[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши полный HTML-код страницы «Туристическое агентство»: таблицей формой заявки.

[Assistant]
<!DOCTYPE html>

<meta charset="UTF-8">
<meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0">
<title>Туристическое агентство</title>

    Туристическое агентство
    ГалереяКонтактыКомандаКаталог

Тарифы

Название	Количество	Стоимость

Экспресс-услуги	1350 ₽	до 24 часов

Онлайн-запись	190 ₽	до 24 часов

Ремонт под ключ	550 ₽	бессрочно

Оставьте заявку

  <form action="#" method="post">
    Имя
    <input id="name" name="name" type="text" required>
    Email
    <input id="email" name="email" type="email" required>
    Сообщение
    <textarea id="msg" name="msg" rows="4" required></textarea>
    <button class="btn" type="submit">Оставить заявку</button>
  </form>

© 2025 Туристическое агентство. Все права защищены.


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги Обитаемый автора Стругацкие Братья

[Assistant]
приоткрыл дверь, принял от камердинера свежее белье, оделся, вернулся в кабинет, выпил еще один стакан теплого молока,
на этот раз смешанного с целебной водой, съел вязкой кашицы с медом, посидел немножко просто так,
окончательно приходя в себя, а потом позвонил дневному референту и велел подавать автомобиль.

К Департаменту специальных исследований вела правительственная трасса, пустая в это время дня, обсаженная кудрявыми деревьями, похожими на искусственные.
Шофер гнал без остановок у светофоров, время от времени включая гулкую басовитую сирену.
К высоким железным воротам департамента подъехали без трех минут одиннадцать. Гвардеец в парадном мундире подошел, нагнулся, вглядываясь, узнал и отдал честь.
Тотчас же ворота распахнулись, открылся густой сад, белые и желтые корпуса жилых домов, а за ними – гигантский стеклянный параллелепипед института.
Медленно проехали по автомобильной дорожке с грозными предупреждениями насчет скорости, миновали детскую площадку, приземистое здание бассейна,
пестрое веселое здание клуба-ресторана, – и все это в зелени, в облаках зелени, в тучах зелени, и прекрасный чистейший воздух, и, массаракш!
– какой-то запах стоит здесь удивительный, нигде такого не бывает, ни в каком поле,
ни в каком лесу… Ох уже этот Странник, все это его затеи, чертовы деньги ухлопаны на это, но зато как его здесь любят.
Вот как надо жить, вот как надо устраиваться.
Ухлопаны чертовы деньги, Деверь был страшно недоволен, он и сейчас еще недоволен… Риск?
Да, риск, конечно, был, рискнул Странник, но зато теперь его департамент – это ЕГО департамент, здесь его не предадут,
не подсидят… Пятьсот человек у него тут, в основном – молодежь, газет они не читают, радио не слушают:
времени, видите ли, нет, важные научные исследования… так что излучение здесь бьет мимо цели, вернее, совсем в другую цель.
Да, Странник, я бы на твоем месте долго еще тянул с защитными шлемами.
Может быть, ты и тянешь? Наверняка тянешь. Но, черт возьми, как тебя ухватить? Вот если бы нашелся второй Странник… Да, второй такой головищи нет во всем мире.
И он это знает. И он очень внимательно следит за каждым более или менее талантливым человеком.
Прибирает к рукам с юных лет, обласкивает, отдаляет от родителей – а родители-то до смерти, дураки, рады!
– и вот, глядишь, еще один солдатик становится в твой строй… Ох, как это здорово, что Странника сейчас нет, какая это удача!

Машина остановилась, референт распахнул дверцу. Прокурор вылез, поднялся по ступенькам в застекленный вестибюль. Головастик со своими холуями уже ждал его.
Прокурор с надлежащей скукой на лице вяло пожал Головастику руку, посмотрел на холуев и позволил препроводить себя в лифт.
В кабину вошли по регламенту:
господин государственный прокурор, за ним господин заместитель начальника департамента,
следом – холуй господина государственного прокурора и старший из холуев господина заместителя начальника.
Прочих оставили в вестибюле.
В кабинет Головастика вошли опять по регламенту: господин прокурор, за ним Головастик, холуя господина прокурора и старшего холуя Головастика оставили за дверью в приемной.
Прокурор сейчас же утомленно погрузился в кресло, а Головастик немедленно засуетился,
забил пальцами по кнопкам на краю стола и, когда в кабинет сбежалась целая орава секретарей, приказал подать чай.

Первые несколько минут прокурор для развлечения разглядывал Головастика. У Головастика был на редкость виноватый вид.
Он избегал смотреть в глаза, то и дело приглаживал волосы, бессмысленно потирал руки, неестественно покашливал и совершал множество бессмысленных суетливых движений.
У него всегда был такой вид. Внешность и поведение были его основным капиталом.
Он вызывал непрерывные подозрения в нечистой совести и навлекал на себя непрерывные тщательнейшие проверки. Департамент общественного здоровья изучил его жизнь по часам.
И поскольку жизнь его была безукоризненна, а каждая новая проверка лишь подтверждала этот неожиданный факт,
продвижение Головастика по служебной лестнице происходило с редкостной быстротой.

Прокурор все это прекрасно знал, он лично три раза доскональнейшим образом проверял Головастика и тем не менее сейчас, рассматривая его, забавляясь им,
он вдруг поймал себя на мысли, что Головастик ей-богу знает, пройдоха, где находится Странник и ужасно боится, что это из него сейчас вытянут.
И прокурор не удержался.

– Привет от Странника, – сказал он небрежно, постукивая пальцами по подлокотнику.

Головастик быстро посмотрел на прокурора и тут же отвел глаза.

– М-м… да… – сказал он, покусывая губу. – Кхе… Сейчас вот… гм… чай принесут…

– Он просил тебя позвонить, – сказал прокурор еще небрежнее.

– Что?.. А-а… Ладно… Чай у меня сегодня будет исключительный. Новая секретарша прямо-таки знаток в чаях… То-есть… кхе… а куда ему позвонить?

– Не понимаю, – сказал прокурор.

– Нет, я к тому, что… гм… если ему позвонить, то надо же знать… кхе… телефон… он же никогда телефона не оставляет… – Головастик вдруг засуетился,
мучительно покраснел, захлопал по столу ладонями, нашел карандаш.
– Куда он велел позвонить?

Прокурор отступился.

– Это я пошутил, – сказал он.

– А?.. Что?.. – на лице Головастика мгновенно, сменяя друг друга, промелькнуло множество подозрительнейших выражений.
– А! Пошутил? – он загоготал фальшивым смехом. – Это ты ловко меня… Вот потеха! А я уж думал… Га-га-га!.. А вот и чаек!

Прокурор принял из холеных рук холеной секретарши стакан крепкого горячего чая и сказал:

– Ладно, пошутили и хватит. Времени мало. Где твоя бумага?

Головастик, совершив массу ненужных движений, извлек из стола и протянул прокурору проект инспекционного акта.
Судя по тому, как он при этом сокращался и ежился, проект был набит фальшивой информацией, имел целью ввести инспектора в заблуждение и вообще был составлен с подрывными намерениями.

– Н-нуте-с… – проговорил прокурор, причмокивая кусочком сахара. – Что тут у тебя?.
. «Акт проверочного обследования»… Н-ну… Лаборатория интерференции… лаборатория спектральных исследований… лаборатория интегрального излучения… Ничего не понимаю, черт ногу сломит.
Как ты во всем этом разбираешься?

– А я… гм… Я, знаешь, тоже не разбираюсь, я ведь по специальности… гм… администратор, я в эти дела не вмешиваюсь.

Головастик прятал глаза, покусывал губы, с размаху ерошил на себе волосы, и уже было совершенно ясно,
что никакой он не администратор, а хонтийский шпион с высшим специальным образованием.
Ну и фигура!..

Прокурор снова обратился к акту.
Он сделал глубокомысленное замечание о перерасходе средств, допущенном группой усиления мощности, спросил, кто таков Зой Баруту,
не родственник ли он Мору Баруту, знаменитому писателю-пропагандисту, отпустил упрек по поводу безлинзового рефрактометра, который стоил сумасшедших денег,
а до сих пор не освоен, и подвел итог по работам сектора исследований и совершенствования излучения, сказавши,
что существенных сдвигов ему не видится (и слава богу, мысленно добавил он) и что это его мнение должно быть обязательно занесено в беловой вариант акта.

Часть акта, касающуюся работ сектора защиты от излучения, он просмотрел еще более небрежно. Топчетесь на месте, объявил он.
По физической защите вообще ничего не добились, по физиологической – и того меньше… Физиологическая защита – это вообще не то, что нам нужно:
чего это ради я дам себя кромсать, еще идиотом сделаете… А вот химики молодцы

– еще минуту выиграли.
В прошлом году минуту, да в позапрошлом году полторы… что же это получается? Значит, теперь я могу принять пилюлю и вместо тридцати минут буду мучиться двадцать две… Что ж, неплохо.
Почти тридцать процентов… Запиши-ка мое мнение: усилить темпы работы по физической защите, поощрить работников отдела химической защиты. Все.

Он перебросил листки Головастику.

– Прикажи это отпечатать начисто… и мое мнение… А сейчас, проформы ради, проводи-ка меня… ну,
скажем… э-э… У физиков я прошлый раз был, проводи-ка ты меня к химикам, посмотрю, как там у них…

Головастик вскочил и снова ударил по кнопкам, а прокурор поднялся с видом крайнего утомления.

В сопровождении Головастика и дневного референта он неторопливо пошел по лабораториям отдела химической защиты, вежливо улыбаясь людям с одним шевроном на рукаве халата,
похлопывая иногда по плечу бесшевронных, приостанавливаясь около двухшевронных, чтобы пожать руку, понимающе покивать головой и осведомиться, нет ли претензий.

Претензий не было. Все вроде бы работали или делали вид, что работают, – у них не поймешь.
Мигали какие-то лампочки на каких-то приборах, варились какие-то жидкости в каких-то сосудах, пахло какой-то дрянью, кое-где мучили животных.
Было у них здесь чисто, светло, просторно, люди казались сытыми и спокойными, энтузиазма не проявляли,
с инспектором держались вполне корректно, но без всякой теплоты и уж во всяком случае без приличествующего подобострастия.

И почти в каждой комнате – будь то кабинет или лаборатория – висел портрет Странника:
над рабочим столом, рядом с таблицами и графиками, в простенке между окнами, над дверью, иногда лежал под стеклом на столе.
Это были любительские фотографии, рисунки карандашом или углем, один портрет был даже написан масляной краской.
Здесь можно было увидеть Странника, играющего в мяч, Странника, читающего лекцию, Странника, грызущего яблоко,
Странника сурового, задумчивого, усталого, разъяренного и даже Странника, хохочущего во всю глотку.
Эти сукины дети даже рисовали на него шаржи и вешали их на самых видных местах!.
. Прокурор представил, как он входит в кабинет младшего советника юстиции Фильтика и обнаруживает там карикатуру на себя. Массаракш, это было невообразимо, невозможно!

