[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги автора Андреев Л

[Assistant]
Леонид Андреев

    Молчание

    I
В одну лунную майскую ночь, когда пели соловьи, в кабинет к о. Игнатию вошла его жена.
Лицо ее выражало страдание, и маленькая лампочка дрожала в ее руках. Подойдя к мужу, она коснулась его плеча и, всхлипнув, сказала:
- Отец, пойдем к Верочке!
Не поворачивая головы, о. Игнатий поверх очков исподлобья взглянул на попадью и смотрел долго и пристально, пока она не махнула свободной рукой и не опустилась на низенький диван.
- Какие вы оба с ней...
безжалостные!
- выговорила она медленно, с сильным ударением на последних слогах, и доброе,
пухлое лицо ее исказилось гримасой боли и ожесточения, словно на лице хотела она показать, какие это жестокие люди - муж ее и дочь.
О. Игнатий усмехнулся и встал. Закрыв книгу, он снял очки, положил их в футляр и задумался.
Большая черная борода, перевитая серебряными нитями, красивым изгибом легла на его грудь и медленно подымалась при глубоком дыхании.
- Ну, пойдем! - сказал он.
    Ольга Степановна быстро встала и попросила заискивающим, робким голосом:
    - Только не брани ее, отец! Ты знаешь, какая она...
Комната Веры находилась в мезонине, и узенькая деревянная лестница гнулась и стонала под тяжелыми шагами о. Игнатия.
Высокий и грузный, он наклонял голову, чтобы не удариться о пол верхнего этажа, и брезгливо морщился, когда белая кофточка жены слегка задевала его лицо.
Он знал, что ничего не выйдет из их разговора с Верой.
- Чего это вы? - спросила Вера, поднимая одну обнаженную руку к глазам.
Другая рука лежала поверх белого летнего одеяла и почти не отделялась от него, такая она была белая, прозрачная и холодная.
- Верочка...- начала мать, но всхлипнула и умолкла.
    - Вера! - сказал отец, стараясь смягчить свой сухой и твердый голос.- Вера, скажи нам, что с тобою?
    Вера молчала.
- Вера, разве мы, твоя мать и я, не заслуживаем твоего доверия? Разве мы не любим тебя?
И разве есть у тебя кто-нибудь ближе нас? Скажи нам о твоем горе, и, поверь мне, человеку старому и опытному, тебе будет легче.
Да и нам. Посмотри на старуху мать, как она страдает...
- Верочка!..
- И мне...- сухой голос дрогнул, точно в нем что переломилось,- и мне, думаешь, легко? Как будто не вижу я, что поедает тебя какое-то горе.
.. а какое? И я, твой отец, не знаю его. Разве должно так быть?
Вера молчала. О. Игнатий с особенной осторожностью провел по своей бороде, словно боялся, что пальцы против воли вопьются в нее, и продолжал:
- Против моего желания поехала ты в Петербург - разве я проклял тебя, ослушницу? Или денег тебе не давал? Или, скажешь, не ласков был я? Ну, что же молчишь? Вот он, Петербург-то твой!
О. Игнатий умолк, и ему представилось что-то большое, гранитное, страшное, полное неведомых опасностей и чуждых, равнодушных людей.
И там, одинокая, слабая, была его Вера, и там погубили ее. Злая ненависть к страшному и непонятному городу поднялась в душе о.
Игнатия и гнев против дочери, которая молчит, упорно молчит.
- Петербург здесь ни при чем,- угрюмо сказала Вера и закрыла глаза.- А со мной ничего. Идите-ка лучше спать, поздно.
- Верочка! - простонала мать.- Доченька, да откройся ты мне!
    - Ах, мама! - нетерпеливо прервала ее Вера.
О. Игнатий сел на стул и засмеялся.
    - Ну-с, так, значит, ничего? - иронически спросил он.
- Отец,- резко сказала Вера, приподнимаясь на постели,- ты знаешь, что я люблю тебя и мамочку. Но...
Ну, так, скучно мне немножко. Пройдет все это. Право, идите лучше спать, и я спать хочу. А завтра или когда там - поговорим.
О. Игнатий порывисто встал, так что стул ударился о стену, и взял жену за руку.
    - Пойдем!
    - Верочка...
- Пойдем, говорю тебе! - крикнул о. Игнатий.- Если уже она бога забыла, так мы-то!.. Что уже мы!
Почти насильно он вывел Ольгу Степановну, и, когда они спускались по лестнице, Ольга Степановна, замедляя шаги, говорила злым шепотом:
- У-у! Это ты, поп, сделал ее такой. У тебя переняла она эту манеру. Ты и ответишь. Ах я несчастная...
