трактире пьяный гул. Люди справляют праздник. Ваня склонился над скатертью, ждет. Что я могу ему дать? Разве вожжей по глазам? . .
    9 апреля.
    Я опять с Ваней. Он говорит:
-- Знаешь, когда я Христа узнал? В первый раз Бога увидел? Был я в Сибири, в ссылке. Пошел я раз на охоту. В Обской губе дело было.
Обь-то у океана -- море. Небо низкое, серое, река тоже серая, серые гребни волн, а берегов не видать, будто вовсе их нет.
Высадили меня из лодки на островок. Сговорились: к вечеру, мол, за тобой приедем. Ну, брожу я, уток стреляю.
Кругом болото, березки гнилые, кочки зеленые, мох. Шел я, шел, от краю совсем отбился. Утку одну застрелил, запала, найти не могу.
Ищу между кочек. А тут и вечер упал, потянуло туманом с реки, стало темно. Вот решил я к берегу добираться.
Кое-как по ветру взял направление, иду. Шагнул, чувствую: ноги вязнут. Я было на кочку хотел, нет, -- тону в болотной трясине.
Знаешь, медленно так тону, на полвершочка в минуту. Сиверко, дождь пошел. Дернул я ногу, не выдернул, хуже: еще на вершок увяз.
Поднял я тут ружье, стал с отчаяния в воздух стрелять. Авось услышат, авось помогут, придут. Нет, тишина, только, слышу, ветер свистит.
Вот стою я так, почти по колено в тине. Думаю: в болоте завязну, пузыри надо мною пойдут, будут, как прежде, одни зеленые кочки.
Противно мне стало, до слез. Рванул опять ногу, -- еще того хуже. Оледенел я весь, как осина дрожу: вот он какой конец, на краю света, как муха.
.. И знаешь, в сердце как-то все опустело. Все -- все равно: погибать. Закусил я губы до крови, из последних сил рванул в третий раз.
Чувствую, -- выдернул ногу. Тут вдруг радостно стало. Гляжу, бродень в болоте увяз, нога вся в крови.
Кое-как я на кочку одной ногою ступил, ружьем оперся, другую ногу тяну. Ну, как стал обеими ногами, боюсь шелохнуться.
Думаю: шаг ступлю, значит, -- обратно в трясину. Так всю ночь до рассвета, на одном месте и простоял.
Вот в эту длинную ночь, когда я в болоте стоял и сеял дождь, и небо было темное, и ветер выл, в эту-то ночь я и понял, знаешь, всем сердцем, до конца понял: Бог над нами и с нами.
И не страшно мне было, а радостно: с сердца камень упал. А утром товарищи подошли, подобрали меня.
-- Перед смертью многие Бога видят. Это от страха, Ваня.
-- От страха? Что ж, может быть. Только что же ты думаешь? Бог тебе здесь, в грязном трактире, явиться может? Перед смертью душа напрягается, пределы видны.
Вот почему и Бога люди чаще всего перед смертью видят. Увидел и я.
Слушай дальше, -- продолжает он, помолчав, -- великое счастье Бога увидеть.
Пока не знаешь его, не думаешь о нем вовсе. Обо всем думаешь, а об нем нет. Сверхчеловек вот иным мерещится.
Ты подумай только: сверхчеловек. И ведь верят: философский камень нашли, разгадку жизни. А по-моему, смердяковщина это. Я, мол, ближних любить не могу, а зато люблю дальних.
Как же дальних можешь любить, если нет в тебе любви к тому, что кругом?
Если нет любви к тем, что в грязи, в крови, в муках живут? Знаешь, легко умереть за других, смерть свою людям отдать.
Жизнь вот отдать труднее. Изо дня в день, из минуты в минуту жить любовью, Божьей любовью к людям, ко всему, что живет.
Забывать о себе, не для себя строить жизнь, не для дальних каких-то. Ожесточились мы, озверели.
Эх, милый, горько смотреть: мечутся люди, ищут, верят в китайских божков, в деревянных чурбанов, а в Бога верить не могут, а Христа любить не хотят.
Яд в нас с детства горит. Вот Генрих, не скажет: цветок, говорит: семьи такой-то, вида такого-то, лепестки такие-то, венчик такой-то.
За этим сором он цветка не увидел. Так и Бога за сором не видим. Все по арифметике, да по разуму.
А вот там, когда я под дождем на болотной кочке стоял, смерти своей дожидался, там я понял: кроме разума есть еще что-то, да шоры у нас на глазах, да не видим, не знаем.
Ты, Жоржик, чего смеешься?
-- Да ведь ты словно поп приходский.
    -- Ну, пусть поп. А ты мне скажи, -- можно жить без любви?
    -- Конечно можно.
-- Как же? Как?
    -- Да плевать на весь мир.
    -- Шутишь, Жорж.
    -- Нет. Не шучу.
    -- Бедный, Жоржик, ты бедный .. .
Я прощаюсь с ним. Я опять забываю его слова.
    10 апреля.
Сегодня я видел генерал-губернатора. Он высокий благообразный старик, в очках, с подстриженными усами. Глядя на его спокойное лицо, никто не скажет, что на его совести тысячи жертв.
Я шел через Кремль. На площади, вчера белой, сегодня мокрые камни. Лед стаял и Москва-река ярко блестит на солнце. В фабричном дыму тонет Замоскворечье. Чирикают воробьи.
У подъезда дворца карета. Я сразу узнал ее: черные кони, желтые спицы колес. Я пересек площадь и пошел к дворцу.
В это время дверь распахнулась, часовой стукнул ружьем, городовой отдал честь. С мраморной белой лестницы медленно спускался генерал-губернатор.
Я прирос к мостовой. Я, не отрываясь, смотрел на него. Он поднял голову и взглянул на меня.
Я снял шляпу. Я низко опустил ее перед ним. Он улыбнулся и приложил руку к фуражке. Он поклонился мне.
В эту минуту я ненавидел его.
Я побрел в Александровский сад. Ноги вязли в размытой глине дорожек. В березах шумно летали галки. Я чуть не плакал: мне было жаль, что он еще жив.

    12 апреля.
В свободные часы я ухожу в Румянцевскую библиотеку. В тихом зале стриженые курсистки, бородатые студенты. Я резко отличаюсь от них своим бритым лицом и высокими воротничками.
Я со вниманием читаю древних. У них не было совести, они не искали правды. Они попросту жили.
Как трава растет, как птицы поют. Может быть в этой святой простоте -- ключ к приятию мира.
Афина говорит Одиссею:
"Буду стоять за тебя и теперь я, не будешь оставлен мной и тогда, как приступим мы к делу.
И думаю, скоро лоно земли беспредельной обрыз-жется кровью и мозгом многих из тех беззаконных, твое достоянье губящих".
Какому богу мне молиться, чтобы он не оставил меня? Где моя защита и кто мой покровитель? Я один. И если нет у меня бога, я сам себе бог.
Ваня говорит: "Если все позволено, тогда -- Смердяков". А чем Смердяков хуже других? И почему нужно бояться Смердякова?
"Лоно земли беспредельной обрызжется кровью и мозгом..."
    Пусть обрызжется. Я ничего против этого не имею.

    13 апреля.
    Эрна мне говорит:
-- Мне кажется, я жила только для того, чтобы встретить тебя. Ты виделся мне во сне. Я о тебе молилась.
    -- Эрна, а революция?
-- Мы вместе умрем ... Слушай, милый, когда я с тобой, мне кажется, что я маленькая девочка, еще ребенок. Я знаю: я ничего не могу дать тебе. Но у меня есть любовь. Возьми же ее.
И она плачет.
    -- Эрна, не плачь.
    -- Я от радости ... Видишь, я не плачу уже. Знаешь, я хотела тебе сказать ... Генрих...
-- Что Генрих?
    -- Только ты не сердись ... Генрих мне вчера сказал, что любит меня.
    -- Ну?
-- Ну, я же не люблю его. Я люблю только тебя. Ты не ревнуешь, милый? -- шепчет она мне на ухо.
    -- Ревную? Я?
-- Ты не ревнуй. Я не люблю его вовсе. Но он такой несчастный и мне так больно было, когда он сказал... И еще: мне казалось, что я не должна его слушать, что это измена тебе.
-- Измена мне, Эрна?
    -- Милый, я так люблю тебя и мне так жалко было его. Я ему сказала, что я ему друг. Ты не сердишься? Нет?
-- Будь покойна, Эрна. Я не сержусь и не ревную.
    Она обиженно опускает глаза.
    -- Тебе все равно? Скажи, -- ведь тебе все равно?
-- Слушай, -- говорю я, -- есть женщины верные жены, и страстные любовницы, и тихие друзья.
Но все они вместе не стоят одной: женщины-царицы. Она не отдает свое сердце. Она дарит любовь.
Эрна испуганно слушает. Потом говорит:
    -- Так ты не любишь меня совсем?
    Я целую ее в ответ. Она прячет лицо на моей груди и шепчет:
-- Ведь мы вместе умрем? Да?
    -- Может быть.
    Она засыпает у меня на руках.