Он улыбался, похлопывал, жал руки, а сам все это время думал, что вот второй раз он уже здесь с прошлого года,
и все вроде бы по-старому, но раньше он как-то не обращал на это внимание… А теперь вот обратил.
Почему только теперь?.
.
А, вот почему! Что такое был для меня Странник год или два назад?
Формально – один из нас, фактически – кабинетная фигура, не имеющая ни влияния на политику, ни своего места в политике, ни своих целей в политике.
Однако с тех пор он успел многое. Общегосударственного масштаба операция по изъятию иностранных шпионов – это его акция.
Прокурор сам вел эти процессы и был тогда потрясен, поняв, что имеет дело не с обычными липовыми шпионами-выродками,
а с настоящими матерыми разведчиками, заброшенными Островной Империей для сбора научной и экономической информации.
Странник выудил их всех, всех до единого, и с тех пор стал неизменным шефом особой контрразведки.

Далее, именно Странник раскрыл заговор лысого Волдыря, фигуры жуткой, сидевшей очень прочно, сильно и опасно копавшей под шефство Странника над контрразведкой.
И сам же его шлепнул, никому не доверил. Он всегда поступал открыто, никогда не маскировался и действовал только в одиночку – никаких коалиций, никаких уний, никаких временных союзов.
Так он свалил одного за другим трех начальников Военного департамента, – те даже пикнуть не успевали, а их уже вызвали наверх, – пока не добился, чтобы поставили Дергунчика,
панически боящегося войны… Это он год назад зарубил проект «Золото», представленный наверх Патриотическим Союзом Промышленности и Финансов… Тогда казалось,
что Странник вот-вот слетит, потому что проект вызвал восторг у самого Папы, но Странник ему как-то доказал, что все выгоды проекта – сугубо временные,
а через десять лет начнется повальная эпидемия сумасшествия и полная разруха… Он все время как-то ухитрялся им доказывать,
никто никогда ничего не мог им доказать, только Странник мог.
И в общем-то понятно, почему. Он никогда ничего не боялся. Да, он долго сидел у себя в кабинете, но в конце концов понял свою истинную цену.
Понял, что он нужен всем нам, кто бы мы ни были и как бы ни дрались между собой.
Потому что только он может создать защиту, только он может избавить нас от мучений… А сопляки в белых халатах рисуют на него карикатурочки, и он им это позволяет…

Референт распахнул перед прокурором очередную дверь, и прокурор увидел своего Мака. Мак в белом халате с шевроном на рукаве сидел на подоконнике и смотрел наружу.
Если бы какой-нибудь советник юстиции позволил себе в служебное время торчать на подоконнике и считать галок,
его можно было бы со спокойной совестью пустить по этапу, как явного бездельника и даже саботажника.
В данном же случае, массаракш, ничего сказать было нельзя. Ты его за шиворот, а он тебе: «Позвольте! Я ставлю мысленный эксперимент! Отойдите и не мешайте!»

Великий Мак считал галок. Он мельком взглянул на вошедших, вернулся было к своему занятию, но тут же снова оглянулся и всмотрелся более пристально. Узнал, подумал прокурор.
Узнал, умница моя… Он вежливо улыбнулся Маку, похлопал по плечу молоденького лаборанта, крутившего арифмометр, и, остановившись посередине комнаты, огляделся.

– Ну-с… – произнес он в пространство между Маком и Головастиком. – А здесь у нас что делается?

– Господин Сим, – сказал Головастик, краснея, подмигивая и потирая руки, – объясните господину инспектору, чем вы… кхе… гм…

– А ведь я вас знаю, – сказал великий Мак, как-то неожиданно возникая в двух шагах от прокурора. – Простите, если я не ошибаюсь, вы – государственный прокурор?

Да, иметь дело с Маком было нелегко, весь тщательно продуманный план полетел к черту сразу же:
Мак и не подумал ничего скрывать, он ничего не боялся, ему было любопытно,
он смотрел на прокурора с высоты своего огромного роста, как на некое экзотическое животное… Надо было перестраиваться на ходу.

– Да, – с холодным удивлением произнес прокурор, переставая улыбаться.
– Насколько мне известно, я действительно государственный прокурор, хотя мне непонятно… – Он нахмурился и вгляделся в лицо Мака.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «readable».


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай текс похожий на текст автора Аксаков С

[Assistant]
Ну что, ничего. Мужик рослый, голос громкий, а душевного нет ничего". В таком роде был весь разговор Шумского.
В июне 1811 года я уехал в Оренбургскую губернию.
Через два месяца получил письмо от Шушерина, который уведомлял меня, что, наконец, давно ожидаемая пенсия и отставка им получены,
что он теперь вольный казак, что он уже отправил весь свой багаж и Степана в Москву к Какуеву и сам на днях выезжает туда же вместе с Надеждой Федоровной.
В генваре 1812 года приехал я с своим семейством в Москву.
Я немедленно отыскал Какуева и, к удовольствию моему, узнал, что Шушерин здоров и совершенно доволен своим положением, что он живет в переулке,
близ церкви Смоленской божией матери, в собственном домике, уже давно для него купленном и даже отделанном, разумеется все тем же его другом Какуевым.
Я поспешил к Шушерину. Мы обрадовались друг другу чрезвычайно. Он был счастлив в полном смысле этого слова.
Домик был премиленький, отделан с большим вкусом;
петербургская мебель, шкафы с книгами и фарфором, картины, часы, все было уставлено так ловко, так уютно, что точно было сделано нарочно по стенам этого дома.
Надежда Федоровна помещалась прекрасно и совершенно отдельно.
Шушерин был рад своему дому буквально как ребенок, который рад игрушке, у него не бывалой!
Он затаскал, замучил меня, показывая свой дом со всеми его надворными строениями и хозяйственными принадлежностями,
растолковывая мне и заставляя вникать меня во все малейшие подробности.
"Да понимаешь ли ты это счастие: иметь на старости свой угол, свой собственный дом, купленный на деньги, нажитые собственными трудами? да нет, ты этого никогда не поймешь!.
. У меня много еще в голове планов, -- продолжал он, -- которые я буду приводить в исполнение постепенно.
Нынешний год сделаю только палисадник и разобью садик;
на будущий год непременно сделаю каменную кухню и поставлю ее отдельно, а на следующий год перекрашу прочным образом весь дом и все строения и потом уже стану заниматься одним садом;
вид из него чудесный на Москву-реку; я засажу мой сад цветущими кустами, которые через год будут цвести и давать тень".
.. -- так говорил Шушерин, и я верил вполне, что все это точно так исполнится. Никакого зловещего предчувствия, никакой черной мысли не мелькало у меня в голове.
Шушерин, ожидая меня в Москву, приготовил мне работу;
он уже условился с московской дирекцией насчет будущего своего бенефиса и выбрал для него пиесу: трагедию "Филоктет", написанную Лагарпом.
Причиною такого выбора было, во-первых, то, что роль Филоктета шла к его годам и некоторым образом подходила к лицам Эдипа и Леара, которыми он прославился в последнее время,
и, во-вторых, потому, что французский знаменитый трагик, Larive или Lequen, хорошенько не помню, выбрал эту пиесу для последнего своего бенефиса и прощанья с театром.
Я должен был перевесть "Филоктета" стихами. Пиеса была небольшая, я принялся за дело с жаром, и месяца через два Шушерин повез меня читать мой перевод к Ф. Ф.
Кокошкину, всеми уважаемому тогда литератору и страстному любителю и знатоку театра,
первому чтецу и благородному актеру своего времени, с которым, разумеется, я был познакомлен предварительно.
У Кокошкина ожидали нас: Мерзляков, Иванов, Вельяшев-Волынцев и Каченовский.
Я принялся переводить "Филоктета" без всяких претензий на литературное достоинство перевода, только чтоб как-нибудь исполнить желание Шушерина,
который сам признавался мне, что ничего, кроме золотой посредственности, от моего перевода не ожидал;
но, прочитав его, Шушерин сказал, что это один из лучших переводов того времени, и потому он захотел им похвастаться.
Хотя я и имел доверенность к эстетическому чувству Шушерина, но решительно не поверил его отзыву.
У Кокошкина и мое чтение и мой перевод были осыпаны похвалами, что меня, по совести говорю, очень удивляло. Шушерин торжествовал за меня. Перевод мой переписали и послали в цензуру.
[Отрывок из этого перевода Кокошкин прочел в "Обществе любителей словесности при Московском университете" в 1815 году,
а в 1821-м, решительно за перевод "Филоктета", я был выбран единогласно в члены общества.
Чистосердечно говорю, что теперь мне смешно вспомнить, какой успех имело это чтение!
Прочитанный отрывок поместили в "Трудах общества", откуда перепечатали его в "Собрание образцовых стихотворений".
Как легко было тогда попасть в образцы... зато ненадолго!]
Прошел великий пост и святая неделя, начались спектакли,
но никакой луч надежды не мелькал в моей голове увидеть Шушерина на сцене прежде его бенефиса, и то надо было приехать для этого зимою в Москву.
И вдруг совершенно неожиданно исполнилось это мое давнишнее и горячее желание.
Вот как это случилось: зашел я однажды вечером к Шушерину и нашел у него двух московских актеров:
г-на Злова и г-на Мочалова (отца того Мочалова, которого не так давно потеряла Москва).
Оба они не имели еще никакой известности и получали ничтожное жалованье.
Дирекция, возлагавшая на них надежды в будущем, для поощрения назначила им бенефис, через две или три недели после святой.
Мочалов и Злов, говоря об этом с Шушериным, изъявили в то же время сомнение, чтоб бенефис мог принести им выгоду, потому что пиесы игрались незаманчивые.
Москва разъехалась по деревням и по дачам, а бенефицианты не имеют такой репутации, чтоб привлечь в театр своим именем остальную публику. Шушерин слушал их с участием.
Он вспомнил свои молодые годы; ему вдруг сделалось так жаль этих даровитых людей, что он с живостью сказал им: "Господа! хотите ли, чтоб я вам помог? я сделаю это очень охотно.
И вот какая штука пришла мне в голову: дайте себе в бенефис небольшую комедию Коцебу "Попугай"; ее можно поставить в неделю, а я сыграю вам арапа Ксури.
Москва очень любила меня в этой роли, и все из курьеза пойдут посмотреть, как щестидесятитрехлетний Шушерин сыграет восемнадцатилетнего негра!
" Разумеется, и Злов и Мочалов не знали, как и благодарить за такое великодушное предложение.
Они сию минуту отправились к директору А. А.
Майкову, пересказали ему слова Шушерина; он, разумеется, охотно согласился, дело было улажено, и за постановку "Попугая" принялись усердно.
Шушерин не позволял мне смотреть репетиций, и я тем с большим нетерпением и волнением ожидал этого спектакля.
Недели через полторы новый деревянный большой арбатский театр наполнился зрителями и бенефицианты, за всеми расходами, получили каждый по две тысячи пятисот рублей ассигнациями.
Гром рукоплесканий продолжался несколько минут, когда показался Ксури. Спина устала у бедного Шушерина от поклонов на все стороны; он же раскланивался по-старинному.
С жадностью глотал я каждое его слово, ловил каждое движение и вот что скажу об его мастерском исполнении этой весьма незначительной роли.
Начну с того, что Шушерина нельзя было узнать.
Голос, движения, произношение, фигура -- все это принадлежало совершенно другому человеку; разумеется, чернота лица и костюм помогали этому очарованию.
Передо мною бегал не старик, а проворный молодой человек;
его звучный, но еще как будто неустановившийся молодой голос, которым свободно выражались удивление, досада и радость дикаря, перенесенного в Европу,
раздавался по всему огромному театру, и его робкий шепот, к которому он так естественно переходил от громких восклицаний, был слышен везде.
Какая-то ребяческая наивность, искренность была видна во всех его телодвижениях и ухватках! Как мастерски подрисовал он себе глаза, сделал их большими и навыкате.
Как он умел одеться и стянуться! Ни малейшей полноты его лет не было заметно. Все видели здорового, крепкого, но молодого негра.
Одним словом, это было какое-то чудо, какое-то волшебство, и публика вполне предалась очарованию.
Все мои замечания состояли в том, что Шушерин иногда слишком много и живо двигался и слишком проворно говорил.
Я на другой день сказал об этом Шушерину, и он откровенно признался,
что мое замечание совершенно справедливо и что он для того позволил себе эту утрировку, чтоб скрыть свои шестьдесят три года.
Много было и письменных и печатных стихов и похвал в прозе Шушерину;
я тоже написал четыре стиха тогдашней современной фактуры и напечатал их сюрпризом для Шушерина в "Русском вестнике" С.
Н. Глинки. Нумер вышел через несколько дней после спектакля. Шушерин, прочтя мое четверостишие и не зная имени сочинителя, сказал, что эти стихи ему приятнее всех других. Вот они.
ЯКОВУ ЕМЕЛЬЯНОВИЧУ ШУШЕРИНУ

    На спектакль в бенефис гг. Мочалова и Злова.
    Мая... дня.