И она заплакала, часто моргая глазами, не видя ступенек и так опуская ногу, словно внизу была пропасть, в которую ей хотелось бы упасть.
С этого дня о. Игнатий перестал говорить с дочерью, но она словно не замечала этого.
По-прежнему она то лежала у себя в комнате, то ходила и часто-часто вытирала ладонями рук глаза, как будто они были у нее засорены.
И, сдавленная двумя этими молчащими людьми, сама любившая шутку и смех, попадья робела и терялась, не зная, что говорить и что делать.
Иногда Вера выходила гулять. Через неделю после разговора она вышла вечером, по обыкновению.
Более не видали ее живою, так как она в этот вечер бросилась под поезд, и поезд пополам перерезал ее.
Хоронил ее сам о. Игнатий. Жены в церкви не было, так как при известии о смерти Веры ее хватил удар.
У нее отнялись ноги, руки и язык, и она неподвижно лежала в полутемной комнате, пока рядом с нею, на колокольне, перезванивали колокола.
Она слышала, как вышли все из церкви, как пели против их дома певчие, и старалась поднять руку, чтобы перекреститься, но рука не повиновалась; хотела сказать: "Прощай, Вера!
"- но язык лежал во рту громадный и тяжелый.
И поза ее была так спокойна, что если бы кто-нибудь взглянул на нее, то подумал бы, что этот человек отдыхает или спит. Только глаза ее были открыты.
В церкви на похоронах было много народу, знакомых о.
Игнатия и незнакомых, и все собравшиеся жалели Веру, умершую такою ужасною смертью, и старались в движениях и голосе о. Игнатия найти признаки тяжелого горя.
Они не любили о.
Игнатия за то, что он был в обхождении суров и горд, ненавидел грешников и не прощал их,
а сам в то же время, завистливый и жадный, пользовался всяким случаем, чтобы взять с прихожанина лишнее.
И всем хотелось видеть его страдающим, сломленным и сознающим, что он виновен дважды в смерти дочери:
как жестокий отец и дурной священнослужитель, не могший уберечь от греха свою же плоть.
И все пытливо смотрели на него, а он, чувствуя направленные на его спину взгляды,
старался выпрямлять эту широкую и крепкую спину и думал не об умершей дочери, а о том, чтобы не уронить себя.
- Каляный поп! - сказал, кивая на него, столяр Карзенов, которому он не отдал пяти рублей за рамы.
И так, твердый и прямой, прошел о. Игнатий до кладбища и такой же вернулся назад.
И только у дверей в комнату жены спина его согнулась немного; но это могло быть и оттого, что большинство дверей были низки для его роста.
Войдя со свету, он с трудом мог рассмотреть лицо жены, а когда рассмотрел, то удивился, что оно совсем спокойно и на глазах нет слез.
И не было в глазах ни гнева, ни горя - они были немы и молчали тяжело, упорно, как и все тучное, бессильное тело, вдавившееся в перину.
- Ну, что, как ты себя чувствуешь? - спросил о. Игнатий.
Но уста были немы; молчали и глаза. О. Игнатий положил руку на лоб: он был холодный и влажный, и Ольга Степановна ничем не выразила, что она ощутила прикосновение. И когда рука о.
Игнатия была им снята, на него смотрели не мигая два серые глубокие глаза, казавшиеся почти черными от расширившихся зрачков, и в них не было ни печали, ни гнева.
- Ну, я пойду к себе,- сказал о. Игнатий, которому сделалось холодно и страшно.
Он прошел в гостиную, где все было чисто и прибрано, как всегда, и одетые белыми чехлами высокие кресла стояли точно мертвецы в саванах.
На одном окне висела проволочная клетка, но была пуста, и дверца открыта.
- Настасья! - крикнул о. Игнатий, и голос показался ему грубым, и стало неловко, что он так громко кричит в этих тихих комнатах, тотчас после похорон дочери.
- Настасья! - тише позвал он,- где канарейка?
Кухарка, плакавшая так много, что нос у нее распух и стал красным, как свекла, грубо ответила:
- Известно где. Улетела.
    - Зачем выпустила? - грозно нахмурил брови о. Игнатий.
Настасья расплакалась и, вытираясь концами ситцевого головного платка, сквозь слезы сказала:
    - Душенька... барышнина... Разве можно ее держать?
И о.
Игнатию показалось, что желтенькая веселая канарейка, певшая всегда с наклоненной головкой,
была действительно душою Веры и что если бы она не улетела, то нельзя было бы сказать, что Вера умерла.
И он еще больше рассердился на кухарку и крикнул:
- Вон! - и, когда Настасья не сразу попала в дверь, добавил: - Дура!