    15 апреля.
    Я сажусь к Генриху в пролетку. За Триумфальной аркой я говорю ему:
-- Ну что, как дела?
    -- Да что, -- качает он головой, -- нелегко:целый день под дождем, на козлах.
Я говорю:
    -- Нелегко, когда человек влюблен.
    -- Откуда вы знаете? -- быстро оборачивается он ко мне.
    -- Что знаю? Я ничего не знаю. И ничего знать не хочу.
-- Вы, Жорж, все смеетесь.
    -- Я не смеюсь.
    Вот и парк. С мокрых сучьев на нас летят разноцветные брызги. Кое-где уже юная зелень травы.
-- Жорж.
    -- Ну?
    -- Жорж, ведь при изготовлении снарядов бывают иногда взрывы?
    -- Бывают.
    -- Значит, Эрну может взорвать?
-- Может.
    -- Жорж.
    --Ну?
    -- Почему вы поручаете ей?
    -- Ее специальность.
    -- Специальность?
    --Да.
-- А кому-нибудь другому нельзя?
    -- Нельзя ... Да вы чего беспокоитесь?
    -- Нет... Я так ... Ничего... К слову пришлось.
Он поворачивает обратно к Москве. На полдороге опять окликает меня:
    -- Жорж.
    --Ну?
    -- А скоро?
    -- Думаю, скоро.
    -- Как скоро?
    -- Недели две-три еще.
-- А выписать вместо Эрны нельзя никого?
    -- Нет.
    Он ежится в своем синем халате, но молчит.
    -- Прощайте, Генрих. Бодритесь.
    -- Бодрюсь.
-- И право, не думайте ни о ком.
    -- Знаю. Не говорите. Прощайте.
    Он медленно отъезжает. На этот раз я долго смотрю ему вслед.
    16 апреля.
Я спрашиваю себя: неужели я все еще люблю Елену? Или я люблю только тень, -- мою прежнюю к ней любовь? Может быть, Ваня прав и я не люблю никого, не могу и не умею любить.
Может быть, и не стоит любить?
Генрих любит Эрну и будет любить только ее, и всю жизнь. Но любовь для него источник не радости, а муки. А моя любовь, -- радость?
Я опять в своей комнате, в скучном номере скучной гостиницы. Сотни людей живут под одной крышей со мною. Я им чужой. Я чужой в этом каменном городе, может быть, в целом мире.
Эрна отдает мне себя, всю себя, без оглядки. А я не хочу ее и отвечаю, -- чем? Дружбой? Не ложью ли? Глупо думать об Елене.
Глупо целовать Эрну. Но я думаю о первой и целую вторую. Да и не все ли равно?
18 апреля.
Генерал-губернатор переехал из Нескучного в Кремлевский дворец. Наши планы опять разбиты. Нужно начать наблюдение сначала. Это труднее в Кремле.
Кругом дворца бессменная цепь часовых. На площади и в воротах шпионы. Каждый прохожий у них на примете. Каждый извозчик на подозрении.
Полиция, конечно, не знает, где мы и кто мы. Но по Москве уже ходит молва. Повесят нас, за нами придут другие. Генерал-губернатор во всяком случае будет убит.
Вчера в трактире я услышал такой разговор. Разговаривали двое: один, по виду, приказчик, другой, должно быть, его подручный, мальчишка, лет восемнадцати.
-- Это уж, как от Бога кому, -- наставительно говорит приказчик, -- одному, значит, пуля, другому -- бомба. Приходит, слышь, во дворец барышня, при прошении.
Допустили. Стал он прошение читать. Покуда читал, она револьвер вынула и давай в него пули садить. Четыре пули ему всадила.
Мальчишка всплескивает руками.
    -- Ах ты ... Что ж, помер?
    -- Какой ... Живучи они, собаки.
--Ну?
    -- Повесили ее, значит. По времени приходит другая. Опять при прошении.
    -- Неужто же допустили?
-- Она, было, то-се, десятое, пятое. Однако обыскали в прихожей. Глядят, в косе у нее револьвер. Это, значит, Бог спас.
    --Ну?
-- Повесили, значит, ее. Только что же ты думаешь? -- рассказчик изумленно разводит руками, -- по времени, гуляет он у себя в саду, по дорожке. Стража при нем.
Вдруг, откуда бы ни возьмись, выстрел. Прямо в сердце пуля пронзила. Ахнуть едва успел.
Что же впоследствии обнаружилось? Из-за куста солдат в него стрельнул. Свой же солдат, с караула.
-- Язви те ... Вот так раз.
-- Да-а. . . Солдата, значит, повесили, а он все-таки помер. Так уж положено ему было. Судьба. Он низко наклоняется через стол и шепчет:
-- А нашего, Сенька, слышь, бомбой. Каждый день на столе прокламация: жди, мол, для себя бомбы, скоро рвать будем. И помяни мое слово: не иначе, как разорвут его. Да.
Я тоже думаю так.
    20 апреля.
Вчера, наконец, я встретил Елену. Я не думал о ней, я почти забыл, что она здесь, в Москве. Я шел по Петровке и вдруг услыхал чей-то зов.
Я обернулся. Передо мной была Елена. Я увидел ее громадные серые глаза, пряди ее черных волос. Я иду с нею рядом. Она с улыбкой говорит:
-- Вы забыли меня.
    Нам в лицо бьет сноп яркого вечернего солнца.
    В его лучах тонет улица, золотом горит мостовая. Я краснею, как мак. Я говорю:
-- Нет. Я не забыл.
    Она берет меня под руку и говорит тихо:
    -- Вы надолго?
    -- Не знаю.
    -- Что вы здесь делаете?
-- Не знаю.
    -- Не знаете?
    --Нет.
    Она вспыхивает густым румянцем.
    -- А я знаю. Я вам скажу.
    -- Скажите.
-- Вы охотитесь? Да?
    -- Может быть.
    -- И вас наверное повесят.
    -- Может быть.
    Вечерний луч догорел. На улице прохладно и серо.
Я хочу ей много сказать. Но я забыл все слова. Я говорю только:
    -- Почему вы в Москве?
    -- Муж служит.
    -- Муж?
Я вспоминаю вдруг про этого мужа. Я ведь встретил его. Да, конечно, у ней есть муж.
    -- Прощайте, -- говорю я, неловко протягивая ей руку.
-- Вы спешите?
    -- Да, я спешу.
    -- Останьтесь.
    Я смотрю ей в глаза. Они сияют любовью. Но я опять вспоминаю: муж.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «scroll based product tour».

[Assistant]
:root{--bg:#f8fafc;--fg:#0f172a;--card:#fff;--acc:#2563eb;--muted:#64748b}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.6 ui-sans-serif,system-ui;padding:1rem;max-width:72rem;margin-inline:auto}
header,main section,details,table,form{background:color-mix(in srgb,var(--card) 82%,var(--bg));border:1px solid #e2e8f0;border-radius:1rem}
header{position:sticky;top:.75rem;z-index:1;padding:1rem 1.1rem;display:grid;gap:.75rem;margin-bottom:1rem}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap}main{display:grid;gap:1rem}main section{padding:1rem 1.1rem;scroll-margin-top:5rem}h1,h2{margin:0 0 .45rem;line-height:1.1;letter-spacing:-.03em}h1{font-size:clamp(2rem,6vw,4rem)}#overview h2{font-size:clamp(3rem,10vw,6rem)}p,ul{margin:.35rem 0;color:var(--muted)}
a,button{color:var(--acc);text-decoration:none;font-weight:600}nav a,button{padding:.55rem .8rem;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:999px;background:var(--card)}button{background:var(--fg);color:#fff;border-color:var(--fg)}input,textarea{width:100%;box-sizing:border-box;padding:.7rem .8rem;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.8rem;background:#fff;color:var(--fg)}form{display:grid;gap:.65rem;padding:.9rem}code,th{font-weight:600}table{width:100%;border-collapse:collapse;overflow:hidden}th,td{padding:.6rem;border-top:1px solid #e2e8f0;text-align:left}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «responsive card wrapping».

[Assistant]
:root{--bg:#f8fafc;--fg:#0f172a;--card:#fff;--acc:#2563eb;--muted:#64748b}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif;padding:1rem;max-width:72rem;margin-inline:auto}
header,main{display:grid;gap:1rem}header{padding:1rem 0}nav{display:flex;flex-wrap:wrap;gap:.5rem}main{grid-template-columns:repeat(auto-fit,minmax(17rem,1fr))}
section,search,form,details,table{display:block;background:var(--card);border:1px solid #e2e8f0;border-radius:.9rem;padding:1rem;box-shadow:0 1px 2px #00000008}h1,h2{margin:0 0 .6rem;font-weight:700;line-height:1.2}h1{font-size:1.6rem}#overview h2{font-size:2.2rem}p,ul{margin:.4rem 0;color:var(--muted)}
a,button{color:var(--acc);text-decoration:none}button{background:var(--acc);color:#fff;border:0;border-radius:999px;padding:.7rem 1rem}input,textarea,button,summary,a{font:inherit}input,textarea{width:100%;margin:.45rem 0;padding:.7rem .8rem;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.75rem;background:#fff}table{width:100%;border-collapse:collapse}th,td{text-align:left;padding:.45rem;border-top:1px solid #e2e8f0}


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Мне так весело!

[Assistant] Отлично! Смейся чаще.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] День не задался.

[Assistant] Выдохни и начни с малого.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Какой суп сварить?

[Assistant] Вкусное люблю, но готовить доверяю людям.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «layered perspective layout».

[Assistant]
:root{--bg:#f5f7f8;--fg:#1f2937;--card:#ffffffcc;--acc:#3b82f6;--muted:#6b7280}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.6 ui-sans-serif,system-ui;padding:1rem}
header,main,section,article,form,table{max-width:52rem;margin:auto}
header,section,article,form,table{background:var(--card);border:1px solid #dbe2e8;border-radius:1rem;box-shadow:0 8px 24px #0000000a}
header,section,form,table{padding:1rem 1.1rem;margin-block:1rem}article{padding:.9rem;margin-top:.8rem}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;margin-bottom:.9rem}nav a,a,button{color:var(--acc);text-decoration:none}button,input{border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.7rem;padding:.55rem .7rem;background:#fff;color:inherit}button{background:var(--acc);color:#fff}h1,h2,h3{margin:0 0 .45rem;line-height:1.15;letter-spacing:-.02em}h1{font-size:clamp(2rem,6vw,3.4rem)}h2{font-size:1.05rem}p,address,ol,table{margin:.45rem 0}small,figcaption,time,p+bdi,header p{color:var(--muted)}


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] У меня получилось!

[Assistant] Молодец! Я знал, что справишься.


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс похожий на текст автора Загоскин М