    В сей день ты зрелище явил нам превосходно
И с трудностию нас заставил разбирать,
    Что более в тебе должны мы уважать:
    Великий ли талант, иль сердце благородно.
Увидев на сцене Шушерина в роли Ксури, я понял, отчего за тридцать лет перед сим он имел такой блистательный успех, отчего ничтожная роль составила ему тогда первоначальную славу.
Ящик отпирается просто:
играя дикого негра, Шушерин позволил себе сбросить все условные сценические кандалы и заговорил просто,
по-человечески, чему зрители без памяти обрадовались и приписали свою радость искусству и таланту актера.
Итак, по тогдашним понятиям надобно было быть диким, чтоб походить на сцене на человека.
У нас говорится, что беда не приходит одна -- то же можно сказать и о приятных событиях. По крайней мере так случилось тогда со мною, и так случалось нередко в продолжение моей жизни.
Не успел я опомниться от радости, что видел Шушерина в роли Ксури, как судьба приготовила мне другой спектакль, о котором не могло мне и во сне присниться.
В этот раз Шушерин сам зашел ко мне возвестить неожиданную и радостную новость.
Как теперь гляжу на него, с ног до головы одетого в серый цвет, то есть по-летнему;
проходя мимо нашей квартиры, он постучал своей камышовой тростью в мое окно, и когда я выглянул, то он с улыбающимся лицом мне сказал: "Ну, брат!
Судьба хочет тебя побаловать: только я теперь рассказывать не стану, потому что, идя пешком, устал, а расскажу тогда, когда ко мне придешь.
Если же хочешь сейчас узнать, то бери шляпу, проводи меня до дому и отобедай со мной". Любопытство мое было сильно возбуждено; я отправился с Шушериным и вот что узнал: Ф. Ф.
Кокошкин не только был охотник играть на театре, но и большой охотник учить декламации;
в это время был у него ученик, молодой человек, Дубровский, и тоже отчасти ученица, кажется, в театральной школе, г-жа Борисова;
ему пришла в голову довольно странная мысль: выпустить ее в роли Дидоны, а ученика своего Дубровского в роли Энея;
но как в это время года никто бы из оставшихся жителей в Москве не пошел их смотреть, то он придумал упросить Шушерина, чтоб он сыграл Ярба.
Разумеется, директор был очень этому рад и вместе с Кокошкиным атаковал Шушерина самыми убедительными просьбами.
Рассказав все это мне, Шушерин прибавил в заключение: "Ярба я никогда не стал бы играть добровольно;
но вот видишь ли, любезный друг, какая штука: дирекция мне нужна вперед, а Кокошкина директор очень уважает.
Отказаться мне нетрудно, но ведь осердятся и, пожалуй, напакостят что-нибудь в моем будущем бенефисе.
Я мог бы отложить этот спектакль до осени; но теперь ты здесь и, конечно, будешь рад увидеть меня на сцене.
Разумеется, я желал бы показаться тебе не в Ярбе, а, например, в "Короле Леаре"; ну, да делать нечего -- я согласился, и через полторы недели идет "Дидона".
Не нужно говорить, как я был этому рад. Конечно, я не мог ожидать такого счастия.
Мы сами собирались уже уехать из Москвы, и я упросил моего отца и мать отложить на несколько времени наш отъезд.
Репетиции начались немедленно и продолжались ежедневно на сцене, потому что надобно было сладить пиесу с двумя молодыми неопытными актерами.
Шушерин придавал репетициям большую важность
[Шушерин говорил: "Репетиции -- душа пиесы; только тогда пиеса получает полное достоинство, когда хорошо срепетирована.
Посторонних людей никогда на репетиции пускать не должно: они мешают и развлекают, и притом при них совестно будет заметить что-нибудь другому и самому получить замечание.
Генеральная репетиция должна происходить точно с такою же строгою отчетливостью, как и настоящее представление.
Как бы пиеса ни была тверда, сколько бы раз ее ни играли -- непременно надобно сделать репетицию вполголоса, но со всеми интонациями, поутру в день представления.
Во всю жизнь мою я убеждался в необходимости этого правила.
Нередко случалось играть мне, будучи не совсем здоровым, или несколько рассеянным,
или просто не в духе -- утренняя репетиция оставалась свежею в памяти и помогала мне там, где я мог бы сбиться и сыграть неверно".
Я предоставляю всем артистам решить, до какой степени справедливо мнение их славного предшественника.]
и не пускал на них посторонних зрителей до главной пробы, которая делалась в костюмах, во весь голос, на сцене и всегда накануне представления;
но Шушерин и тут не пустил меня, а слышал я только одну репетицию вначале, вполголоса.
Несмотря на совершенно устарелые стихи и нелепость самого Ярба, чтение Шушерина показалось мне превосходно. Наконец, наступил день, давно ожидаемый и желанный.
Многочисленная публика наполнила театр.
Поднялся занавес, прошел первый несносный акт;
Борисова была принята очень благосклонно, что она и заслуживала, и даже к Дубровскому, не имевшему никаких дарований и не подававшему никаких надежд, зрители были снисходительны.
Великолепен, блистателен явился Ярб. Это был тоже арап, как и Ксури, но высокого роста и богатырского телосложения. Как умел так превращаться Шушерин, не понимаю.
[Я спрашивал об этом Шушерина;
он сказал мне, что эта перемена произошла от головного убора в виде венца на голове с длинными перьями и что под подошвы ног были подложены картонные стельки.
]
Бешенство Ярба начинается с первых слов:
Се зрю противный дом, несносные чертоги,
    Где все, что я люблю, немилосерды боги
    Троянску страннику с престолом отдают! --
и продолжается до последних стихов включительно:

    Дидона!.. Нет ее!.. Я злобой омрачен;
    Бросая гром, своим сам громом поражен.


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Григорьев А

[Assistant]
Аполлон Григорьев

    Листки из рукописи скитающегося софиста

    ХХ
Я вышел из дому в шесть часов и уж конечно не с тем намерением, чтобы прямо явиться туда: избави боже! Взял извозчика и отправился в Знаменский переулок. {1} . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . "Руки ваши горячи - а сердце холодно".
Да! может быть, это и правда: молод и стар в одно и то же время, моею теперешнею жизнию я догоняю только жизнь духа, которая ушла уже далеко, далеко.
Все что я ни чувствую - я уже все это перечувствовал давно жизнью снов, жизнью воображения. Все это я знаю наизусть - и вот что скучно.
Измученный лихорадочною жизнию снов, я приношу в жизнь действительную одно утомление и скуку.
В половине девятого я был там. Первый вопрос Нины: {2} "Вы одни?"... Меня обдало холодом, страшным холодом.
Я солгал, разумеется, сказавши, что заезжал к Кав<елин>у и что он нынче быть никак не может; я не сделал этого - но отчего? Неужели от мелкой ревности? а ведь почти так, если не хуже.
Ее вопрос сделал меня глупым на целый вечер.
.. Если я ошибся? если я для нее то же, что Кав<ели>н? Если это страдание, эта болезнь внутренняя, которая грызет ее, - не мое создание?.
. Но тогда к чему же все наши странные разговоры, в которых недоставало только ясно сказанного слова признания? Faut-il que je sois dupe?.. {Суждено ли мне быть обманутым? (франц.).}
Наехало много народу, - весь почти этот круг, которому я так страшно чужд, в котором так возмутительно ложно мое положение.
Что общего между ними и мною? Все общее основано на обмане, на ожидании от меня чего-то в их роде.
.. Боже мой! кто бы заставил меня выносить это положение клиентства, если бы, подвергаясь всевозможному нравственному унижению, я не надеялся на несколько минут разговора с нею?.
. Еще одно: зачем дано мне видеть все это, зачем во мне нет Suffisance?.. {самодовольства (франц.
).} Я сам знаю, что я становлюсь невыносим моей хандрою, моей гордой неловкостью, всем, всем.
- Vous etes bien triste aujourd'hui, {Вы сегодня очень печальны (франц.).} - заметила мне Лидия. {3} "Comme a l'ordmaire"... {Как всегда (франц.).}
Приехал Щепин {4} - и начался музыкальный вечер, т. е. Нина, бледная и расстроенная, села за климперкастен, {5} а Щепин со скрипкой поместился подле нее.
Мне это было невыносимо смешно и досадно, досадно на всю эту комедию, в которой такое искреннее участие принимали Матушка {6} и Никита,
{7} - досадно на нее, что в ней есть жалкое самолюбие, досадно на себя за то, что мне досадно.
Я стал [против нее] у печки и смотрел на нее прямо, с самою злою иронией. Лидия подошла ко мне и попросила перейти на другое место; я стал у двери.
Началось: интродукция дуэта Осборна и Берио прошла благополучно, но в вариациях она сбилась.
Я не мог удержаться от невольной улыбки, которую мать, кажется, заметила, к несчастию, - да и в самом деле, это было не только невыносимо, но даже неприлично.
.. Когда она кончила - и совершенно смущенная ушла в другую комнату, мне было нисколько не жаль ее.
Потом она воротилась, и я начал смеяться над ее смущением: Non! се n'est pas de pareils triumphes qu'il Vous faut.
.. Laissez les a m-lle Aslanovitsch... {Нет! не такие триумфы нужны вам... Оставьте их мадемуазели Аслановнч... (франц.).
} Все остальное время вечера прошло благополучно.
Только за ужином мне было по обыкновению гадко и неловко до невозможности:
я сидел подле Никиты Ивановича и должен был рассуждать о чем-то - когда мне, право, было не до рассуждений,
- когда мне было все гадко и ненавистно, кроме этой женщины, которую люблю я страстью бешеной собаки.
Дядя {8} еще не спал, когда я воротился домой, потому что недавно приехал из клуба, и мы говорили с ним долго,
только не об этом вечере, о котором сказал я слова два, не больше, а об моих семейственных отношениях.
Это наш вечный разговор...
Чем все это кончится?
Мне хотелось, глубоко хотелось молиться, но кому - и об чем? Fatum {Судьба, фатум (лат.).
} - одно Fatum, которое опутало меня какими-то безысходными сетями, которое с такою страшною постепенностию вело меня к этому состоянию трагической иронии.
{9} Да!
религия моя, как и религия целого современного общества, - просто религия Одина, {10} религия борьбы с сознанием падения,
религия страдания беспредельного, стремления бесцельною во имя человеческого благородства и величия.
XXI
Образчик цеховой деликатности. {11} Когда я зашел нынче к m-me Ksch после обеда - там был Н. И.
{12} Между прочим, он спросил меня: званы вы к Крюкову? - нет! "Да! ведь я и забыл - что он держится аристократических убеждений - и у него только профессора".
.. Что было отвечать на это?.
. Не знаю - по крайней мере, я не сказал того, что вчера Крюков звал меня обедать и я не поехал...
Теперь вопрос: на чем основано мое отношение с К<рыловым>? Не принимают ли меня par grace {из милости (франц.).}? Нина не совсем здорова - при мне приезжал доктор Брок. Я ушел скоро.
XXII