    II
Со дня похорон в маленьком домике наступило молчание.
Это не была тишина, потому что тишина - лишь отсутствие звуков, а это было молчание, когда те, кто молчит, казалось, могли бы говорить, но не хотят. Так думал о.
Игнатий, когда входил в комнату жены и встречал упорный взгляд, такой тяжелый, словно весь воздух обращался в свинец и давил на голову и спину.
Так думал он, рассматривая ноты дочери, в которых запечатлелся ее голос, ее книги и ее портрет, большой, писанный красками, портрет, который она привезла с собою из Петербурга.
В рассматривании портрета у о.
Игнатия установился известный порядок:
сперва он глядел на щеку, освещенную на портрете, и представлял себе на ней царапину, которая была на мертвой щеке Веры и происхождения которой он не мог понять.
И каждый раз он задумывался о причинах: если бы это задел поезд, он раздробил бы всю голову, а голова мертвой Веры была совсем невредима.
Быть может, ногой кто-нибудь задел, когда подбирали труп, или нечаянно ногтем?
Но долго думать о подробностях Вериной смерти было страшно, и о. Игнатий переходил к глазам портрета.
Они были черные, красивые, с длинными ресницами, от которых внизу лежала густая тень,
от чего белки казались особенно яркими, и оба глаза точно были заключены в черную, траурную рамку.
Странное выражение придал им неизвестный, но талантливый художник: как будто между глазами и тем, на что они смотрели, лежала тонкая, прозрачная пленка.
Немного похоже было на черную крышку рояля, на которую тонким, незаметным пластом налегла летняя пыль, смягчая блеск полированного дерева. И, как ни ставил портрет о.
Игнатий, глаза неотступно следили за ним, но не говорили, а молчали; и молчание это было так ясно, что его, казалось, можно было услышать.
И постепенно о. Игнатий стал думать, что он слышит молчание.
Каждое утро, после обедни, о.
Игнатий приходил в гостиную, окидывал одним взглядом пустую клетку и всю знакомую обстановку комнаты, садился в кресло, закрывал глаза и слушал, как молчит дом.
Это было странное что-то.
Клетка молчала тихо и нежно, и чувствовались в этом молчании печаль, и слезы, и далекий, умерший смех.
Молчание жены, смягченное стенами, было упорно, тяжело, как свинец, и страшно, так страшно, что в самый жаркий день о. Игнатию становилось холодно.
Долгим, холодным, как могила, и загадочным, как смерть, было молчание дочери.
Словно самому себе было мучительно это молчание и страстно хотело перейти в слово, но что-то сильное и тупое, как машина, держало его неподвижным и вытягивало, как проволоку.
И где-то, на далеком конце, проволока начинала колебаться и звенеть тихо, робко и жалобно. О.
Игнатий с радостью и страхом ловил этот зарождающийся звук и, опершись руками о ручки кресел, вытянув голову вперед, ждал, когда звук подойдет к нему. Но звук обрывался и умолкал.
- Глупости!- сердито говорил о. Игнатий и поднимался с кресел, все еще прямой и высокий.
В окно он видел залитую солнцем площадь, мощенную круглыми, ровными камнями, и напротив каменную стену длинного, без окон, сарая.
На углу стоял извозчик, похожий на глиняное изваяние, и непонятно было, зачем он стоит здесь, когда по целым часам не показывалось ни одного прохожего.
III
Вне дома о.
Игнатию приходилось говорить много: с причтом и с прихожанами, при исполнении треб, и иногда с знакомыми, где он играл в преферанс;
но, когда он возвращался домой, он думал, что весь день молчал.
Это происходило оттого, что ни с кем из людей о. Игнатий не мог говорить о том главном и самом для него важном, о чем он размышлял каждую ночь: отчего умерла Вера?
О. Игнатий не хотел понять, что теперь этого узнать нельзя, и думал, что узнать еще можно.
Каждую ночь,- а они все теперь стали у него бессонными,- представлял он себе ту минуту, когда он и попадья в глухую полночь стояли у кровати Веры и он просил ее "Скажи!
" и когда в воспоминаниях он доходил до этого слова, дальнейшее представлялось ему не так, как оно было.
Закрытые глаза его, сохранившие в своем мраке живую, нетускнеющую картину той ночи, видели, как Вера поднимается на своей постели, улыбается и говорит...
Но что она говорит?
И это невысказанное слово Веры, которое должно разрешить все, казалось так близко,
что если отогнуть ухо и задержать биение сердца, то вот-вот услышишь его, и в то же время так безнадежно далеко.