[Assistant]
. Ах, сделайте милость, скажите мне, в какой части света этот счастливый уголок земли, где вы набрались таких патриархальных правил? Вы живете розно с вашей невестою и не смеете.
.. О! Да вы прекрасный Иосиф, воплощенная добродетель!
- Но разве я могу принадлежать другой женщине?
- Принадлежать и любить - две вещи совершенно разные. Кто вам мешает принадлежать одной, а любить всех?
    - И делиться со всеми моим сердцем?
- Сердцем! Да кто вам говорит о сердце? И что такое сердце? Сердце - принадлежность женщин, у мужчин должна быть только голова.
    - Так, по-вашему, барон, постоянство...
- Постоянство! И, полноте! Что за рыцарские правила! Век Амадисов прошел.
Помилуйте! Кто нынче говорит об этих допотопных добродетелях?
Да знаете ли, что, несмотря на вашу прекрасную наружность, вы вовсе пропадете во мнении у женщин,
они станут вслух хвалить вас, а потихоньку над вами смеяться, и, воля ваша, женщины будут правы.
Пусть хвастается своим постоянством тот, который и хотел бы, да не может быть непостоянным, но вы!.
.
Неужели вы думаете, что природа создала вас красавцем для того, чтоб вы любили одну только женщину! Какой вздор! Одну!
Когда вы можете свободно выбирать из этого прелестного цветника, от пышной розы переходить к скромной незабудке,
любоваться каким-нибудь пестрым махровым цветком и бросать его при виде чистой и белой, как снег, лилии.
Вы созданы для наслаждений, так наслаждайтесь! Может быть, вы скажете: женщины не цветки, они могут страдать, умирать с тоски, гибнуть от вашего непостоянства.
Не бойтесь! Эти женские горести, как весенние тучи: лишь только начнут сбираться, ан, глядишь, солнышко и проглянуло.
Умирают с тоски только те, которые не находят утешителей. Послушайтесь меня: любите одних хорошеньких и почивайте спокойно: никто не умрет от вашего непостоянства.
Ничто не действует так сильно на воображение молодого человека, как эти блестящие софизмы,
разбросанные в простом, дружеском разговоре, высказанные шутя и представленные в виде давно принятых истин.
Это яд, который подносят ему в прекрасном сосуде и дают выпить не разом, а понемногу, каплю по капле,
чтоб он не чувствовал всей его горечи, не догадался, что в этом сосуде яд, и не помешал отравить себя наверное.
Если б новый мой знакомец стал преподавать мне свои правила систематически, как науку общежития, то они показались бы мне отвратительными, но этот веселый,
шутливый тон, эти пиитические сравнения, эти насмешливые фразы пленили меня своим остроумием, в них развратная мысль таилась как змея под цветами.
Я был молод, ветрен, но сердце мое было еще невинно, порок не овладел им, следовательно, я уважал женщин и не верил словам барона, а несмотря на это,
не смел ему противоречить и даже, чтоб не показаться смешным педантом или, как говорят нынче, отсталым, слушал его иногда с одобрительною улыбкою.
Я пробыл у барона часов до двух.
Во все это время он говорил беспрестанно, переходя от одного предмета к другому,
он все более и более раскрывал мне свою философию, нечувствительно становился смелее в своих суждениях,
осыпал эпиграммами старый образ мыслей, говорил то шутя, то с восторгом о новых идеях, о требованиях века,
смеялся над предрассудками и называл предрассудком все, что я привык с детства почитать святым.
Сначала, когда змея стала приподымать из-за цветов свою голову, я испугался, но барон говорил так мило,
во всех словах его заметно было такое отличное образование, такой прекрасный тон,
что под конец я решительно увлекся, начал слушать его не только без досады, но даже с удовольствием, и если не совсем сошел с ума, то, по крайней мере, опьянел совершенно.
Возвратясь домой, я не вспомнил даже, что пропустил почтовый день и не писал к Машеньке.
В восемь часов вечера барон заехал за мною, и мы отправились к Днепровским. Хозяин встретил нас в гостиной. Когда барон назвал меня по имени, Днепровский, пожав мою руку, сказал:
- Очень рад, Александр Михайлович, что могу с вами познакомиться, надеюсь, мы часто будем видеться.
Я вас сейчас представлю моей Надежде Васильевне. Я иногда обедаю в Английском клубе, но она всегда дома, милости просим к нам каждый день.
Радушный прием Днепровского мне очень понравился, он показался мне человеком лет пятидесяти, но довольно приятной наружности,
и хотя я был предубежден насчет его ума, однако ж не заметил ничего ни в его словах, ни в поступках, что могло бы оправдать мнения барона.
Минут через пять вошла в гостиную молодая женщина, одетая просто, но с большим вкусом.
- Вот жена моя! - сказал Днепровский.
Я хотел подойти и поцеловать ее руку (не смейтесь, это было лет сорок тому назад), но Днепровский предупредил меня: он бросился с испуганным видом к своей жене и вскричал:
- Что ты, Надина, что с тобой? Сядь, мой друг, сядь!
    - Ничего! - прошептала Днепровская, стараясь улыбаться.
- Ты совсем в лице переменилась. Тебе дурно? В самом деле, она была бледна как смерть.
- Ничего! - повторила Днепровская, садясь на кресло, которое подал ей муж. - Это пройдет... Вчерашний бал.
.. Я так устала!.. Не беспокойтесь! - продолжала она, обращаясь ко мне. - Вот уж мне и лучше.
- Да, да! - вскричал хозяин. - У тебя опять показался румянец... Как ты меня испугала, Надина!
- Знаете ли. Надежда Васильевна, - сказал барон, взглянув на меня с улыбкою, - если б мой приятель был так же дурен, как я, то можно было бы подумать, что вы его испугались.
- О нет! - прервал шутя хозяин. - Александр Михайлович страшен, да только не для жен. Не правда ли, моя дорогая?
Надежда Васильевна, не отвечая на вопрос мужа, пригласила меня сесть возле себя.
Разговоры людей, которые в первый раз видят друг друга, почти всегда бывают одинаковы:
две, три фразы о том, что погода дурна или хороша, несколько слов о городских новостях, о балах, а иногда, если один из разговаривающих бывал в чужих краях, речь пойдет о том,
что в России отменно скучно, а за границей очень весело, что у нас холодно зимою, а в Италии жарко летом,
или о том, как живописны берега Рейна, как высоки горы Швейцарии и как много в Париже театров.
Все это очень ново, занимательно и отменно забавно, а особливо для того, кто учился не у приходского дьячка и получил какое-нибудь образование.
Мой первый разговор с Надеждой Васильевной был именно в этом роде, но она говорила так мило, голос ее был так приятен, улыбка так очаровательна,
что мне показалось, будто я слышу в первый раз от роду, что в Париже есть театры, а в Швейцарии высокие горы и обширные озера.
Впрочем, надобно сказать правду, я гораздо внимательнее смотрел на мою прелестную собеседницу, чем слушал ее рассказы о прекрасной Франции и благословенных берегах Женевского озера;
мне все казалось, что мы не в первый раз в жизни встретились друг с другом:
я где-то видел эти великолепные черные глаза, эти длинные ресницы, этот унылый, но полный жизни взгляд был точно мне знаком.
.. Вдруг что-то прошедшее оживилось в моей памяти, и я совсем некстати, даже очень невежливо, прервал ее речь вопросом, который не имел ничего общего с нашим разговором.
- У вас, кажется, есть подмосковная? - спросил я.
    - Да, - отвечала Днепровская, - на двенадцатой версте от Москвы, по Владимирской дороге.
- И вы любите ездить верхом?
    Этот второй вопрос, который также довольно плохо клеился к первому, заставил покраснеть Надежду Васильевну. Я повторил его.
- Третьего года я очень часто ездила верхом, - прошептала она тихим голосом.
    - Итак, это были вы!
Днепровская не отвечала, но покраснела еще более, томные глаза ее заблистали радостью, и если бы я был хотя несколько неопытнее, то прочел бы в них: как я счастлива - он узнал меня!
- Machere amie! (Moй дорогой друг! (Фр.)) - закричал Днепровский. - Графиня Марья Сергеевна!
Надежда Васильевна вскочила с своего места и побежала навстречу к даме лет сорока, которая входила в гостиную.
Эта барыня была видного роста, но так желта и худа, так пряма, плоска и опутана золотыми цепочками, что, глядя на нее,
я невольно вспомнил эти прянишные, размалеванные сусальным золотом человеческие фигурки, до которых был в старину большой охотник.
Я узнал после, что графиня великая музыкантша, то есть она говорила с восторгом об итальянской музыке,
знала все технические музыкальные названия и сама, как рассказывали ее приятели, пела бы прекрасно, если б у нее был голос.
- Поздравь меня, Надина! - вскричала она, расцеловав хозяйку. - Я слышала сегодня Манжолети и на этой неделе буду петь с нею тот самый дуэт, который пела в начале года с Марою.
.. Ах, мой друг! Какой голос! Какая метода!.. В жизнь мою я не слыхала ничего подобного!.. Она пела... ты знаешь эту арию Чимарозы... эту прелесть... Ах, вспомнить не могу!..
Я объявил уже моим читателям, со всем простодушием музыкального невежды, что не люблю итальянской музыки;
следовательно, неохотно слушаю, когда о ней говорят, а особливо с этим беспредельным восторгом, который до пускает одни только восклицания, мне все кажется,
что передо мною играют комедию и сговорились меня дурачить (Вот уже второй раз сочинитель этой книги говорит с неуважением об итальянской музыке.
Я не хочу отвечать за чужие грехи: у меня и своих довольно.
Александр Михаилович может думать и говорить все, что ему угодно, что ж касается до меня, то я объявляю здесь торжественно,
что вовсе не разделяю его мнения и слушаю всегда с восторгом итальянскую музыку даже и тогда, когда ее ноют аматеры.
). Чтоб не слышать возгласов этой музыкальной графини, я подошел к барону.
- Сегодня поутру, - сказал он вполголоса, - я говорил вам, что, может быть, вы тот счастливец,
на груди которого бедное сердце Надины забьется новой жизнью, это было одно предположение, а теперь!
.
. О! Да вы человек ужасный!.. При первом свидании, с первого взгляда... Ну!!!
- Что вы, барон!.. Перестаньте!
- Виноват! Я стоял позади вас и слышал все: это не первое, а второе свидание. Теперь я не скажу: "Ну, Днепровский, держись!" - а подумаю про себя: "Бедный Днепровский - терпи!"
- Да полноте! Как вам не стыдно!
    - Впрочем, оно так и быть должно: мужья прекрасных жен созданы для этого.
- Вы, верно, забыли, барон... - сказал я шутя.
- Что вы помолвлены?.. О, нет! Но прежде, чем вы сделаетесь похожим на Днепровского, ваша будущая супруга успеет постареть, а это совсем дурное дело.
Конечно, и тут есть монополия, - прибавил барон с улыбкою, - по всей справедливости, все прекрасное, - а что может быть прекраснее милой женщины?
- не должно принадлежать исключительно одному, но, по крайней мере, тут будут счастливы двое, так это еще сносно, а здесь, посмотрите:
ну, не грустно ли видеть такое уродливое сочетание весны с глубокой осенью?
Через десять лет Надина все еще будет прекрасна, а этот Днепровский.
.. Представьте себе, что он будет через десять лет? Старый изношенный колпак, не стерпимый брюзга, храпотун, в подагре, в хирагре и в раз ных других лихих болестях!.
. Когда в супружестве тысячи молодых людей пьют горькую чашу, вы думаете, что этот старый вампир, который заел век прекрасной девушки, останется без наказания?.
. Не бойтесь!.. Найдется утешитель - не вы, так другой... А право, будет жаль!.. Посмотрите, как она мила!
С Днепровской говорили в эту минуту приятели мои, князь Двинский и Закамский, они только что вошли в ком нату.
Надежда Васильевна очень холодно отвечала на вежливые фразы князя, но, казалось, весьма обрадовалась, увидя Закамского.
- Я сейчас от моей кузины, - сказал князь. - Знаете ли что, Надежда Васильевна, ведь я уговорил ее будущей весною ехать на воды.
Она никак не хотела послушаться своего доктора; но я уверил ее, что Карлсбадские воды делают чудеса, и в доказательство привел вас.
- Меня? Да какое чудо сделали со мною Карлсбадские воды?
    - Вы приехали с них еще прекраснее, чем были прежде, ведь это не чудо...
    Надежда Васильевна улыбнулась.
Знаете ли вы эту женскую улыбку, которая страшнее всякой злой эпиграммы, эту улыбку,
за которую мы стали бы стреляться на двух шагах с мужчиною и которая на розовых губках красавицы в тысячу раз еще обиднее?
Вызвать эту улыбку на уста любимой женщины - такое несчастье, с которым ничего в свете сравниться не может.
Если она предпочитает другого, не обращает на вас никакого внимания и даже ненавидит вас, вы все еще можете надеяться, но когда, говоря с вами,
она улыбнется, как улыбнулась Надежда Васильевна в ответ на пошлую вежливость бедного Двинского, то вы решительно человек погибший:
вы должны непременно или зачахнуть с горя, или перестать любить ее.
- Клянусь честью, - продолжал Двинский, - это совершенная правда! Вы сделались еще прекраснее, и если вы мне не верите...
- Как не верить, князь, - прервала Днепровская, - вот уже третий раз, как вы мне это говорите.
- II у a des choses qu'on ne pent assez repeter, madame! (Есть вещи, которые по нужно повторять, мадам! (Фр.)) - пробормотал Двинский, не зная, как скрыть свое смущение.
К счастию, ему попался на глаза барон: он узнал в нем своего парижского знакомца и с радостным восклицанием бросился к нему навстречу.
- Вы ли это, Брокен? - вскричал он. - Возможно ли?..
    - Да, князь, это я.
- Представьте себе: меня уверил приятель мой, Вольский, который вовсе не лгун, что вы умерли в Париже...
    - На эшафоте? - прервал барон с улыбкою.
- Да, да! Он божился, что видел сам своими глазами...
    - Как мне отрубили голову?
    - Да! Он рассказывал, что вас казнили в один день с Сент-Жюстом и Робеспьером.
- Скажите пожалуйста!
    - И что, взойдя на эшафот, вы очень долго разговаривали с народом.
    - Вот уж этого я не помню.
- Ну, можно ли так сочинять?
    - Почему ж сочинять? Это правда.
    - Как правда?
- Да, мне точно отрубили голову, но, к счастью, я попал на руки к хорошему доктору: он меня вылечил.
    - Что за вздор!
    - Право, так.
    - Вы вовсе не переменились, барон.
- Да, князь, я люблю по-прежнему быть вежливым и скорее солгу сам, чем скажу о другом, что он лжет, а особливо если говорю с его приятелем.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Здравствуйте!