    Нынче был день рождения Любовь Ф<едоровн>ы: поутру я, как следует, был с поздравлением. "Что же вечерком-то - я чай, будете?" - Как же-с.
По обыкновению - бездна народу, весь круг цеховых. {13} Я пришел поздно, в половине девятого, но все не позже К<авелин>а. Нина села, как это бывает часто, на козетке в спальне.
Забавнее всего то, что когда человек что-нибудь знает за собою, ему кажется, что и все это непременно знают.
К<авелин> говорит с ней свободно, садится подле нее и не отходит целый вечер - а я с каждым днем глупею и глупею до невыносимости.
Какими-то тактическими маневрами я наконец пробрался туда и стал против нее, стараясь придать своему положению и тону как можно более равнодушия и спокойствия.
Мы говорили о вздоре, между прочим об Koat-ven - Сю; и но что с нею? ее так видимо грызет глубокое, невыносимое страдание.
Приехал К<авелин>: так свободен, так непринужден, так умен... Поговоря несколько минут с m-me Korsch, он перешел к нам и очень спокойно сел против нее.
Потом он почти заставил ее пересесть на свое место, как более далекое от окна: отчего же я не догадался об этом прежде?.
. Для чего я так глупо создан, что не могу совладеть с тяготящею меня хандрою?.
. Софья Кум<анин>а беспрестанно говорила со мною, и я почти молчал, как идиот, - и это положение вольной и вместе невольной глупости было мне до бесконечности тяжко.
Да - я сказал раз и повторю теперь, что только две вещи - гений и богатство могли бы закрыть, сделать сносною уродливость моего характера.
.. Скучать оттого, что имеешь что-нибудь, - c'est comme il faut du moins, {это прилично, по крайней мере (франц.).
} но скучать и хандрить от чувства ложности своего положения, но знать это, но думать, что другие, что, наконец, эта женщина знает это, - боже мой - это невыносимо.
Моя страсть к ней дошла до последней степени самоотречения, и она никогда не узнает и не должна узнать об этом.
.. Я ненавижу каждого, кто подойдет к ней на два шага, - и презираю себя за эту ненависть...
И если б она любила прежде - я точно так же ненавидел бы прошедшее, как настоящее, и эта мысль об ее прошедшем меня давит и мучит.
Меня просили играть им кадриль - или (к чему бояться слов?) мне только намекнули об этом - и я сел.
"Боже мой - вы такой добрый!", - сказала мне Любовь Ф<едоровн>а: это меня добило окончательно - я вспомнил конфету, которая была мне дана Ниной за мою доброту.
И в самом деле - не с ума ли я сошел быть рыцарем?.. Но я играл им кадриль с каким-то торжествующим самоотречением...
И, может быть, я сам отравляю для себя все, может быть, они и в самом деле считают меня почти членом своей семьи, своим, что называется?
После меня сел Крюков, а я танцевал с Ниной... - Vous etes vierge de la liberte aujourd'hui? - Comment done? - Mais Vous avez les trois couleurs.
{- Вы сегодня дева свободы? - Как это? - На вас ведь три цвета (франц.
). {15}} Она засмеялась... Но зачем мне всегда жужжат в ушах проклятые слова Гоголя: "...или заговорит, что Россия - государство пространное"... {16}
Ужин был для меня еще невыносимее, чем у m-me Korsch, накануне Нового года...
Я сидел с цеховыми, Кавелин - между двух сестер и говорил целый час без умолку. Несколько раз я почти изменял себе... Ребенок!
Воротился домой в два - и был очень рад, что дядя мой спал.
Мне было невыносимо грустно: заснуть не мог до утра - в голове такая чушь - мечты о миллионах - да об эксцентрических подвигах.
Рыцарство смешно в наше время, но отчего я не нахожу в нем ничего смешного, ничего невозможного. К чему мне лицемерить перед собою?..
Еще раз - глупо я создан; но не я виноват в этом. В самом деле, моя ли вина, что для меня все сосредоточено в эксцентрическом, что я не могу верить в неэксцентрическое?..

    XXIII
Нынче вечером мы долго говорили с К<авелиным> о бессмертии.
Сначала то, что я говорил, казалось ему делом, но потом - он объявил, что этого его Логика не допускает, что надобно иметь на мои доказательства особенную мистическую настроенность.
.. "Тебе надобно жизни, жизни"...
Вот в чем и ошибка-то - он считает меня способным к перемене. Едва ли? Каков я был ребенком, таков я и теперь.
Древняя ли история, которую так любил я в детстве, вечно ли изолированная жизнь этому причиною, - но je suis un homme tout fait. {я человек законченный (франц.).
} Изменения, которые происходят во мне, происходят по непреложным законам моего личного бытия, да и нельзя их даже назвать изменениями: это все формы одного и того же идеализма.
С чего бы я ни начал - я приду всегда к одному: к глубокой, мучительной потребности верить в идеал и в jenseits.
{потустороннее (нем.).
} Всё другие вопросы проходят мимо меня:
сенсимонизм в своих последних или, по их, разумных результатах мне противен, - ибо я не могу ничего найти успокоительного в мысли о китайски-разумном идеале жизни.
Оттого - ко всему я в состоянии божественной иронии, ко всему, кроме jenseits. Нормальным мне кажется не общежитие, но отрешенная, мистически-изолированная жизнь самости в себе.
Но это не ведет меня к правилу тибетского мистицизма, что лучше спать, чем жить. Нет
жить, но не для того, чтобы жить, а чтоб жизнию стремиться к идеалу, ибо все существует только потолику, поколику существует в идеале, в Слове.
Потом мы говорили об ней. "Ее грызет страдание - она должна была испытать несчастную страсть"...
Но кто же, кто создал в ней это страдание? Я знаю всех, кто ее окружает, знаю, что она была за год до этого времени.
Есть один человек только, кто, кроме меня, мог быть ею" любимым.
Это Щ*** {17} - и странно! одного только этого человека я не мог бы ненавидеть: светлая, открытая природа, хотя многие назовут его пустым человеком...
Но ее душа, какова она теперь, создана мною, создана теми вечерами прошлого года, когда равнодушный к ней,
равнодушный ко всему - я был так умен, так свободен, так зол, создана всего более - теми восторженными, лихорадочными намеками,
которые я не переставал делать ей при каждой встрече, начиная с нашей прогулки в аэрьене, {18} где я в первый раз сказал ей,
что она - Нина Лермонтова, {19} до вечера 23 декабря, когда я, на ее с лихорадочною дрожью сказанные слова:
"Я не могу ни от чего прийти в восторг", - спокойно и тихо прочел ей строфу "Сказки для детей".
Знает ли она, что я люблю ее и люблю так безумно? Думаю, что знает.
Я помню тот прекрасный весенний вечер, когда, возвращаясь из цыганского концерта (это было во время пребывания в Москве Листа),
{20} она вошла к нам во всей полноте девственной прелести, окруженная какою-то ореолою белого, чистого сияния.
.. Я невольно потупил глаза, когда взглянул на нее, - и она видела это... - и на ее губах прозмеилась улыбка женского торжества.
.. И снова перебирая в памяти недавнее прошедшее, я не могу и подумать, чтобы она не знала о моей страсти к ней...
XXIV
Приехали наши родные... Кроме того, что я вообще не охотник до всяких семейных сцен - я был рассержен еще тем, что мне помешают идти к К<орш>.
Я эгоист - да!
но я сам мучусь своим эгоизмом, я бы так хотел быть не эгоистом: что же мне делать, что многое, вместо того чтобы трогать меня, просто только меня мучит, бесит и смешит.
И, однако, я все-таки туда отправился, только не застал там ни Софьи Г<ригорьевн>ы, ни Нины. Было скучно.
Н. И. рассуждал о "_нравственных лицах_". Господи боже мой - не надоест же человеку, подумаешь.
Мне было скучно.

    XXV
Она опять больна... Дела мои по службе идут плохо {21} - и странно! чем хуже делается, тем больше предаюсь я безумной беспечности.
Только успех, только счастье могут придать мне жизни и деятельности: неудачи - никогда. Оттого-то, как я часто говорил ей, "можно молиться только в минуты счастья".
XXVI
Заходил к ним после обедни... Она - больна, бледна, расстроена; просила прислать ей "Индиану" и "La derniere Aldini". {"Последняя Альдини" (франц.
).} {22} "Индиану" послал, но "La derniere Aldini" надобно взять у Готье. Взять - но на что? Долги мои растут страшно и безнадежно.
XXVII
Оставя у всенощной тетушку, забежал к ним хотя на полчаса, твердо решась быть точно так же веселым и злым, как вчера, - что и удалось мне вполне.
Но она - что с нею? Она не хотела сказать со мною ни одного слова.
XXVIII
Заходил на минуту К<авелин> - и удивил меня: "На тебя сердятся". - И прекрасно! - "И знаешь за что?" - Вероятно, за то, что не прислал "La derniere Aldini"?.
. - "Да; с этих пор, говорит она, избави меня боже попросить его о чем бы то ни было. Знаешь ли, это природа гордая и раздражительная"...
"Я очень рад, очень рад - ты ничем бы не мог меня так порадовать, как этим"... "Что ж ты, пошлешь - а то я пошлю?" - Посылай...
    И между тем я был расстроен.

    XXIX
На вечере у Менщикова - я был очень в духе, врал без умолку и плясал без устали.
Человек минуты - я готов предаваться каждому мимолетному впечатлению;
но нашептывать, как демон, первой встретившейся свежей девственной душе несбыточные грезы и тревожные сны - стало у меня маниею.
.
.