О. Игнатий вставал с постели, протягивал вперед сложенные руки и, потрясая ими, просил:
- Вера!..
    И ответом ему было молчание.
Однажды вечером о. Игнатий пришел в комнату Ольги Степановны, у которой он не был уже около недели, сел у ее изголовья и, отвернувшись от упорного, тяжелого взгляда,сказал:
- Мать! Я хочу поговорить с тобой о Вере. Ты слышишь?
    Глаза молчали, и о. Игнатий, возвысив голос, заговорил строго и властно, как он говорил с исповедующимися:
- Я знаю, ты мыслишь, что я был причиной Вериной смерти. Но подумай, разве я любил ее меньше, чем ты? Странно ты рассуждаешь...
Я был строг, а разве это мешало ей делать, что она хочет? Я пренебрег достоинством отца, я смиренно согнул свою шею, когда она не побоялась моего проклятья и поехала.
.. туда. А ты - ты-то не просила ее остаться и не плакала, старая, пока я не велел замолчать? Разве я родил ее такой жестокой? Не твердил я ей о боге, о смирении, о любви?
О. Игнатий быстро взглянул в глаза жены - и отвернулся.
- Что я мог сделать с ней, если она не хотела открыть своего горя? Приказывать - я приказал; просить - я просил.
Что же, по-твоему, я должен был стать на колени перед девчонкой и плакать, как старая баба? В голове... откуда я знаю, что у нее в голове! Жестокая, бессердечная дочь!
О. Игнатий ударил кулаком по колену.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай текс похожий на текст автора Нарежный В

[Assistant]
Два дня шел он путем своим, и верхи стен Туровских возблистали. На каждом шаге зрел он подданных счастливых, веселящихся о князе своем.
И се железные врата столицы отверзлись. Старцы, мужи, жены и девы с отроками изшли ему во сретение. Седовласый Дорад, приближась к нему, вещал:
"Велик бог! О, князь земли Туровской. Я раб твой и готов облобызать прах ног твоих; но ты благороден, я люблю тебя: дозволь пасть на выю твою.
Под сим отверзтым небом, при взорах сего народа, я дам отчет в управлении моем твоим достоянием.
Ни злата, ни серебра, ни тканей драгоценных, ни камней самоцветных нет у тебя более: все обращено на пользу, а не на суетность. Все обменял я на любовь к тебе народную!"
В величественном молчании князь низшел с коня своего, преклонил колена пред изображением божиим, держимым в руках верховного священнослужителя, и воскликнул:
"Турине! народ храбрый, великодушный! Я, по богу, отец ваш.
Дорад! благородный муж и друг мой! я буду в собственных глазах достойнее, когда удостоюсь получить от тебя имя друга и брата младшего!"
Проходя широкий двор свой, князь с удивлением увидел крайнее малолюдство.
"Где же, - -воззвал он, - телохранители мои многочисленные? где псари мои? где трубачи, всегда встречавшие меня у прага чертогов?"
"О, князь! - -вещал Дорад, - всех зрел ты у врат двора твоего. Все излишнее, а потому и вредное, удалено от чертогов твоих.
Я желал, чтобы телохранителями твоими были - все туряне, а ныне все они таковы. На что тебе звуки трубные? Глас любви народной стократно любезнее.
На что тебе шуты дворцовые? Кто любим, тот не имеет нужды в постороннем рассеянии".
По крыльцу тесовому взошли они в чертоги пространные. Удивился князь, узрев послов всех соседних князей и даже от стран отдаленных.
В знак чести достойной преклонили они главы свои, и един из них вещал: "Здравия и долгоденствия могущему Любославу, владыке Туровскому, желает повелитель мой и весь народ его!
Се посылает он тебе дары свои и хощет слова твоего княжеского о продолжении к нему дружбы братской и мира для его народа!
" - "Уста его изрекли и наши слова", - воскликнули другие послы и предложили дары свои.
Любослав ласково принял предложения, повелел одарить каждого по достоинству и отпустил их, воссылающих ему хвалу и благодарение.
"Князь! - начал речь Дорад седоглавый, - се зришь ты разность между истинным и мнимым величием.
Кто из владетелей российских искал доселе союза твоего и дружбы, когда ты появлялся народу, окружаемый стеною твоих оруженосцев?
Днесь, когда нет при тебе ни единого телохранителя, днесь присылаются к тебе послы от стран далеких, да испросят и г.
шр и дружбу! Какая вина сему? Они познали, что теперь ты могущественнее всех их; ибо весь народ твой есть твой сильнейший телохранитель!"
Успокоясь от пути дальнего, князь воссел на престоле правосудия. Чертоги его были открыты всякому, не взирая на одежды златотканые или рубища ничтожные.