[Assistant] Здравствуй! Добро пожаловать.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Спасибо за совет.

[Assistant] Пожалуйста, надеюсь, пригодится.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Стоит ли мечтать?

[Assistant] Становись лучше каждый день.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «velvet fantasy».

[Assistant] :root{--bg:#140f1d;--fg:#f2e8e6;--card:#24192c;--acc:#c9a56a;--muted:#b9a9b5}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:16px/1.7 Georgia,serif;padding:1rem}header,main{max-width:46rem;margin:auto}header,section,article,form,table,blockquote,pre{background:var(--card);border:1px solid #ffffff1a;border-radius:1rem;padding:1rem 1.1rem;margin:0 0 1rem;box-shadow:0 .4rem 1.2rem #0004}h1,h2,h3,nav{margin:0 0 .8rem}h1,h2,h3,strong,mark{color:#f6d9e8}p,li,small,time,abbr,data,code,var,samp,kbd,cite,q,td,th{color:var(--fg)}a,button,input{color:var(--fg)}nav a,button{display:inline-block;text-decoration:none;background:#ffffff0a;border:1px solid #ffffff22;border-radius:999px;padding:.45rem .8rem;margin:.15rem .35rem .15rem 0}a:hover,a:focus,button:hover,button:focus{color:var(--acc);outline:none;border-color:var(--acc)}input,button{background:#1b1322;border:1px solid #ffffff26;border-radius:.8rem;padding:.55rem .7rem;margin:.25rem .35rem .25rem 0}pre,code{font-family:ui-monospace,monospace}th,mark{background:#c9a56a22}blockquote{border-left:.25rem solid var(--acc);color:var(--muted)}table{width:100%;border-collapse:collapse}th,td{padding:.45rem;border-top:1px solid #ffffff14}