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги автора Лажечников И

[Assistant]
- Но я не пришел мстить вам за вашу насмешку;
я пришел только выполнить слово русского генерала, назначившего в вашем доме свою квартиру на нынешний и завтрашний день,
и еще, - прибавил он с усмешкою, - выполнить обещание доктора Зибенбюргера:
доставить к вам Паткуля живьем.
Кажется, я точен. Слишком постыдно мне было бы мстить женщине; я веду войну с королем вашим, и с ним только хочу иметь дело.
Баронесса, преклонив голову, отвечала с притворным смирением:
    - Вверяю свою участь и участь Гельмета великодушию победителя.
- Будьте спокойны, - сказал Паткуль;
потом присовокупил по-французски, обратившись к офицеру, стоявшему в уважительном положении недалеко от него, и указав ему на солдат, вломившихся было в дом:
- Господин полковник Дюмон!
рассейте эту сволочь и поставьте у всех входов стражу с крепким наказом, что за малейшую обиду кому бы то ни было из обитателей Гельмета мне будут отвечать головою.
Помнить, что почтеннейшая баронесса не перестала быть хозяйкою дома и что здесь моя квартира!
Я уверен, что вы успокоите дам с тем благородством, которое вашей нации и особенно вам так сродно.
Дюмон поспешил было исполнить волю своего начальника; но Паткуль, остановив его, сказал ему по-русски:
- Не забудьте, полковник, что мы имеем дело не с женщиною, а с бесом. Хозяйка в необыкновенном духе смирения: это худой знак! Прикажите как можно быть осторожнее и не дремать!
В самом деле, казалось, великодушие Паткуля победило дипломатку и вражда забыта.
Вскоре завязался между ними разговор живой и остроумный; слушая их, можно было думать, что они продолжают вчерашнюю беседу, так нечаянно прерванную.
Дав пищу уму, не заставили и желудок голодать; кстати, и обед вчерашний пригодился.
Сытно ели, хорошо запивали, обещались так же отдохнуть и пожалели, что бедный генерал-вахтмейстер, любивший лакомый кус и доброе вино, начал и кончил свои дела натощак.
Этому замечанию всех более смеялась баронесса.
- Зато вы, генерал, - говорила она Паткулю, - исполнили обет нашего пилигрима, захромавшего на пути к хорошему столу и к храму славы:
вам, конечно, сладко будет и уснуть на миртах и лаврах.
За столом, подле Паткуля, сидели с одной стороны хозяйка, с другой Аделаида Горнгаузен. Последняя, видимо, искала этого почетного места.
Победив свою сентиментальную робость, она решилась, во что бы ни стало, вручить своему соседу роковое послание,
потому что начинало смеркаться и день ускользал, может быть, с ее счастием.
Паткуль заметил ее особенное к нему внимание, слышал даже, что его легонько толкало женское колено, что на ногу его наступила ножка.
"Чем не шутит черт, превратясь в амура! - думал он. - Соседка ведет на меня атаку по форме. Ага! да вот и цидулка пала ко мне в руку. Конечно, назначение места свидания!"
- Будет прекрасный вечер! - сказала баронесса.
- Да, - отвечал Паткуль, обернувшись к окну, будто рассматривая небесные светила, - звезда любви восходит, отогнав от себя все облака.
Она сулит нам удовольствие; но, признаюсь вам, приятнее наслаждаться ее светом из своей комнаты, нежели под открытым небом, в нынешние росистые ночи.
Аделаида покраснела. Паткуль начал особенно любезничать с ней; но, к удивлению его, соседка вдруг обернула лист.
    - Знаете ли вы Илью Муромца? - спросила она.
Это роковое имя, этот пароль, известный только преданнейшим его агентам, обдал его холодом. Куда девалось его остроумие? До окончания стола он сидел как на иглах.
Загадка разрешилась после обеда, когда он, удалясь в другую комнату, развернул врученную ему так осторожно записку и прочел в ней предостережение Ильзы.
Как обязательно умел он отблагодарить Аделаиду! При ней же тотчас послано было за карлой Шереметева.
- Еще раз спасен я от погибели! - говорил он наедине Дюмону.
- Этому нельзя иначе быть: час мой не приспел!
Знаете ли, полковник, - продолжал он таинственным голосом, показывая ему ладонь правой руки своей, - знаете ли,
что судьба моя здесь давно прочитана мне одним астрологом так ясно, как мы читаем дороги на ландкартах?
Вы смеетесь! Верьте, что я не шутя говорю.
Надо только быть посвящену в астрологические тайны, чтоб уметь различать бредни от истины.
Вот, например, как не смеяться было мне предсказанию прусского тайного советника Ильгена, который по моей ладони пророчил мне насильственную смерть!.
. Знаю, звезда моя должна пасть, но не здесь, в Лифляндии.
Видите черточки: одна, две, три, четыре, пять... потом сближение двух венцов, и наконец...
Но что будет, то будет! По крайней мере, я поживу довольно, чтобы отметить Карлу и не умереть в истории.
С трудом мог Дюмон поверить, чтобы Паткуль, хитрый, благоразумный дипломат,
храбрый полководец и человек просвещенный, мог до такой степени запутать свой рассудок в астрологических бреднях;
но, как вежливый француз, согласился с ним наконец, что астрология есть наука, напрасно пренебрегаемая людьми нового века.
Допросили молодого служителя, который за будущие заслуги успел только сделаться мужем пригожей Лотхен: грозили увезть его подругу в Московию, если он не откроет заговора.
Чего не выпытали бы телесные муки, то высказала любовь.
В самую полночь, когда все улеглись бы спать, баронесса должна была на веревочной лестнице спуститься из окна, бежать через сад,
там переодеться крестьянином и под этим видом достигнуть ближайшей рощи, где должен был ожидать ее проводник с надежным конем;
между тем огонь, по проведенной неприметно пороховой дорожке, пробежав сквозь разбитое в подвале окно, коснулся бы нескольких бочонков с порохом.
Из рощи баронесса видела бы взрыв дома и свое торжество. Хороши расчеты, но человеческие!
Разумеется, что счастливым соперником ее приняты были все меры к уничтожению этого замысла; но дипломатке не показывали, что тайна открыта.
Русские офицеры, собравшиеся в замке, и хозяйка его, как давно знакомые, как приятели, беседовали и шутили по-прежнему.
К умножению общего веселия, прибыл и карла Шереметева. С приходом его в глазах Аделаиды все закружилось и запрыгало: она сама дрожала от страха и чувства близкого счастия.
- Туда ли я попал, братцы? - сказал карла, кланяясь умильно и важно на все стороны.
- Меня звали в главную квартиру генерала русского; а здесь, эге! вижу я, один иностранец между вами. Не мигай мне, Иван Ринальдович, на молодиц: дескать, забыл ты немецкое учтивство.
Понабрались и мы его, около немцев-русских и русских-немцев с утра до ночи.
О!
мы знаем политику: умеем не хуже каспадина обриста фон Верден улизнуть назад, когда жарконько бывает в иной час;
зато на приклад в таких хоромцах, где есть фрау фон и фрейлейн фон, постоим за себя.
Здесь карла охорошился, поправил свой парик, расшаркался и, как вежливый кавалер, подошел к руке баронессы и потом Аделаиды.
Первая от души смеялась, смотря на эту чудную и, как видно было по глазам его, умную фигуру, и охотно сама его поцеловала в лоб;
вторая, вместе с поцелуем, задержала его и, краснея от стыда, который, однако ж, побеждало в ней желание счастия, полегоньку начала увлекать его в другую комнату.
Он - выпутываться из рук ее; она - еще более его удерживать.
- Что ты делаешь? - спросила с сердцем баронесса.
- Мне нужно сказать ему слово, - отвечала решительно Аделаида, боявшаяся упустить в карле свою судьбу.
- Барышня желает поговорить с тобою в другой комнате, - сказал Паткуль по-русски, - невежливо не исполнить ее желания.
Со страхом пополам решился Голиаф отдаться в плен своей Цирцее, которая, осторожно притворив за собою дверь и не выпуская его из рук, села на кресла и посадила его к себе на колена.
- Покуда не худо! - говорил карла, покачиваясь на коленах Аделаиды. - Что-то будет далее? Жаль, что коню не по зубам корм.
Сначала все шло хорошо.
Аделаида упрашивала, умоляла его жалобным голосом, чтобы он отпустил к ней ее суженого, целовала его с нежностию, целовала даже его руки;
но когда увидела, что лукавый карла не хотел понимать этих красноречивых выражений и не думал выполнить волю благодетельной волшебницы,
тогда, озлобясь, она решительно стала требовать у него жениха, фон Вердена, щекотала, щипала малютку немилосердо.
Бедный мученик защищался сколько мог, но потом, выбившись из сил, начал кричать не на шутку и, когда на крик его отворили дверь, возопил жалобным голосом:
- Помогите, родные мои, помогите! Спросите эту русалку, чего она хочет? Уф! она меня замучила, защекотала, защипала.
Батюшки мои! да, видно, в здешнем краю нет вовсе мужчин. Пошлите хоть за Верденом, которого она то и дело поминает: малой дюжий, ражий, не мне чета!
Все, не выключая баронессы, хохотали до слез, смотря на эту сцену. (За тайну было объявлено многим из присутствовавших, что воспитанница ее помешана на карлах, рыцарях и волшебниках.)
Комедия была искусно приготовлена. Доложили о прибытии фон Вердена, и сцена переменилась.
При этом магическом слове карла был выпущен из плена, и Аделаида поспешила исправить свой туалет, несколько поизмятый упорством Голиафа.
Между тем Паткуль вытвердил фон Вердену его роль.
Но кто бы ожидать мог? При появлении отрасли седьмого лифляндского гермейстера у нашего Mapса разгорелись глаза, как у кота на лакомый кусок.
Он признался, что никто не приходил ему так по нраву и что он непременно завтра же возьмет ее к себе в обоз.
- Помните, господин полковник! - сказал Паткуль. - Она хотя и дальняя мне родственница, но все-таки родственница, и вы не иначе получите ее, как в церкви.
- А почему ж и не так, ваше превосходительство? - говорил фон Верден, лорнируя глазом свою красавицу.
- Почему ж и не так? Когда-нибудь мне жениться надо; случай предстоит удобный: лучше теперь, чем позже, и тем лучше, что я вступаю в родство вашего превосходительства.
Представили суженого невесте.
Жениху считали под пятьдесят, но он был свеж, румян и статен, к тому ж оберстер, ждал с часу на час генеральства, которое едва ли не равнялось с контурством;
страдал, резался за нее несколько лет и, вероятно, оттого и состарился, что слишком подвизался в трудах за нее;
вдобавок, оставленный с Аделаидой наедине, объяснился ей в любви с коленопреклонением, как следует благородному рыцарю.
Достоинства эти оценены.
Рыцарь осчастливлен вздохом и признанием во взаимной любви.
Оставалось веселым пирком да и за свадебку; но Аделаида хотела еще испытать своего жениха и не иначе решилась идти с ним в храм Гименея, как тогда, когда Марс вложит меч в ножны свои.
Такая отсрочка, несносная, особенно для военного, который любит все делать на марше, пахнула зимним холодом на счастливого любовника,
и с этого рокового объявления он уже только из угождения своему начальнику играл роль страстного рыцаря.
- Теперь, - сказал Паткуль иронически, - мы отпразднуем сговор достойным образом. Почтеннейшая хозяйка была так любезна, что приготовила нам чудесный фейерверк.
Мы не будем дожидаться полуночи, не допустим какого-нибудь слугу зажечь его, но, как военные, сами исполним эту обязанность.
(Баронесса побледнела.) О! стоит его посмотреть; только издали эффект будет сильнее. Программа этой потехи: здешний замок и с ним ваш покорнейший слуга - на воздух.
- Господин генерал-кригскомиссар! Я только теперь признаю вас таким, - произнесла баронесса с видимым смирением. - Вы победили меня.
Горжусь, по крайней мере, тем, что, имев дело с могучим царем Алексеевичем и умнейшим министром нашего века, едва не разрушила побед одного и смелой политики другого.
Надеюсь, что для изображения этой борьбы история уделит одну страничку лифляндке Зегевольд.
- Покуда скажу вам, госпожа баронесса, что сороке нейдет мешаться там, где дерутся коршуны. Впрочем, будьте спокойны: Паткулю постыдно мстить женщине.
Это самое избавляет вас от качель, которые мне приготовили. Как бы то ни было, дело кончено.
В доказательство же искреннего к вам расположения предлагаю вам немедленно выехать из Гельмета и взять с собою кого и что почтете нужным.
Охранная стража проводит вас до черты, нами не занятой. Предупреждаю вас, что завтра утром замок ваш будет разграблен: добыча эта принадлежит солдату по праву победы.
Можно догадаться, что баронесса воспользовалась таким великодушным предложением, дав себе слово не мешаться впредь ни в какие политические дела.
Через час после ее отъезда все уже спало в замке; только одни усталые стражи русские перекликались по временам на тех местах, которые вчера еще охраняли немцы и латыши.
Так все на свете сменяется: великие и малые входят в него только на часовой караул.
Все спало, сказал я; свет месяца, пригвожденного к голубому небу, как серебряный Оссианов щит, переливался на волнующейся жатве и зелени лугов, охрусталенной густою росой;
но вскоре и месяц, казалось, утратил свой блеск.
Новый, красноватый свет разлился по земле, и кругом небосклона встали огненные столбы: это были зарева пожаров.
Из тишины ночи поднялись вопли жителей, ограбленных, лишенных крова и тысячами забираемых в плен.
Таков был еще способ русских воевать, или, лучше сказать, такова была политика их, делавшая из завоеванного края степь,
чтобы лишить в нем неприятеля средств содержать себя, - жестокая политика, извиняемая только временем!
- Подожди еще гореть ты, Ринген! подожди, пока месть Елисаветы Трейман не погуляла в тебе! - говорила Ильза, приближаясь вторично в один и тот же день к Гельмету.
Поутру она была пешая: теперь катила на своей походной тележке, далеко упреждавшей о себе стуком по битой дороге.
Стражи окликнули маркитантшу;
но, узнав любимицу свою, тотчас ее пропустили и доложили ей именем Мурзенки, что он, взяв проводника, поскакал опустошать окрестные замки и что к утру ждет ее в Рингене.
В виду стояла хижина бабки Ганне. Отправляясь в поход против злейшего своего врага, не проститься с нею, может быть, прощанием вечным, почитала она за грех. Вздумано - сделано.
Конь привязан к кусту, и маркитантша на пороге хижины. Дверь была отворена настежь; зарево пожаров вместе со светом месяца освещало вполне все предметы. Ильза переступила порог.
Все было тихо гробовою тишиной; хоть бы вздох или дыхание сонного отозвались жизнию!


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Спасибо за поддержку.

[Assistant] Пожалуйста! Рад помочь.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги Евгений Онегин автора Пушкин А

[Assistant]
Или на лире голубка
    Пером и красками слегка;
    То на листках воспоминанья
    Пониже подписи других
    Он оставляет нежный стих,
Безмолвный памятник мечтанья,
    Мгновенной думы долгий след,
    Все тот же после многих лет.

    XXVIII

    Конечно, вы не раз видали
Уездной барышни альбом,
    Что все подружки измарали
    С конца, с начала и кругом.
    Сюда, назло правописанью,
    Стихи без меры, по преданью
В знак дружбы верной внесены,
    Уменьшены, продолжены.
    На первом листике встречаешь
    Qu'ecrirez-vous sur ces tablettes,
    И подпись: t. a v. Annеttе;
А на последнем прочитаешь:
    "Кто любит более тебя,
    Пусть пишет далее меня".

    XXIX

    Тут непременно вы найдете
    Два сердца, факел и цветки;
Тут верно клятвы вы прочтете
    В любви до гробовой доски;
    Какой-нибудь пиит армейский
    Тут подмахнул стишок злодейский.
В такой альбом, мои друзья,
    Признаться, рад писать и я,
    Уверен будучи душою,
    Что всякий мой усердный вздор
    Заслужит благосклонный взор
И что потом с улыбкой злою
    Не станут важно разбирать,
    Остро иль нет я мог соврать.

    XXX

    Но вы, разрозненные томы
    Из библиотеки чертей,
Великолепные альбомы,
    Мученье модных рифмачей,
    Вы, украшенные проворно
    Толстого кистью чудотворной
    Иль Баратынского пером,
Пускай сожжет вас божий гром!
    Когда блистательная дама
    Мне свой in-quarto подает,
    И дрожь и злость меня берет,
    И шевелится эпиграмма
Во глубине моей души,
    А мадригалы им пиши!

    XXXI

    Не мадригалы Ленский пишет
    В альбоме Ольги молодой;
    Его перо любовью дышит,
Не хладно блещет остротой;
    Что ни заметит, ни услышит
    Об Ольге, он про то и пишет:
    И, полны истины живой,
    Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
    В порывах сердца своего,
    Поешь бог ведает кого,
    И свод элегий драгоценный
    Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.

    XXXII

    Но тише! Слышишь? Критик строгий
    Повелевает сбросить нам
    Элегии венок убогий,
    И нашей братье рифмачам
Кричит: "Да перестаньте плакать,
    И все одно и то же квакать,
    Жалеть о прежнем, о былом:
Довольно, пойте о другом!" - Ты прав, и верно нам укажешь Трубу, личину и кинжал, И мыслей мертвый капитал Отвсюду воскресить прикажешь:
Не так ли, друг? - Ничуть. Куда!
    "Пишите оды, господа,

    XXXIII
Как их писали в мощны годы,
    Как было встарь заведено…" - Одни торжественные оды!
    И, полно, друг; не все ль равно?
    Припомни, что сказал сатирик!
"Чужого толка" хитрый лирик
    Ужели для тебя сносней
    Унылых наших рифмачей? -
    "Но все в элегии ничтожно;
    Пустая цель ее жалка;
Меж тем цель оды высока
    И благородна…" Тут бы можно
    Поспорить нам, но я молчу:
    Два века ссорить не хочу.

    XXXIV

    Поклонник славы и свободы,
В волненье бурных дум своих,
    Владимир и писал бы оды,
    Да Ольга не читала их.
    Случалось ли поэтам слезным
    Читать в глаза своим любезным
Свои творенья? Говорят,
    Что в мире выше нет наград.
    И впрям, блажен любовник скромный,
    Читающий мечты свои
    Предмету песен и любви,
Красавице приятно-томной!
    Блажен… хоть, может быть, она
    Совсем иным развлечена.

    XXXV

    Но я плоды моих мечтаний
И гармонических затей
    Читаю только старой няне,
    Подруге юности моей,
    Да после скучного обеда
    Ко мне забредшего соседа,
    Поймав нежданно за полу,
Душу трагедией в углу,
    Или (но это кроме шуток),
    Тоской и рифмами томим,
    Бродя над озером моим,
    Пугаю стадо диких уток:
Вняв пенью сладкозвучных строф,
    Они слетают с берегов.

    XXXVI. XXXVII

    А что ж Онегин? Кстати, братья!
    Терпенья вашего прошу:
Его вседневные занятья
    Я вам подробно опишу.
    Онегин жил анахоретом:
    В седьмом часу вставал он летом
    И отправлялся налегке
К бегущей под горой реке;
    Певцу Гюльнары подражая,
    Сей Геллеспонт переплывал,
    Потом свой кофе выпивал,
    Плохой журнал перебирая,
    И одевался…
XXXVIII. XXXIX

    Прогулки, чтенье, сон глубокой,
    Лесная тень, журчанье струй,
    Порой белянки черноокой
    Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
    Обед довольно прихотливый,
    Бутылка светлого вина,
    Уединенье, тишина:
    Вот жизнь Онегина святая;
И нечувствительно он ей
    Предался, красных летних дней
    В беспечной неге не считая,
    Забыв и город, и друзей,
    И скуку праздничных затей.

    XL
Но наше северное лето,
    Карикатура южных зим,
    Мелькнет и нет: известно это,
    Хоть мы признаться не хотим.
    Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
    Короче становился день,
    Лесов таинственная сень
    С печальным шумом обнажалась,
    Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
    Тянулся к югу: приближалась
    Довольно скучная пора;
    Стоял ноябрь уж у двора.

    XLI

    Встает заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
    С своей волчихою голодной
    Выходит на дорогу волк;
    Его почуя, конь дорожный
    Храпит - и путник осторожный
Несется в гору во весь дух;
    На утренней заре пастух
    Не гонит уж коров из хлева,
    И в час полуденный в кружок
    Их не зовет его рожок;
В избушке распевая, дева {23}
    Прядет, и, зимних друг ночей,
    Трещит лучинка перед ней.

    XLII

    И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей… (Читатель ждет уж рифмы розы;
    На, вот возьми ее скорей!)
    Опрятней модного паркета
    Блистает речка, льдом одета.
Мальчишек радостный народ {24}
    Коньками звучно режет лед;
    На красных лапках гусь тяжелый,
    Задумав плыть по лону вод,
    Ступает бережно на лед,
Скользит и падает; веселый
    Мелькает, вьется первый снег,
    Звездами падая на брег.

    XLIII

    В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
    Невольно докучает взору
    Однообразной наготой.
    Скакать верхом в степи суровой?
    Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лед,
    Того и жди, что упадет.
    Сиди под кровлею пустынной,
    Читай: вот Прадт, вот W. Scott.
    Не хочешь? - поверяй расход,
Сердись иль пей, и вечер длинный
    Кой-как пройдет, а завтра тож,
    И славно зиму проведешь.

    XLIV

    Прямым Онегин Чильд-Гарольдом
Вдался в задумчивую лень:
    Со сна садится в ванну со льдом,
    И после, дома целый день,
    Один, в расчеты погруженный,
Тупым кием вооруженный,
    Он на бильярде в два шара
    Играет с самого утра.
    Настанет вечер деревенский:
    Бильярд оставлен, кий забыт,
Перед камином стол накрыт,
    Евгений ждет: вот едет Ленский
    На тройке чалых лошадей;
    Давай обедать поскорей!

    XLV
Вдовы Клико или Моэта
    Благословенное вино
    В бутылке мерзлой для поэта
    На стол тотчас принесено.
    Оно сверкает Ипокреной; {25}
Оно своей игрой и пеной (Подобием того-сего) Меня пленяло: за него Последний бедный лепт, бывало, Давал я. Помните ль, друзья?
    Его волшебная струя
Рождала глупостей не мало,
    А сколько шуток и стихов,
    И споров, и веселых снов!

    XLVI

    Но изменяет пеной шумной
    Оно желудку моему,
И я Бордо благоразумный
    Уж нынче предпочел ему.
    К Аu я больше не способен;
    Au любовнице подобен
    Блестящей, ветреной, живой,
И своенравной, и пустой…
    Но ты, Бордо, подобен другу,
    Который, в горе и в беде,
    Товарищ завсегда, везде,
    Готов нам оказать услугу
Иль тихий разделить досуг.
    Да здравствует Бордо, наш друг!

    XLVII

    Огонь потух; едва золою
    Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
    Виется пар, и теплотой
    Камин чуть дышит. Дым из трубок
    В трубу уходит. Светлый кубок
    Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла… (Люблю я дружеские враки И дружеский бокал вина Порою той, что названа Пора меж волка и собаки, А почему, не вижу я.) Теперь беседуют друзья:
XLVIII

    "Ну, что соседки? Что Татьяна?
    Что Ольга резвая твоя?" - Налей еще мне полстакана…
    Довольно, милый… Вся семья
Здорова; кланяться велели.
    Ах, милый, как похорошели
    У Ольги плечи, что за грудь!
    Что за душа!… Когда-нибудь
    Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
    Два раза заглянул, а там
    Уж к ним и носу не покажешь.
    Да вот… какой же я болван!
Ты к ним на той неделе зван.