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги автора Достоевский Ф

[Assistant]
- Скорее, скорее, Настя! - бормотала Катя.
    - Что это вы, княжна, верно, бежали по лестнице, что у вас так сердце колотится?.. - спросила Настя.
- Ах, боже мой, Настя! какая скучная! Скорее, скорее! - И княжна в досаде ударила ножкой об пол.
- Ух, какое сердечко! - сказала Настя, поцеловав ножку княжны, которую разувала.
Наконец все было кончено, княжна легла, и Настя вышла из комнаты. Вмиг Катя вскочила с постели и бросилась ко мне. Я вскрикнула, встречая ее.
- Пойдем ко мне, ложись ко мне! - заговорила она, подняв меня с постели.
Мгновенье спустя я была в ее постели, мы обнялись и жадно прижались друг к другу. Княжна зацеловала меня в пух.
- А ведь я помню, как ты меня ночью целовала! - сказала она, покраснев как мак.
    Я рыдала.
- Неточка! - прошептала Катя сквозь слезы, - ангел ты мой, я ведь тебя так давно, так давно уж люблю! Знаешь, с которых пор?
    - Когда?
- Как папа приказал у тебя прощения просить, тогда как ты за своего папу заступилась, Неточка...
Си-ро-точка ты моя! - протянула она, снова осыпая меня поцелуями. Она плакала и смеялась вместе.
- Ах, Катя!
    - Ну, что? ну, что?
    - Зачем мы так долго... так долго... - и я не договорила.
    Мы обнялись и минуты три не говорили ни слова.
- Послушай, ты что, думала про меня? - спросила княжна.
    - Ах, как много думала, Катя! все думала, и день и ночь думала.
    - И ночью про меня говорила, я слышала.
- Неужели?
    - Плакала сколько раз.
    - Видишь! Что ж ты все была такая гордая?
    - Я ведь была глупа, Неточка. Это на меня так придет, и кончено. Я все зла была на тебя.
- За что?
    - За то, что сама дурная была. Прежде за то, что ты лучше меня; потом за то, что тебя папа больше любит. А папа добрый человек, Неточка! да?
- Ах, да! - отвечала я со слезами, вспомнив про князя.
- Хороший человек, - серьезно сказала Катя, - да что мне с ним делать? он все такой... Ну, а потом стала у тебя прощенья просить и чуть не заплакала, и за это опять рассердилась.
- А я-то видела, а я-то видела, что ты плакать хотела.
- Ну, молчи ты, дурочка, плакса такая сама! - крикнула на меня Катя, зажав мне рот рукою.
- Слушай, мне очень хотелось любить тебя, а потом вдруг ненавидеть захочется, и так ненавижу, так ненавижу!..
- За что же?
- Да уж я сердита на тебя была. Не знаю за что! А потом я и увидела, что ты без меня жить не можешь, и думаю: вот уж замучу я ее, скверную!
    - Ах, Катя!
- Душка моя! - сказала Катя, целуя мне руку. - Ну, а потом я с тобой говорить не хотела, никак не хотела. А помнишь, Фальстафку я гладила?
    - Ах ты, бесстрашная!
- Как я тру...си...ла-то, - протянула княжна. - Ты знаешь ли, почему я к нему пошла?
    - Почему?
- Да ты смотрела. Когда увидела, что ты смотришь... ах! будь что будет, да и пошла. Испугала я тебя, а? Боялась ты за меня?
- Ужасть!
    - Я видела. А уж я-то как рада была, что Фальстафка ушел! Господи, как я трусила потом, как он ушел, чу...до...вище этакое!
И княжна захохотала нервическим смехом; потом вдруг приподняла свою горячую голову и начала пристально глядеть на меня. Слезинки, как жемчужинки, дрожали на ее длинных ресницах.
- Ну, что в тебе есть, что я тебя так полюбила? Ишь,бледненькая, волосы белокуренькие, сама глупенькая, плакса такая, глаза голубенькие, си...ро...точка ты моя!!!
И Катя нагнулась опять без счету целовать меня. Несколько капель ее слез упали на мои щеки. Она была глубоко растрогана.
- Ведь как любила-то тебя, а все думаю - нет да нет! не скажу ей! И ведь как упрямилась! Чего я боялась, чего я стыдилась тебя! Ведь смотри, как нам теперь хорошо!
- Катя! больно мне как! - сказала я, вся в исступлении от радости. - Душу ломит!
    - Да, Неточка! Слушай дальше... да, слушай, кто тебя Неточкой прозвал?
    - Мама.
- Ты мне все про маму расскажешь?
    - Все, все, - отвечала я с восторгом.
- А куда ты два платка мои дела, с кружевами? а ленту зачем унесла? Ах ты, бесстыдница! Я ведь это знаю.
Я засмеялась и покраснела до слез.
- Нет, думаю: помучу ее, подождет. А иной раз думаю: да я ее вовсе не люблю, я ее терпеть не могу.
А ты все такая кроткая, такая овечка ты моя! А ведь как я боялась, что ты думаешь про меня, что я глупа! Ты умна, Неточна, ведь ты очень умна? а?
- Ну, что ты, Катя! - отвечала я, чуть не обидевшись.
- Нет, ты умна, - сказала Катя решительно и серьезно, - это я знаю.
Только раз я утром встала и так тебя полюбила, что ужас! Ты мне во всю ночь снилась. Думаю, я к маме буду проситься и там буду жить.
Не хочу я ее любить, не хочу! А на следующую ночь засыпаю и думаю: кабы она пришла, как и в прошлую ночь, а ты и пришла! Ах, как я притворялась, что сплю.
.. Ах, какие мы бесстыдницы, Неточка!
- Да за что ж ты меня все любить не хотела?
- Так... да что я говорю! ведь я тебя все любила! все любила! Уж потом и терпеть не могла; думаю, зацелую я ее когда-нибудь или исщиплю всю до смерти. Вот тебе, глупенькая ты этакая!
И княжна ущипнула меня.
    - А помнишь, я тебе башмак подвязывала?
    - Помню.
- Помню; хорошо тебе было? Смотрю я на тебя: экая милочка, думаю: дай я ей башмак подвяжу, что она будет думать! Да так мне самой хорошо стало.
И ведь, право, хотела поцеловаться с тобою... да и не поцеловала.
А потом так смешно стало, так смешно! И всю дорогу, как гуляли вместе, так вот вдруг и хочу захохотать.
На тебя смотреть не могу, так смешно. А ведь как я рада была, что ты за меня в темницу пошла!
Пустая комната называлась "темницей".
    - А ты струсила?
- Ужас как струсила.
- Да не тому еще рада, что ты на себя сказала, а рада тому была, что ты за меня посидишь! Думаю: плачет она теперь, а я-то ее как люблю!
Завтра буду ее так целовать, так целовать! И ведь не жалко, ей-богу, не жалко было тебя, хоть я и поплакала.
- А я-то вот и не плакала, нарочно рада была.
    - Не плакала? ах ты злая! - закричала княжна, всасываясь в меня своими губками.
    - Катя, Катя! Боже мой, какая ты хорошенькая!
- Не правда ли? Ну, теперь что хочешь со мной, то и делай! Тирань меня, щипли меня! Пожалуйста, ущипни меня! Голубчик мой, ущипни!
    - Шалунья!
- Ну, еще что?
    - Дурочка...
    - А еще?
    - А еще поцелуй меня.
    И мы целовались, плакали, хохотали; у нас губы распухли от поцелуев.
- Неточка! во-первых, ты всегда будешь ко мне спать приходить. Ты целоваться любишь? И целоваться будем.
Потом я не хочу, чтоб ты была такая скучная. Отчего тебе скучно было? Ты мне расскажешь, а?
- Все расскажу; но мне теперь не скучно, а весело!
- Нет, уж будут у тебя румяные щеки, как у меня! Ах, кабы завтра поскорей пришло! Тебе хочется спать, Неточка?
    - Нет.
    - Ну, так давай говорить.
И часа два мы еще проболтали. Бог знает, чего мы не переговорили. Во-первых, княжна сообщила мне все свои планы для будущего и настоящее положение вещей.
И вот я узнала, что папу она любит больше всех, почти больше меня.
Потом мы порешили обе, что мадам Леотар прекрасная женщина и что она вовсе не строгая.
Далее, мы тут же выдумали, что мы будем делать завтра, послезавтра, и вообще рассчитали жизнь чуть ли не на двадцать лет.
Катя выдумала, что мы будем так жить: она мне будет один день приказывать, а я все исполнять, а другой день наоборот - я приказывать, а она беспрекословно слушаться;
а потом мы обе будем поровну друг другу приказывать; а там кто-нибудь нарочно не послушается, так мы сначала поссоримся, так, для виду, а потом как-нибудь поскорее помиримся.
Одним словом, нас ожидало бесконечное счастие. Наконец мы утомились болтать, у меня закрывались глаза. Катя смеялась надо мной, что я соня, и сама заснула прежде меня.
Наутро мы проснулись разом, поцеловались наскоро, потому что к нам входили, и я успела добежать до своей кровати.