    XLIX

    "Я?" - Да, Татьяны именины
    В субботу. Оленька и мать
    Велели звать, и нет причины
    Тебе на зов не приезжать. -
"Но куча будет там народу
    И всякого такого сброду…" - И, никого, уверен я!
    Кто будет там? своя семья.
    Поедем, сделай одолженье!
Ну, что ж? - "Согласен". - Как ты мил! - При сих словах он осушил Стакан, соседке приношенье, Потом разговорился вновь Про Ольгу: такова любовь!

    L
Он весел был. Чрез две недели
    Назначен был счастливый срок.
    И тайна брачныя постели,
    И сладостной любви венок
    Его восторгов ожидали.
Гимена хлопоты, печали,
    Зевоты хладная чреда
    Ему не снились никогда.
    Меж тем как мы, враги Гимена,
    В домашней жизни зрим один
    Ряд утомительных картин,
Роман во вкусе Лафонтена… {26}
    Мой бедный Ленский, сердцем он
    Для оной жизни был рожден.

    LI

    Он был любим… по крайней мере
Так думал он, и был счастлив.
    Стократ блажен, кто предан вере,
    Кто, хладный ум угомонив,
    Покоится в сердечной неге,
    Как пьяный путник на ночлеге,
Или, нежней, как мотылек,
    В весенний впившийся цветок;
    Но жалок тот, кто все предвидит,
    Чья не кружится голова,
    Кто все движенья, все слова
В их переводе ненавидит,
    Чье сердце опыт остудил
    И забываться запретил!

    ГЛАВА ПЯТАЯ

    О, не знай сих страшных снов
    Ты, моя Светлана!
Жуковский.

    I

    В тот год осенняя погода
    Стояла долго на дворе,
    Зимы ждала, ждала природа.
    Снег выпал только в январе
На третье в ночь. Проснувшись рано,
    В окно увидела Татьяна
    Поутру побелевший двор,
    Куртины, кровли и забор,
    На стеклах легкие узоры,
Деревья в зимнем серебре,
    Сорок веселых на дворе
    И мягко устланные горы
    Зимы блистательным ковром.
    Все ярко, все бело кругом.

    II
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
    На дровнях обновляет путь;
    Его лошадка, снег почуя,
    Плетется рысью как-нибудь;
    Бразды пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая;
    Ямщик сидит на облучке
    В тулупе, в красном кушаке.
    Вот бегает дворовый мальчик,
    В салазки жучку посадив,
Себя в коня преобразив;
    Шалун уж заморозил пальчик:
    Ему и больно и смешно,
    А мать грозит ему в окно…

    III

    Но, может быть, такого рода
Картины вас не привлекут:
    Все это низкая природа;
    Изящного не много тут.
    Согретый вдохновенья богом,
    Другой поэт роскошным слогом
Живописал нам первый снег
    И все оттенки зимних нег; {27}
    Он вас пленит, я в том уверен,
    Рисуя в пламенных стихах
    Прогулки тайные в санях;
Но я бороться не намерен
    Ни с ним покамест, ни с тобой,
    Певец финляндки молодой! {28}

    IV

    Татьяна (русская душою,
    Сама не зная почему)
С ее холодною красою
    Любила русскую зиму,
    На солнце иний в день морозный,
    И сани, и зарею поздной
    Сиянье розовых снегов,
    И мглу крещенских вечеров.
По старине торжествовали
    В их доме эти вечера:
    Служанки со всего двора
    Про барышень своих гадали
    И им сулили каждый год
Мужьев военных и поход.

    V

    Татьяна верила преданьям
    Простонародной старины,
    И снам, и карточным гаданьям,
    И предсказаниям луны.
Ее тревожили приметы;
    Таинственно ей все предметы
    Провозглашали что-нибудь,
    Предчувствия теснили грудь.
    Жеманный кот, на печке сидя,
Мурлыча, лапкой рыльце мыл:
    То несомненный знак ей был,
    Что едут гости. Вдруг увидя
    Младой двурогий лик луны
    На небе с левой стороны,
VI

    Она дрожала и бледнела.
    Когда ж падучая звезда
    По небу темному летела
    И рассыпалася, - тогда
    В смятенье Таня торопилась,
Пока звезда еще катилась,
    Желанье сердца ей шепнуть.
    Когда случалось где-нибудь
    Ей встретить черного монаха
    Иль быстрый заяц меж полей
Перебегал дорогу ей,
    Не зная, что начать со страха,
    Предчувствий горестных полна,
    Ждала несчастья уж она.

    VII
Что ж? Тайну прелесть находила
    И в самом ужасе она:
    Так нас природа сотворила,
    К противуречию склонна.
    Настали святки. То-то радость!
Гадает ветреная младость,
    Которой ничего не жаль,
    Перед которой жизни даль
    Лежит светла, необозрима;
    Гадает старость сквозь очки
У гробовой своей доски,
    Все потеряв невозвратимо;
    И все равно: надежда им
    Лжет детским лепетом своим.

    VIII

    Татьяна любопытным взором
На воск потопленный глядит:
    Он чудно вылитым узором
    Ей что-то чудное гласит;
    Из блюда, полного водою,
    Выходят кольцы чередою;
И вынулось колечко ей
    Под песенку старинных дней:
    "Там мужички-то все богаты,
    Гребут лопатой серебро;
    Кому поем, тому добро
И слава!" Но сулит утраты
    Сей песни жалостный напев;
    Милей кошурка сердцу дев {29}.

    IX

    Морозна ночь, все небо ясно;
    Светил небесных дивный хор
Течет так тихо, так согласно…
    Татьяна на широкой двор
    В открытом платьице выходит,
    На месяц зеркало наводит;
    Но в темном зеркале одна
Дрожит печальная луна…
    Чу… снег хрустит… прохожий; дева
    К нему на цыпочках летит,
    И голосок ее звучит
    Нежней свирельного напева:
Как ваше имя? {30} Смотрит он
    И отвечает: Агафон.

    X

    Татьяна, по совету няни
    Сбираясь ночью ворожить,
    Тихонько приказала в бане
На два прибора стол накрыть;
    Но стало страшно вдруг Татьяне…
    И я - при мысли о Светлане
    Мне стало страшно - так и быть…
С Татьяной нам не ворожить.
    Татьяна поясок шелковый
    Сняла, разделась и в постель
    Легла. Над нею вьется Лель,
    А под подушкою пуховой
Девичье зеркало лежит.
    Утихло все. Татьяна спит.

    XI

    И снится чудный сон Татьяне.
    Ей снится, будто бы она
    Идет по снеговой поляне,


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги Анна Каренина автора Толстой Л

[Assistant]
Еще она не кончила говорить, как на лице его установилось опять строгое укоризненное выражение зависти умирающего к живому.
- Я боюсь, что вам здесь не совсем хорошо, - сказала она, отворачиваясь от его пристального взгляда и оглядывая комнату.
- Надо будет спросить у хозяина другую комнату, - сказала она мужу, - и потом чтобы нам ближе быть.
XVIII
Левин не мог спокойно смотреть на брата, не мог быть сам естествен и спокоен в его присутствии.
Когда он входил к больному, глаза и внимание его бессознательно застилались, и он не видел и не различал подробностей положения брата.
Он слышал ужасный запах, видел грязь, беспорядок и мучительное положение и стоны и чувствовал, что помочь этому нельзя.
Ему и в голову не приходило подумать, чтобы разобрать все подробности состояния больного, подумать о том, как лежало там, под одеялом, это тело, как, сгибаясь,
уложены были эти исхудалые голени, кострецы, спина и нельзя ли как-нибудь лучше уложить их, сделать что-нибудь, чтобы было хоть не лучше, но менее дурно.
Его мороз пробирал по спине, когда он начинал думать о всех этих подробностях.
Он был убежден несомненно, что ничего сделать нельзя ни для продления жизни, ни для облегчения страданий.
Но сознание того, что он признает всякую помощь невозможною, чувствовалось больным и раздражало его.
И потому Левину было еще тяжелее. Быть в комнате больного было для него мучительно, не быть еще хуже.
И он беспрестанно под разными предлогами выходил и опять входил, не в силах будучи оставаться одним.
Но Кити думала, чувствовала и действовала совсем не так. При виде больного ей стало жалко его.
И жалость в ее женской душе произвела совсем не то чувство ужаса и гадливости,
которое она произвела в ее муже, а потребность действовать, узнать все подробности его состояния и помочь им.
И так как в ней не было ни малейшего сомнения, что она должна помочь ему, она не сомневалась и в том, что это можно, и тотчас же принялась за дело.
Те самые подробности, одна мысль о которых приводила ее мужа в ужас, тотчас же обратили ее внимание.
Она послала за доктором, послала в аптеку, заставила приехавшую с ней девушку и Марью Николаевну месть,
стирать пыль, мыть, что-то сама обмывала, промывала, что-то подкладывала под одеяло.
Что-то по ее распоряжению вносили и уносили из комнаты больного.
Сама она несколько раз ходила в свой нумер, не обращая внимания на проходивших ей навстречу господ, доставала и приносила простыни, наволочки, полотенцы, рубашки.
Лакей, подававший в общей зале обед инженерам, несколько раз с сердитым лицом приходил на ее зов и не мог не исполнить ее приказания,
так как она с такою ласковою настоятельностью отдавала их, что никак нельзя было уйти от нее.
Левин не одобрял этого всего: он не верил, чтоб из этого вышла какая-нибудь польза для больного. Более же всего он боялся, чтобы больной не рассердился.
Но больной, хотя и, казалось, был равнодушен к этому, не сердился, а только стыдился, вообще же как будто интересовался тем, что она над ним делала.
Вернувшись от доктора, к которому посылала его Кити, Левин, отворив дверь, застал больного в ту минуту, как ему по распоряжению Кити переменяли белье.
Длинный белый остов спины с огромными выдающимися лопатками и торчащими ребрами и позвонками был обнажен,
и Марья Николаевна с лакеем запутались в рукаве рубашки и не могли направить в него длинную висевшую руку.
Кити, поспешно затворившая дверь за Левиным, не смотрела в ту сторону; но больной застонал, и она быстро направилась к нему.
- Скорее же, - сказала она.
    - Да не ходите, - проговорил сердито больной, - я сам...
    - Что говорите? - переспросила Марья Николаевна.
Но Кити расслышала и поняла, что ему совестно и неприятно было быть обнаженным при ней.
- Я не смотрю, не смотрю! - сказала она, поправляя руку. - Марья Николаевна, а вы зайдите с той стороны, поправьте, - прибавила она.
- Поди, пожалуйста, у меня в маленьком мешочке сткляночку, - обратилась она к мужу, - знаешь, в боковом карманчике, принеси, пожалуйста, а покуда здесь уберут совсем.
Вернувшись со стклянкой, Левин нашел уже больного уложенным и все вокруг него совершенно измененным.
Тяжелый запах заменился запахом уксуса с духами, который, выставив губы и раздув румяные щеки, Кити прыскала в трубочку.
Пыли нигде не было видно, под кроватью был ковер. На столе стояли аккуратно стклянки, графин и сложено было нужное белье и работа broderie anglaise Кити.
На другом столе, у кровати больного, было питье, свеча и порошки.
Сам больной, вымытый и причесанный, лежал на чистых простынях, на высоко поднятых подушках,
в чистой рубашке с белым воротником около неестественно тонкой шеи и с новым выражением надежды, не спуская глаз, смотрел на Кити.
Привезенный Левиным и найденный в клубе доктор был не тот, который лечил Николая Левина и которым тот был недоволен.
Новый доктор достал трубочку и прослушал больного, покачал головой,
прописал лекарство и с особенною подробностью объяснил сначала, как принимать лекарство, потом - какую соблюдать диету.
Он советовал яйца сырые или чуть сваренные и сельтерскую воду с парным молоком известной температуры.
Когда доктор уехал, больной что-то сказал брату; но Левин расслышал только последние слова: "твоя Катя", по взгляду же, с которым он посмотрел на нее, Левин понял, что он хвалил ее.
Он подозвал и Катю, как он звал ее.
- Мне гораздо уж лучше, - сказал он. - Вот с вами я бы давно выздоровел.
Как хорошо! - Он взял ее руку и потянул ее к своим губам, но, как бы боясь, что это ей неприятно будет, раздумал, выпустил и только погла- дил ее.
Кити взяла эту руку обеими руками и пожала ее.
- Теперь переложите меня на левую сторону и идите спать, - проговорил он.
Никто не расслышал того, что он сказал, одна Кити поняла. Она понимала, потому что не переставая следила мыслью за тем, что ему нужно было.
- На другую сторону, - сказала она мужу, - он спит всегда на той. Переложи его, неприятно звать слуг. Я не могу. А вы не можете? - обратилась она к Марье Николаевне.
- Я боюсь, - отвечала Марья Николаевна.
Как ни страшно было Левину обнять руками это страшное тело, взяться за те места под одеялом, про которые он хотел не знать, но, поддаваясь влиянию жены,
Левин сделал свое решительное лицо, какое знала его жена, и, запустив руки, взялся, но, несмотря на свою силу, был поражен странною тяжестью этих изможденных членов.
Пока он поворачивал его, чувствуя свою шею обнятою огромной исхудалой рукой, Кити быстро,
неслышно перевернула подушку, подбила ее и поправила голову больного и редкие его волоса, опять прилипшие на виске.
Больной удержал в своей руке руку брата. Левин чувствовал, что он хочет что-то сделать с его рукой и тянет ее куда-то. Левин отдавался, замирая.
Да, он притянул ее к своему рту и поцеловал. Левин затрясся от рыдания и, не в силах ничего выговорить, вышел из комнаты.
XIX