Весь день мы не знали, что делать друг с другом от радости. Мы все прятались и бегали от всех, более всего опасаясь чужого глаза.
Наконец я начала ей свою историю. Катя потрясена была до слез моим рассказом.
- Злая, злая ты этакая! Для чего ты мне раньше всего не сказала? Я бы тебя так любила, так любила! И больно тебя мальчики били на улице?
- Больно. Я так боялась их!
- Ух, злые! Знаешь, Неточка, я сама видела, как один мальчик другого на улице бил.
Завтра я тихонько возьму Фальстафкину плетку, и уж если один встретится такой, я его так прибью, так прибью!
Глазки ее сверкали от негодования.
Мы пугались, когда кто-нибудь входил. Мы боялись, чтоб нас не застали, когда мы целуемся. А целовались мы в этот день по крайней мере сто раз.
Так прошел этот день и следующий. Я боялась умереть от восторга, задыхалась от счастья. Но счастье наше продолжалось недолго.
Мадам Леотар должна была доносить о каждом движении княжны. Она наблюдала за нами целые три дня, и в эти три дня у ней накопилось много чего рассказать.
Наконец она пошла к княгине и объявила ей все, что подметила, - что мы обе в каком-то исступлении,
уже целых три дня не разлучаемся друг с другом, поминутно целуемся, плачем, хохочем как безумные,
- как безумные без умолку болтаем, тогда как этого прежде не было, что она не знает, чему приписать это все,
но ей кажется, что княжна в каком-нибудь болезненном кризисе, и, наконец, ей кажется, что нам лучше видеться пореже.
- Я давно это думала, - отвечала княгиня, - уж я знала, что эта странная сиротка наделает нам хлопот.
Что мне рассказали про нее, про прежнюю жизнь ее, - ужас, настоящий ужас! Она имеет очевидное влияние на Катю. Вы говорите, Катя очень любит ее?
- Без памяти.
    Княгиня покраснела от досады. Она уже ревновала ко мне свою дочь.
- Это ненатурально, - сказала она. - Прежде они были так чужды друг другу, и, признаюсь, я этому радовалась. Как бы ни была мала эта сиротка, но я ни за что не ручаюсь.
Вы меня понимаете? Она уже с молоком всосала свое воспитание, свои привычки и, может быть, правила. И не понимаю, что находит в ней князь? Я тысячу раз предлагала отдать ее в пансион.
Мадам Леотар вздумала было за меня заступиться, но княгиня уже решила нашу разлуку.
Тотчас прислали за Катей и уж внизу объявили ей, что она со мной не увидится до следующего воскресенья, то есть ровно неделю.
Я узнала про все поздно вечером и была поражена ужасом; я думала о Кате, и мне казалось, что она не перенесет нашей разлуки.
Я приходила в исступление от тоски, от горя и в ночь заболела; наутро пришел ко мне князь и шепнул, чтоб я надеялась.
Князь употребил все свои усилия, но все было тщетно: княгиня не изменяла намерения. Мало-помалу я стала приходить в отчаяние, у меня дух захватывало от горя.
На третий день, утром, Настя принесла мне записку от Кати. Катя писала карандашом, страшными каракулями, следующее:
"Я тебя очень люблю. Сижу с maman и все думаю, как к тебе убежать. Но я убегу - я сказала, и потому не плачь.
Напиши мне, как ты меня любишь. А я тебя обнимала всю ночь во сне, ужасно страдала, Неточка. Посылаю тебе конфет. Прощай".
Я отвечала в этом же роде. Весь день проплакала я над запиской Кати. Мадам Леотар замучила меня своими ласками.
Вечером я узнала, она пошла к князю и сказала, что я непременно буду больна в третий раз, если не увижусь с Катей, и что она раскаивается, что сказала княгине.
Я расспрашивала Настю: что с Катей? Она отвечала мне, что Катя не плачет, но ужасно бледна.
Наутро Настя шепнула мне:
    - Ступайте в кабинет к его сиятельству. Спуститесь по лестнице, которая справа.
Все во мне оживилось предчувствием. Задыхаясь от ожидания, я сбежала вниз и отворила дверь в кабинет. Ее не было. Вдруг Катя обхватила меня сзади и горячо поцеловала. Смех, слезы...
Мигом Катя вырвалась из моих объятий, вскарабкалась на отца, вскочила на его плечи, как белка, но, не удержавшись, прыгнула с них на диван.
За нею упал и князь. Княжна плакала от восторга.
- Пап`а, какой ты хороший человек, пап`а!
    - Шалуньи вы! что с вами сделалось? что за дружба? что за любовь?
- Молчи, пап`а, ты наших дел не знаешь.
    И мы снова бросились в объятия друг к другу.
Я начала рассматривать ее ближе. Она похудела в три дня. Румянец слинял с ее личика, и бледность прокрадывалась на его место. Я заплакала с горя.
Наконец постучалась Настя. Знак, что схватились Кати и спрашивают. Катя побледнела как смерть.
- Полно, дети. Мы каждый день будем сходиться. Прощайте, и да благословит вас господь! - сказал князь.
Он был растроган, на нас глядя; но рассчитал очень худо. Вечером из Москвы пришло известие, что маленький Саша внезапно заболел и при последнем издыхании.
Княгиня положила отправиться завтра же. Это случилось так скоро, что я ничего и не знала до самого прощания с княжной.
На прощанье настоял сам князь, и княгиня едва согласилась. Княжна была как убитая. Я сбежала вниз не помня себя и бросилась к ней на шею. Дорожная карета уж ждала у подъезда.
Катя вскрикнула, глядя на меня, и упала без чувств. Я бросилась целовать ее. Княгиня стала приводить ее в память. Наконец она очнулась и обняла меня снова.
- Прощай, Неточка! - сказала она мне, вдруг засмеявшись, с неизъяснимым движением в лице.
- Ты не смотри на меня; это так; я не больна, а приеду через месяц опять. Тогда мы не разойдемся.
- Довольно, - сказала княгиня спокойно, - едем!
    Но княжна воротилась еще раз. Она судорожно сжала меня в объятиях.
- Жизнь моя! - успела она прошептать, обнимая меня. - До свиданья!
Мы поцеловались в последний раз, и княжна исчезла - надолго, очень надолго. Прошло восемь лет до нашего свиданья!
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я нарочно рассказала так подробно этот эпизод моего детства, первого появления Кати в моей жизни. Но наши истории нераздельны.
Ее роман - мой роман. Как будто суждено мне было встретить ее; как будто суждено ей было найти меня.
Да и я не могла отказать себе в удовольствии перенестись еще раз воспоминанием в мое детство... Теперь рассказ мой пойдет быстрее.
Жизнь моя вдруг впала в какое-то затишье, и я как будто очнулась вновь, когда мне уж минуло шестнадцать лет...
Но - несколько слов о том, что сталось со мною по отъезде княжеского семейства в Москву.
    Мы остались с мадам Леотар.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «animated landing page intro».

[Assistant] :root{--bg:#f8fafc;--fg:#0f172a;--card:#ffffffcc;--acc:#2563eb;--muted:#64748b}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:400 15px/1.6 Arial,sans-serif;max-width:72rem;padding:1rem 1rem 4rem;margin-inline:auto}header{padding:2.5rem 0 1.25rem;border-bottom:1px solid #e2e8f0}h1,h2{margin:0 0 .75rem;line-height:1.1;letter-spacing:-.02em}h1{font-size:clamp(2.2rem,6vw,4.5rem);font-weight:800}h2{font-size:1.05rem;font-weight:700;color:var(--fg)}nav,a,button,input,textarea,table,iframe,object,embed,svg,canvas,details,section{transition:.25s ease}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;margin-top:1rem}main section,table,iframe,object,embed,svg,canvas,details,form{display:block;width:100%;box-sizing:border-box;background:var(--card);border:1px solid #e2e8f0;border-radius:1rem;box-shadow:0 1px 2px #0f172a14}main{display:grid;gap:1rem;padding-top:1rem}main section{padding:1rem}a,button{color:#fff;background:var(--acc);text-decoration:none;border:0;border-radius:.75rem;padding:.65rem .9rem;font-weight:600}a:hover,button:hover{filter:brightness(.95);transform:translateY(-1px)}input,textarea{width:100%;max-width:100%;margin:.35rem 0;padding:.7rem .8rem;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.75rem;background:#fff;color:var(--fg)}p,td,th,summary{color:var(--muted)}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши стили таблица с сортировкой (внешний вид) на чистом CSS.

[Assistant]
.sortable th { cursor: pointer; user-select: none; }
.sortable th::after { content: " ↕"; color: #9ca3af; font-size: 0.75rem; }
.sortable th.sorted-asc::after { content: " ▲"; color: #2563eb; }
.sortable th.sorted-desc::after { content: " ▼"; color: #2563eb; }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «messaging bubbles in motion».

[Assistant] :root{--bg:#f5f7fb;--fg:#1f2937;--card:#fff;--acc:#6366f1;--muted:#6b7280}body{margin:0;font:15px/1.6 ui-sans-serif,system-ui,sans-serif;background:var(--bg);color:var(--fg);max-width:72rem;padding:1rem;margin-inline:auto}header,main section,article,blockquote,form{background:color-mix(in srgb,var(--card) 92%,#eef2ff);border:1px solid #e5e7eb;border-radius:1.5rem;padding:1rem 1.1rem;box-shadow:0 6px 18px rgba(15,23,42,.06);margin:.9rem 0}nav{display:flex;gap:.55rem;flex-wrap:wrap;margin-bottom:.9rem}h1,h2,h3,p,ul{margin:.2rem 0 .7rem}h1,h2,h3{line-height:1.1;font-weight:750}h1{font-size:clamp(2rem,5vw,3.4rem)}h2{font-size:1.1rem;color:var(--muted);text-transform:uppercase;letter-spacing:.04em}a,button{display:inline-block;text-decoration:none;color:#fff;background:var(--acc);padding:.72rem 1rem;border-radius:999px;border:0;font-weight:700;box-shadow:0 4px 12px rgba(99,102,241,.25)}nav a{background:#fff;color:var(--fg);padding:.5rem .8rem;border:1px solid #e5e7eb;box-shadow:none}input{width:100%;box-sizing:border-box;margin:.25rem 0 .8rem;padding:.8rem .9rem;border-radius:999px;border:1px solid #d1d5db;background:#fff;color:var(--fg);outline:0}a+ a{margin-left:.45rem}


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Напиши текс в стиле автора Жадовская Ю

[Assistant]
.. Часто мы обливались горькими слезами в наших играх и тогда, когда уже были почти взрослыми.
Игры наши росли и развивались по мере того, как развивались наши способности, разгорячалось воображение;
общество, балы, любовь, тираны и покровители, богатство, удовольствия, радость и горе - всем этим окружали мы себя полно и живо,
угадывая по своему разумению то, чего еще не испытали в действительности;
чтение романов также немало способствовало этому.
Так, не выходя за решетку сада, мы совершали дальние путешествия, попадались в руки разбойников;
влюбленный в меня атаман готов был уже сделаться моим мужем, и вот является неожиданный избавитель; разбойники упорно защищаются, наконец побежденные, спасаются бегством.
Избавитель, разумеется, очаровательный молодой человек, ранен; мы ухаживаем за ним; я влюбляюсь и любима взаимно;
но тут жестокий отец разрушает своею непреклонною волей все наши надежды и принуждает меня выйти за знатного старика.
Лиза - тогда уже, разумеется, под другим именем, - старшая сестра моя, собирает меня, несчастную жертву,
к венцу, похитив из цветника несколько лилий и пунцовый пион для такого торжественного случая,
потом приводит меня, полную отчаяния, в великолепно убранный зал, наполненный гостями (то есть в пустую старую беседку в саду), тут я падаю в обморок.
.. Общее смятение... и наконец появление Дуняши с докладом, что тетенька приказала нас позвать кушать чай или обедать.
Очарование исчезает и заменяется действительностью, имевшею для нас в то время также свою прелесть.
Печальная невеста бежит с громким смехом по длинной густой липовой аллее к дому,
где вместо жестокого отца ждет ее добрая тетушка, вместо ненавистного свадебного пира - густые сливки и ягоды.
Нам минуло четырнадцать лет. Я, бывшая до сих пор меньше ростом Лизы, вдруг выросла и развилась, так что на полвершка переросла мою подругу.
Мы стали и на вид совсем большими; и соседки, и тетка обращались с нами уже как со взрослыми.
Нас звали неразлучными; тетка же называла нас любовниками, потому что мы всюду и всегда являлись вместе и одна без другой не выходили даже в другую комнату.
Лиза всегда ночевала дома, и каждое утро я с трепетом ожидала, когда появится она в своей шубеечке на дороге перед домом.
Иногда зимой она, бывало, подкрадется и бросит снегом в стекло.
Простуды она не знала и никогда не была больна; зато я хворала порядочно, хотя всю зиму и сидела безвыходно в комнатах.
Но случалось на святках, когда тетушка заговорится с соседкой, решусь я выбежать с Лизой тихонько на крыльцо.
Это было не так трудно, потому что крыльца было два, передняя всегда пуста, и нас не могли видеть.
Боже мой! какой это был подвиг! Сердце билось, будто совершалось преступление; стащишь, бывало, большой платок, висевший всегда на тетушкиных ширмах, накинешь на голову.
.. так и хочется вырваться на волю...
- Надень мои валенки! - молвит Лиза, - видишь ты какая фарфоровая...
    - А ты как же, Лиза?
    - Я не простужусь; я так надела валенки; я все в башмаках по снегу хожу.
И выйдем мы со страхом, скрипнув дверью.
И глянет, бывало, на нас своими бриллиантами звездная, морозная ночь, и хорошо нам, и весело, и стоим мы, будто очарованные, на хрупком снегу, пожирая взором пространство,
залитое лунным светом, засыпанное миллионами искр, и глядим мы на звездное небо, синее, безграничное,
как надежда, чудное и далекое, как будущность, о которой мечтает доверчивая молодость.
..
А когда наступала весна, когда яркий поток ослепительного света вливался в окна, не завешенные драпировкой,
и воробьи весело чирикали на кустах сирени, покрытых почками, и скворец распевал на своем скворечнике,
а на окошке начинали цвести ирисы и авриколии, и оживающие мухи жужжали на теплом стекле, - о, какой чудный мир отрады и блаженного восторга раскрывался тогда в душе моей!
Как стремилась я вырваться на воздух, с какою завистью смотрела на здоровых ребятишек, которые валандались в весенних лужах,
с какою любовью приникала я к ветке вербы, занесенной Дуняшей или Аннушкой в девичью;
как вдыхала свежий запах ее коры;
как ждала, как молилась, чтоб поскорей сошел снег и солнце высушило землю, потому что только тогда кончалась моя неволя,
только тогда открывался вход в необъятный храм природы, где я пила полною грудью живительную струю весеннего воздуха.
У Марьи Ивановны, как я сказала выше, был еще сын, годом моложе Лизы; азбука едва была знакома мальчику, который, по выражению тетушки, бегал как саврас без узды.
Митя приходил к нам с сестрою только по воскресеньям и праздникам поздравить тетушку, что он, по внушению матери, считал непреложною обязанностью;
прочие же дни предпочитал играть с мальчишками в бабки или разорять птичьи гнезда, против чего Лиза ужасно восставала.
Мы вообще не питали к нему никакого уважения и никогда не пускали в свои игры.
Марья Ивановна вспомнила, что сыну пора приниматься за грамоту, и стала отыскивать учителя "не мудреного", да с тем, чтоб уже кстати поучил и Лизу, которая, однако, читала порядочно.
- Генечку мою нечего учить, - говорила тетушка, - будет время, сама всему вы-учится; она читает бесподобно, пишет очень порядочно; мне самой Бог помог ее выучить.
- Вы, маменька, другое дело, - говорила картавя Марья Ивановна, - вы и сравненья нет.
Не будь, у меня Митеньки, я бы Лизу и не подумала учить, ну а мальчика так оставить нельзя... А легко будто это? Вот учитель-то сто рубликов просит... а от какого состояния?
- Ну, уж так и быть, я заплачу учителю, - сказала тетушка.
Марья Ивановна бросилась целовать у нее руку.
    В одно мартовское утро Лиза живее обыкновенного вбежала ко мне в комнату.
- Здравствуй! - сказала она, пахнув на меня свежим воздухом, - что это ты до сих пор в постели?.. Ах ты, соня эдакая!
    - Да ты, Лиза, вчера в котором часу легла?
- Как пришла от вас, в девять часов.
    - Ну а я до двенадцати читала тетушке... Ах, Лиза, что это за книга, Мельмот-Скиталец!
- Ну полно, ты, с книгами! К нам учителя привезли...
- Привезли? - вскричала я и тотчас стала одеваться. - Ну, скажи, что он? молодой?
    - Молодой.
    - Хорош ли?
    - Ничего, недурен...
- Черноволосый?
    - Нет, белокурый...
Лиза рассказала мне со всеми подробностями о приезде учителя и первый разговор с ним матери. Она смешила меня безо всякого намерения смешить.
Притом же в то блаженное время смех наш ежеминутно раздавался, заставляя иногда улыбаться даже Федосью Петровну, тетушкину ключницу. От тетки мне всегда доставалось за смех.
- Генечка! - говорила она тоном строгости, - эй! привыкнешь смеяться поминутно, будешь смеяться и в обществе.
Добрая тетушка! как она ошибалась: привыкнуть быть веселой! как будто это возможно.
Я смеялась только с Лизой, а без нее была иной человек; да и при ней часто вдруг набегали на меня минуты безотчетной тоски, я садилась в угол и плакала.
Мы не смеялись, когда в сумерки смотрели в окно, как догорала заря или носились серые облака.
Тут мы или молчали, или говорили не по-детски о предметах высоких и недоступных нам, решая по-своему вопросы, волновавшие наш ум.
Я старалась заинтересовать мою подругу тем, что сама считала высоким и прекрасным.
Лиза, впрочем, терпеть не могла отвлеченных разговоров, и когда я замечтаюсь, она всегда, бывало, прервет меня:
- Ну, мать моя, ты уж пошла рассуждать, точно ученая.
    Я падала с облаков и становилась в уровень с ее положительностью, которая исчезала только тогда, когда мы начинали играть.
Жизнь моя разделилась незаметно на две половины: на жизнь с Лизой и на жизнь без нее.
Все время одиночества я посвящала на чтение и на беседу с тетушкой, которой рассказы были для меня приятны и занимательны.
Но не всегда рассказывала тетушка: часто она поучала и читала длинные нотации, которые я слушала с наружным терпением;
но несмотря на то, многое оставалось у меня в сердце, и я часто сознавала внутри себя, что тетка говорит правду.
Так ее речи были иногда полны истины.
Приезд учителя не нарушил моих свиданий с Лизой; она приходила ко мне только часом позже утром и уходила часа на полтора после обеда учиться, и то не всякий день.
Об учителе разговоров у нас было немало.
Она пересказывала мне каждое его слово, иногда посмеивалась над ним; говорила, что у него много стихов, что он привез с собой десятка два книг.
Говорила также, что он спрашивал обо мне, что просил ее кланяться мне и просит у меня книг, потому что он умирает от скуки.
Я знала неряшливость, царствовавшую в доме Марьи Ивановны, и понимала, как тяжело было мало-мальски порядочному человеку жить тут, не имея с кем перекинуться мыслью.
Я посылала ему книги, и когда получала их назад невольно перелистывала их... некоторые места были подчеркнуты карандашом...
А между тем апрельское солнце сгоняло последний снег, и сад принял какой-то зеленовато-бурый оттенок.
Иные аллеи начинали уже просыхать, и дикий цикорий зацвел на завалинах у стен дома.
Мы обдумывали с Лизой, как бы попроситься у тетушки погулять, и сердце мое замирало при мысли об отказе.
Наконец в один теплый день вошла я к тетушке. Она сидела за книгой и шепотом читала.
- Что ты, Генечка? - спросила она, заметив меня.
    - Тетенька! отпустите нас погулять, очень тепло, спросите Федосью Петровну...
Тетушка выходила на воздух только в самые жары. Тут же кстати вошла и Федосья Петровна.
- А что? тепло на дворе, Федосья? - спросила тетушка.
    - Тепло, хорошо, сударыня. Али детям погулять хочется? Отпустите, матушка! тепло сегодня, не простудятся.
Никогда не забуду той радости, которую я чувствовала при этом решении.
За дверьми тетушкиной комнаты ждала меня улыбавшаяся Лиза; она радовалась больше за меня, чем за себя, потому что прогулка не имела для нее такой новизны и прелести, как для меня.
Я прыгала, как козленок, и обнимала всех горничных. Через несколько минут явилась Федосья Петровна с целым возом на руках разной одежды.
Я с ужасом глядела на толстый ватный капот и тетушкину меховую кацавейку, на платки и кофточки, которые должны были накутаться на меня.
Радость моя несколько помрачилась при мысли, что я едва буду в состоянии поворотиться, не только бегать.
Начался процесс одеванья.
- Федосья Петровна! да вы меня задушите, - говорила я умоляющим голосом.
- Ничего, сударыня, - отвечала она, - простудитесь - хуже будет; куда мы тогда поспеем? все будем виноваты у тетеньки.
Наконец, задыхаясь от жару, скорее похожая на копну сена, чем на живого человека, вкатилась я к тетушке, увлекаемая вперед собственною своею тяжестью.
- Тетушка! мне душно, мне жарко! - восклицала я почти со слезами, - нельзя ли снять хоть кацавейку?
- Смотри, не простудись, Генечка! не срази ты меня...
    - Да этак я хуже простужусь, - замечала я чисто инстинктивно.
- Не снять ли уж и вправду кацавейку, Федосья, ежели очень тепло?
- Как прикажете; оно тепло-то, тепло... ветерочек есть маленький.
    - Вон, видишь ли, Генечка, ветрено, говорят.
- Да какое ветрено, тетенька! посмотрите, деревья не качаются...
    - Ну уж сними с нее кацавейку. На вот, надень мой платок, он претеплый.
И тетушка сняла с себя платок и, к великому моему удовольствию, заменила им кацавейку.
Мы вышли. Федосья Петровна проводила нас и обещала прислать нам сказать, когда будет время воротиться домой.
Глубоко и ярко сияло над нами голубое весеннее небо и, казалось,
вызывало магнетическою силою из земли разнообразные растения, разбивало почки на деревьях и всему давало жизнь и блеск.
Нас обдавало тем теплым, проницающим воздухом весны, который заставляет сердце биться сильнее обыкновенного и располагает душу к мечте и вере в счастье.
Мы добежали до конца сада и остановились в нескольких шагах от калитки, выходящей в поле, вскрикнув от неожиданности: у калитки стоял учитель.
- Ах, Павел Иваныч, как вы нас испугали! - сказала Лиза.
- Извините, - сказал он, - я никак не хотел испугать вас. Здравствуйте, Евгения Александровна! - обратился он ко мне свободно и весело, будто старый знакомый.
Я отвечала ему тем же. Я живо помню этот первый разговор мой с ним.
Мы походили с ним на старых друзей, давно не видавшихся и спешивших в короткое свидание передать друг другу свои впечатления.
Во время самого жаркого разговора Лиза сказала как-то отрывисто:
    - Пора и домой, нас зовут.
И в самом деле, визгливый голос Дуняши раздавался по саду. Мы простились с учителем и бросились к ней бегом навстречу.
Придя домой, я вспомнила, что Лиза ни разу не вмешалась в разговоры наши и что ей было скучно, потому что подобные разговоры были не в ее вкусе.
- Что это ты не говорила с нами? - спросила я ее.
    - А что мне говорить? Я не умею говорить по-твоему, да и терпеть не могу говорить с ним...
- Отчего же, мой друг? - спросила я с изумлением, - он, кажется, умный человек.
    - Он мне противен; иезуит, должен быть.
- Почему ты так думаешь?
    - Да уж так, сердце мое чувствует, недаром я так не люблю его; вот вспомни меня.
Лиза имела на меня большое влияние, и потому слова ее огорчили меня и родили какое-то чувство сомнения насчет учителя.
Я считала себя, не знаю почему, будто виноватою перед Лизой и старалась всячески заставить забыть ее, что я так исключительно занималась в саду учителем.
Дни становились все теплее. Мы наконец уже получили свободу гулять, сколько душе угодно; тетушка давала нам эту свободу в уважение краткости северного лета.
Уже длинные косы мои свободно бились по моим плечам; я не любила носить их обвитыми вокруг головы, как всегда делала Лиза, за что тетушка звала меня Авессаломом.
Свидания наши с Павлом Иванычем повторялись довольно часто; но, Бог весть, отчего мне неловко было говорить с ним при Лизе.
Он, видимо, искал нас встретить и показывал в отношении ко мне тонкую внимательность в обращении.
Сердце мое билось каждый раз, когда приветливые звуки его голоса касались моего слуха.
Мне становилось так хорошо, так отрадно после разговора с ним, как будто тяжесть спадала с моей души.
Летом Лиза не была так безотлучна со мною, как зимой; она часто отправлялась с матерью за грибами;