    "Скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным". - Так думал Левин про свою жену, разговаривая с ней в этот вечер.
Левин думал о евангельском изречении не потому, чтоб он считал себя премудрым.
Он не считал себя премудрым, но не мог не знать, что он был умнее жены и Агафьи Михайловны, и не мог не знать того, что, когда он думал о смерти, он думал всеми силами души.
Он знал тоже, что многие мужские большие умы, мысли которых об этом он читал, думали об этом и не знали одной сотой того, что знала об этом его жена и Агафья Михайловна.
Как ни различны были эти две женщины, Агафья Михайловна и Катя, как ее называл брат Николай и как теперь Левину было особенно приятно называть ее, они в этом были совершенно похожи.
Обе несомненно знали, что такое была жизнь и что такое была смерть, и хотя никак не могли ответить и не поняли бы даже тех вопросов, которые представлялись Левину,
обе не сомневались в значении этого явления и совершенно одинаково, не только между собой, но разделяя этот взгляд с миллионами людей, смотрели на это.
Доказательство того, что они знали твердо, что такое была смерть, состояло в том, что они, ни секунды не сомневаясь, знали, как надо действовать с умирающими, и не боялись их.
Левин же и другие, хотя и многое могли сказать о смерти, очевидно не знали, потому что боялись смерти и решительно не знали, что надо делать, когда люди умирают.
Если бы Левин был теперь один с братом Николаем, он бы с ужасом смотрел на него и еще с бо'льшим ужасом ждал, и больше ничего бы не умел сделать.
Мало того, он не знал, что говорить, как смотреть, как ходить. Говорить о постороннем ему казалось оскорбительным, нельзя; говорить о смерти, о мрачном - тоже нельзя.
Молчать - тоже нельзя. "Смотреть - он подумает, что я изучаю его, боюсь; не смотреть - он подумает, что я о другом думаю.
Ходить на цыпочках - он будет недоволен; на всю ногу - совестно".
Кити же, очевидно, не думала и не имела времени думать о себе; она думала о нем, потому что знала что-то, и все выходило хорошо.
Она и про себя рассказывала и про свою свадьбу, и улыбалась, и жалела, и ласкала его, и говорила о случаях выздоровления, и все выходило хорошо; стало быть, она знала.
Доказательством того, что деятельность ее и Агафьи Михайловны была не инстинктивная, животная, неразумная, было то, что, кроме физического ухода, облегчения страданий,
и Агафья Михайловна и Кити требовали для умирающего еще чего-то такого, более важного, чем физический уход, и чего-то такого, что не имело ничего общего с условиями физическими.
Агафья Михайловна, говоря об умершем старике, сказала: "Что ж, слава богу, причастили, соборовали, дай бог каждому так умереть".
Катя точно так же, кроме всех забот о белье, пролежнях, питье, в первый же день успела уговорить больного в необходимости причаститься и собороваться.
Вернувшись от больного на ночь в свои два нумера, Левин сидел, опустив голову, не зная, что делать.
Не говоря уже о том, чтоб ужинать, устраиваться на ночлег, обдумывать, что они будут делать, он даже и говорить с женою не мог: ему совестно было.
Кити же, напротив, была деятельнее обыкновенного. Она даже была оживленнее обыкновенного.
Она велела принести ужинать, сама разобрала вещи, сама помогла стлать постели и не забыла обсыпать их персидским порошком.
В ней было возбуждение и быстрота соображения, которые появляются у мужчин пред сражением, борьбой, в опасные и решительные минуты жизни,
те минуты, когда раз навсегда мужчина показывает свою цену и то, что все прошедшее его было не даром, а приготовлением к этим минутам.
Все дело спорилось у нее, и еще не было двенадцати, как все вещи были разобраны чисто, аккуратно, как-то так особенно, что нумер стал похож на дом, на ее комнаты:
постели постланы, щетки, гребни, зеркальца выложены, салфеточки постланы.
Левин находил, что непростительно есть, спать, говорить даже теперь, и чувствовал, что каждое движение его было неприлично.
Она же разбирала щеточки, но делала все это так, что ничего в этом оскорбительного не было.
Есть, однако, они ничего не могли, и долго не могли заснуть, и даже долго не ложились спать.
- Я очень рада, что уговорила его завтра собороваться, - говорила она, сидя в кофточке пред своим складным зеркалом и расчесывая частым гребнем мягкие душистые волосы.
- Я никогда не видала этого, но знаю, мама мне говорила, что тут молитвы об исцелении.
- Неужели ты думаешь, что он может выздороветь? - сказал Левин, глядя на постоянно закрывавшийся, как только она вперед проводила гребень, узкий ряд назади ее круглой головки.
- Я спрашивала доктора: он сказал, что он не может жить больше трех дней.
Но разве они могут знать? Я все-таки очень рада, что уговорила его, - сказала она, косясь на мужа из-за волос.
- Все может быть, - прибавила она с тем особенным, несколько хитрым выражением, которое на ее лице всегда бывало, когда она говорила о религии.
После их разговора о религии, когда они были еще женихом и невестой, ни он, ни она никогда не затевали разговора об этом,
но она исполняла свои обряды посещения церкви, молитвы всегда с одинаковым спокойным сознанием, что это так нужно.
Несмотря на его уверения в противном, она была твердо уверена, что он такой же и еще лучше христианин, чем она, и что все то,
что он говорит об этом, есть одна из его смешных мужских выходок, как то, что он говорил про broderie anglaise:
будто добрые люди штопают дыры, а она их нарочно вырезывает, и т.
п.
- Да, вот эта женщина, Марья Николаевна, не умела устроить всего этого, - сказал Левин. - И... должен признаться, что я очень, очень рад, что ты приехала. Ты такая чистота, что.
.. - Он взял ее руку и не поцеловал (целовать ее руку в этой близости смерти ему казалось непристойным), а только пожал ее с виноватым выражением, глядя в ее просветлевшие глаза.
- Тебе бы так мучительно было одному, - сказала она и, подняв высоко руки, которые закрывали ее покрасневшие от удовольствия щеки, свернула на затылке косы и зашпилила их.
- Нет, - продолжала она, - она не знала... Я, к счастию, научилась многому в Содене.
- Неужели там такие же были больные?
- Хуже.
    - Для меня ужасно то, что я не могу не видеть его, каким он был молодым... Ты не поверишь, какой он был прелестный юноша, но я не понимал его тогда.
- Очень, очень верю. Как я чувствую, мы бы дружны были с ним, - сказала она и испугалась за то, что сказала, оглянулась на мужа, и слезы выступили ей на глаза.
- Да, были бы, - сказал он грустно. - Вот именно один из тех людей, о которых говорят, что они не для этого мира.
- Однако нам много предстоит дней, надо ложиться, - сказала Кити, взглянув на свои крошечные часы.

    XX

    СМЕРТЬ
На другой день больного причастили и соборовали. Во время обряда Николай Левин горячо молился.
В больших глазах его, устремленных на поставленный на ломберном, покрытом цветною салфеткой столе образ,
выражалась такая страстная мольба и надежда, что Левину было ужасно смотреть на это.
Левин знал, что эта страстная мольба и надежда сделают только еще тяжелее для него разлуку с жизнью, которую он так любил.
Левин знал брата и ход его мыслей;


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «holographic trading card style».

[Assistant] :root{--bg:#070b14;--fg:#e8f7ff;--card:#11192a;--acc:#7cf0ff;--muted:#9fb3c8}body{margin:0;background:radial-gradient(circle at top,#13203a 0,#070b14 55%);color:var(--fg);font:500 14px/1.5 system-ui,sans-serif}body>*{max-width:62rem;margin:auto;padding:1rem}header,main section,article,form,table,details{background:color-mix(in srgb,var(--card) 88%,transparent);border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 22%,#fff 8%);border-radius:1rem;padding:1rem;box-shadow:0 0 0 1px #ffffff0a inset}h1,h2,h3,th,time,button{letter-spacing:.02em}h1,h2,h3{margin:0 0 .6rem;font-weight:800}p,td,label,caption,summary{color:var(--muted)}nav,a,button,input{border-radius:.8rem}nav,a,button,input,table{width:100%}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;margin-top:.8rem}a,button,input{background:#0b1220;color:var(--fg);border:1px solid #2a4364;padding:.7rem .85rem;text-decoration:none}a:hover,button:hover,input:focus{border-color:var(--acc);color:#fff;outline:0}main{display:grid;gap:1rem}table{border-collapse:collapse}th,td{padding:.55rem;text-align:left;border-top:1px solid #21314a}form{display:grid;gap:.7rem}article{margin-top:.7rem}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Сделай аккуратную стилизацию для таблица цен: CSS.

[Assistant]
.pricing-table { width: 100%; border-collapse: collapse; }
.pricing-table th { background: #f3f4f6; padding: 12px; text-align: left; }
.pricing-table td { padding: 12px; border-bottom: 1px solid #e5e7eb; }
.pricing-table tr:hover td { background: #f9fafb; }
.pricing-table .price { font-weight: 700; color: #111827; }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «clean monochrome».


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Расскажи о себе.

[Assistant] Живой ли я? Скажем так, у меня живой ум.