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс похожий на текст автора Достоевский Ф

[Assistant]
12 - Госпожа баронесса... честь имею быть вашим рабом (франц.).
    Затем поклонился, надел шляпу и прошел мимо барона, вежливо обращая к нему лицо и улыбаясь.
Шляпу снять велела мне она, но поклонился и сошкольничал я уж сам от себя. Черт знает, что меня подтолкнуло? Я точно с горы летел.
- Гейн! - крикнул, или лучше сказать, крякнул барон, оборачиваясь ко мне с сердитым удивлением.
Я обернулся и остановился в почтительном ожидании, продолжая на него смотреть и улыбаться.
Он, видимо, недоумевал и подтянул брови до nec plus ultra13. Лицо его все более и более омрачалось.
Баронесса тоже повернулась в мою сторону и тоже посмотрела в гневном недоумении. Из прохожих стали засматриваться. Иные даже приостанавливались. --------
13 - до крайнего предела (лат.).
    - Гейн! - крякнул опять барон с удвоенным кряктом и с удвоенным гневом.
    - Ja wohl14, - протянул я, продолжая смотреть ему прямо в глаза.
- Sind Sie rasend?15 - крикнул он, махнув своей палкой и, кажется, немного начиная трусить. Его, может быть, смущал мой костюм.
Я был очень прилично, даже щегольски одет, как человек, вполне принадлежащий к самой порядочной публике. --------
14 - Да (нем.).
    15 - Вы что, взбесились? (нем.).
- Ja wo-o-ohl!
- крикнул я вдруг изо всей силы, протянув o, как протягивают берлинцы,
поминутно употребляющие в разговоре фразу "ja wohl" и при этом протягивающие букву o более или менее, для выражения различных оттенков мыслей и ощущений.
Барон и баронесса быстро повернулись и почти побежали от меня в испуге. Из публики иные заговорили, другие смотрели на меня в недоумении. Впрочем, не помню хорошо.
Я оборотился и пошел обыкновенным шагом к Полине Александровне. Но еще не доходя шагов сотни до ее скамейки, я увидел, что она встала и отправилась с детьми к отелю.
Я настиг ее у крыльца.
    - Исполнил... дурачество, - сказал я, поравнявшись с нею.
- Ну, так что ж? Теперь и разделывайтесь, - ответила она, даже и не взглянув на меня, и пошла по лестнице.
Весь этот вечер я проходил в парке. Чрез парк и потом чрез лес я прошел даже в другое княжество.
В одной избушке ел яичницу и пил вино: за эту идиллию с меня содрали целых полтора талера.
Только в одиннадцать часов я воротился домой. Тотчас же за мною прислали от генерала.
Наши в отеле занимают два номера; у них четыре комнаты. Первая - большая, - салон, с роялем. Рядом с нею тоже большая комната - кабинет генерала.
Здесь ждал он меня, стоя среди кабинета в чрезвычайно величественном положении. Де-Грие сидел, развалясь на диване.
- Милостивый государь, позвольте спросить, что вы наделали? - начал генерал, обращаясь ко мне.
- Я бы желал, генерал, чтобы вы приступили прямо к делу, - - сказал я. - Вы, вероятно, хотите говорить о моей встрече сегодня с одним немцем?
- С одним немцем?! Этот немец - барон Вурмергельм и важное лицо-с! Вы наделали ему и баронессе грубостей.
    - Никаких.
    - Вы испугали их, милостивый государь, - крикнул генерал.
- Да совсем же нет. Мне еще в Берлине запало в ухо беспрерывно повторяемое ко всякому слову "ja wohl", которое они так отвратительно протягивают.
Когда я встретился с ним в аллее, мне вдруг это "ja wohl", не знаю почему, вскочило на память, ну и подействовало на меня раздражительно.
.. Да к тому же баронесса вот уж три раза, встречаясь со мною, имеет обыкновение идти прямо на меня, как будто бы я был червяк, которого можно ногою давить.
Согласитесь, я тоже могу иметь свое самолюбие. Я снял шляпу и вежливо (уверяю вас, что вежливо) сказал: " Madame, j'ai l'honneur d'etre votre esclave".
Когда барон обернулся и закричал "гейн!" - меня вдруг так и подтолкнуло тоже закричать: "Ja wohl!" Я и крикнул два раза: первый раз обыкновенно, а второй - протянув изо всей силы.
Вот и все.
Признаюсь, я ужасно был рад этому в высшей степени мальчишескому объяснению. Мне удивительно хотелось размазывать всю эту историю как можно нелепее.
И чем далее, тем я более во вкус входил.
- Вы смеетесь, что ли, надо мною, - крикнул генерал.
Он обернулся к французу и по-французски изложил ему, что я решительно напрашиваюсь на историю. Де-Грие презрительно усмехнулся и пожал плечами.
- О, не имейте этой мысли, ничуть не бывало! - вскричал я генералу, - мой поступок, конечно, нехорош, я в высшей степени откровенно вам сознаюсь в этом.
Мой поступок можно назвать даже глупым и неприличным школьничеством, но - не более. И знаете, генерал, я в высшей степени раскаиваюсь.
Но тут есть одно обстоятельство, которое в моих глазах почти избавляет меня даже и от раскаяния.
В последнее время, эдак недели две, даже три, я чувствую себя нехорошо: больным, нервным, раздражительным, фантастическим и, в иных случаях, теряю совсем над собою волю.
Право, мне иногда ужасно хотелось несколько раз вдруг обратиться к маркизу Де-Грие и... А впрочем, нечего договаривать; может, ему будет обидно. Одним словом, это признаки болезни.
Не знаю, примет ли баронесса Вурмергельм во внимания это обстоятельство, когда я буду просить у нее извинения (потому что я намерен просить у нее извинения)?
Я полагаю, не примет, тем более что, сколько известно мне, этим обстоятельством начали в последнее время злоупотреблять в юридическом мире:
адвокаты при уголовных процессах стали весьма часто оправдывать своих клиентов, преступников, тем, что они в момент преступления ничего не помнили и что это будто бы такая болезнь.
"Прибил, дескать, и ничего не помнит".
И представьте себе, генерал, медицина им поддакивает - действительно подтверждает, что бывает такая болезнь,
такое временное помешательство, когда человек почти ничего не помнит, или полупомнит, или четверть помнит.
Но барон и баронесса - люди поколения старого, притом прусские юнкеры и помещики.
Им, должно быть, этот прогресс в юридически-медицинском мире еще неизвестен, а потому они и не примут моих объяснений. Как вы думаете, генерал?
- Довольно, сударь! - резко и с сдержанным негодованием произнес генерал, - довольно! Я постараюсь раз навсегда избавить себя от вашего школьничества.
Извиняться перед баронессою и бароном вы не будете. Всякие сношения с вами, даже хотя бы они состояли единственно в вашей просьбе о прощении, будут для них слишком унизительны.
Барон, узнав, что вы принадлежите к моему дому, объяснялся уж со мною в воксале и, признаюсь вам, еще немного, и он потребовал бы у меня удовлетворения.
Понимаете ли вы, чему подвергали вы меня, - меня, милостивый государь?
Я, я принужден был просить у барона извинения и дал ему слово, что немедленно, сегодня же, вы не будете принадлежать к моему дому.
..
- Позвольте, позвольте, генерал, так это он сам непременно потребовал, чтоб я не принадлежал к вашему дому, как вы изволите выражаться?
- Нет; но я сам почел себя обязанным дать ему это удовлетворение, и, разумеется, барон остался доволен.
Мы расстаемся, милостивый государь. Вам следует дополучить с меня эти четыре фридрихсдора и три флорина на здешний расчет.
Вот деньги, а вот и бумажка с расчетом; можете это проверить. Прощайте. С этих пор мы чужие. Кроме хлопот и неприятностей, я не видал от вас ничего.
Я позову сейчас кельнера и объявлю ему, что с завтрашнего дня не отвечаю за ваши расходы в отеле. Честь имею пребыть вашим слугою.
Я взял деньги, бумажку, на которой был карандашом написан расчет, поклонился генералу и весьма серьезно сказал ему:
- Генерал, дело так окончиться не может. Мне очень жаль, что вы подвергались неприятностям от барона, но - извините меня - виною этому вы сами.
Каким образом взяли вы на себя отвечать за меня барону? Что значит выражение, что я принадлежу к вашему дому? Я просто учитель в вашем доме, и только.
Я не сын родной, не под опекой у вас, и за поступки мои вы не можете отвечать.
Я сам - лицо юридически компетентное. Мне двадцать пять лет, я кандидат университета, я дворянин, я вам совершенно чужой.
Только одно мое безграничное уважение к вашим достоинствам останавливает меня потребовать от вас теперь же удовлетворения и дальнейшего отчета в том,
что вы взяли на себя право за меня отвечать.
Генерал был до того поражен, что руки расставил, потом вдруг оборотился к французу и торопливо передал ему, что я чуть не вызвал его сейчас на дуэль. Француз громко захохотал.
- Но барону я спустить не намерен, - продолжал я с полным хладнокровием, нимало не смущаясь смехом мсье Де-Грие, - и так как вы,
генерал, согласившись сегодня выслушать жалобы барона и войдя в его интерес, поставили сами себя как бы участником во всем этом деле,
то я честь имею вам доложить, что не позже как завтра поутру потребую у барона, от своего имени, формального объяснения причин,
по которым он, имея дело со мною, обратился мимо меня к другому лицу, точно я не мог или был недостоин отвечать ему сам за себя.
Что я предчувствовал, то и случилось. Генерал, услышав эту новую глупость, струсил ужасно.
- Как, неужели вы намерены еще продолжать это проклятое дело! - вскричал он, - но что ж со мной-то вы делаете, о господи! Не смейте, не смейте, милостивый государь, или, клянусь вам!.
. здесь есть тоже начальство, и я.
.. я... одним словом, по моему чину... и барон тоже...
одним словом, вас заарестуют и вышлют отсюда с полицией, чтоб вы не буянили! Понимаете это-с! - И хоть ему захватило дух от гнева, но все-таки он трусил ужасно.
- Генерал, - отвечал я с нестерпимым для него спокойствием, - заарестовать нельзя за буйство прежде совершения буйства.
Я еще не начинал моих объяснений с бароном, а вам еще совершенно неизвестно, в каком виде и на каких основаниях я намерен приступить к этому делу.
Я желаю только разъяснить обидное для меня предположение, что я нахожусь под опекой у лица, будто бы имеющего власть над моей свободной волею.
Напрасно вы так себя тревожите и беспокоите.
- Ради бога, ради бога, Алексей Иванович, оставьте это бессмысленное намерение! - бормотал генерал, вдруг изменяя свой разгневанный тон на умоляющий и даже схватив меня за руки.
- Ну, представьте, что из этого выйдет? опять неприятность! Согласитесь сами, я должен здесь держать себя особенным образом, особенно теперь!.
. особенно теперь!.. О, вы не знаете, не знаете всех моих обстоятельств!.. Когда мы отсюда поедем, я готов опять принять вас к себе.
Я теперь только так, ну, одним словом, - ведь вы понимаете же причины! - вскричал он отчаянно, - Алексей Иванович, Алексей Иванович!..
Ретируясь к дверям, я еще раз усиленно просил его не беспокоиться, обещал, что все обойдется хорошо и прилично, и поспешил выйти.
Иногда русские за границей бывают слишком трусливы и ужасно боятся того, что скажут и как на них поглядят, и будет ли прилично вот то-то и то-то?
- одним словом, держат себя точно в корсете, особенно претендующие на значение.
Самое любое для них - какая-нибудь предвзятая, раз установленная форма, которой они рабски следуют - в отелях, на гуляньях, в собраниях, в дороге.
.. Но генерал проговорился, что у него, сверх того, были какие-то особые обстоятельства, что ему надо как-то "особенно держаться".
Оттого-то он так вдруг малодушно и струсил и переменил со мной тон.
Я это принял к сведению и заметил. И конечно, он мог сдуру обратиться завтра к каким-нибудь властям, так что мне надо было в самом деле быть осторожным.
Мне, впрочем, вовсе не хотелось сердить собственно генерала; но мне захотелось теперь посердить Полину.
Полина обошлась со мною так жестоко и сама толкнула меня на такую глупую дорогу, что мне очень хотелось довести ее до того, чтобы она сама попросила меня остановиться.
Мое школьничество могло, наконец, и ее компрометировать.
Кроме того, во мне сформировались кой-какие другие ощущения и желания;
если я, например, исчезаю пред нею самовольно в ничто, то это вовсе ведь не значит, что пред людьми я мокрая курица и уж, конечно, не барону "бить меня палкой".
Мне захотелось над всеми ними насмеяться, а самому выйти молодцом. Пусть посмотрят.
Небось! она испугается скандала и кликнет меня опять. А и не кликнет, так все-таки увидит, что я не мокрая курица...
---
(Удивительное известие:
сейчас только услышал от нашей няни, которую встретил на лестнице, что Марья Филипповна отправилась сегодня, одна-одинешенька, в Карлсбад, с вечерним поездом, к двоюродной сестре.
Это что за известие? Няня говорит, что она давно собиралась; но как же этого никто не знал? Впрочем, может, я только не знал.
Няня проговорилась мне, что Марья Филипповна с генералом еще третьего дня крупно поговорила. Понимаю-с. Это, наверное, - mademoiselle Blanche. Да, у нас наступает что-то решительное.)
Глава VII
Наутро я позвал кельнера и объявил, чтобы счет мне писали особенно. Номер мой был не так еще дорог, чтоб очень пугаться и совсем выехать из отеля.
У меня было шестнадцать фридрихсдоров, а там...
там, может быть, богатство! Странное дело, я еще не выиграл, но поступаю, чувствую и мыслю, как богач, и не могу представлять себя иначе.
Я располагал, несмотря на ранний час, тотчас же отправиться к мистеру Астлею в отель d'Angleterre, очень недалеко от нас, как вдруг вошел ко мне Де-Грие.
Этого никогда еще не случалось, да, сверх того, с этим господином во все последнее время мы были в самых чуждых и в самых натянутых отношениях.
Он явно не скрывал своего ко мне пренебрежения, даже старался не скрывать; а я - я имел свои собственные причины его не жаловать.
Одним словом, я его ненавидел. Приход его меня очень удивил. Я тотчас же смекнул, что тут что-нибудь особенное заварилось.
Вошел он очень любезно и сказал мне комплимент насчет моей комнаты. Видя, что я со шляпой в руках, он осведомился, неужели я так рано выходу гулять.
Когда же услышал, что я иду к мистеру Астлею по делу, подумал, сообразил, и лицо его приняло чрезвычайно озабоченный вид.
Де-Грие был, как все французы, то есть веселый и любезный, когда это надо и выгодно, и нестерпимо скучный, когда быть веселым и любезным переставала необходимость.
Француз редко натурально любезен; он любезен всегда как бы по приказу, из расчета.
Если, например, видит необходимость быть фантастичным, оригинальным, по-необыденнее, то фантазия его,