Всякая неправда, пред лицом его произнесенная, достойно была наказана.
Вскоре познали все, что князя Любослава обманчивою личиной обольстить невозможно, и преступления постепенно умалялись,
и к исходу зимы суровой князь не зрел уже у подножия престола своего ни обвиняющих, ни обвиняемых.
Одни друзья избранные, с искренними сердцами и светлыми лицами, окружали блестящий престол повелителя.
Воссияла весна желанная на лоне земли Туровской и кроткою рукой украсила холмы и долины, травою злачною и цветами прелестными.
Забилось сердце повелителя с новою силою, - он вспомнил о Миродаре и о любезной дщери его.
"Седлайте быстрого коня моего, - воззвал он к Велькару и дружине, - заутра идем в страну Муромскую, к доброму князю, Миродару гостеприимному".
Паки седовласый Дорад принял в руки свои бразды правления. Князь и сопутники его отправились путем своим.
Шествие их было мирно; хвалебные песни встречали их; благословения сопровождали.
Быстрокрылая молва, носясь по весям и дебрям, по холмам и долинам, возвестила всем о вступлении князя Любослава в пределы земли Муромской.
"Благословенно шествие его, - вещал Миродар, обратясь к друзьям своим. - Ныне повелитель Туровский переменился; из надменного, гордого юноши он учинился примером вождей и повелителей.
Если он и до сих пор не охладил любви своей к моей Гликерии, я, испрося благословения у небес, вручу ему руку ее и нареку любезным сыном своим! Идите, оруженосцы, ему во сретение.
Поведайте, что врата двора моего отверзты и готовы столы мои с яствами обильными и питием сладким!"
Пала хладная роса вечерняя на лоно розы пустынной.
Зарыдала Гликерия в девическом тереме своем.
На влажных ресницах ее плавали сребристые искры месяца светлого; она вещала к нему: "Прелестен взор твой, светило любезное; катишься ты на равнинах неба безоблачного!
Никто не совратит тебя с пути избранного.
Такова цвела я доселе, в чертогах отца моего. Но что зрю я? Почто ты дозволяешь облакам мрачным расстилаться по светлому челу твоему?
Ах! видно и над тобою власть высшая".
"Прелестная княжна! - вещала к ней верная мама ее. - Что значит скорбь, носящаяся на лице твоем? Колико счастлива ты, если князь Туровский изберет тебя супругой!
Прелесть власти и господства украсит жизнь твою". - "Увы! - Гликерия ответствовала.
- Стократно была бы я счастлива, не быв дщерию повелителя! Познай, верная подруга детства моего и наставница, - скорее сойду я во гроб, чем опочию на ложе Любослава.
Сердце мое невольно отдалось иному. Обладатель его есть бывший у нас вестник двора Туровского.
Почто родитель мой дозволил мне видеть его? Почто ежедневно угощал его за столами нашими?"
Болезнующая мама идет в чертог своего повелителя тайными входами и поведает ему состояние души дщери его прелестной.
    Несказанно поражен был князь во глубине души своей.
"Что предириемлю я? Кого огорчить вознамерюся? Благородного ли соседа моего, князя Любослава, или дщерь единственную?
В каком затруднении бывает иногда сердце родителя!" - Часть ночи провел князь в совещаниях с своими друзьями, и звезда утренняя нашла его бодрствующим.
Наконец вещал он:
"Не забыл я слов родителя моего, вещавшего устами предков своих, что повелитель миров,
если провидению его благоугодно поразить сердца смертных горестию, избирает предметом гнева своего мужей крепких.
Они поразятся, но не падут под ударом поражения.
Сердце жены есть стекло ломкое: оно прекрасно, доколе не сокрушено; малейшая неосторожность - и его нет. Откажу Любославу в его требовании.
Народ мой сжалится над старцем венчанным и не возропщет. Любослав мудр и не восхощет умножать моих горестей".
Тако рек князь, и широкая дверь храмины его отверзлась быстро. Окруженный юношами туровскими, Велькар является в броне блестящей. Он предстает князю и вещает:
"Мир и благоденствие и владыке и народу Муромскому!
Князь земли Туровской, повелитель мой, притек уже на широкий двор твой; но пиршества твои ему не надобны.
Дотоле не сойдет он с хребта ратного коня своего и не вступит в светлые чертоги твои, доколе не наречешь его желанным зятем своим.
Если сие не угодно тебе, он обращается вспять; но пребудь покоен, и желания отъезжающего будут исполнены сердечного желания тебе мира и благоденствия".
Умолк. По некотором размышлении Мпродар ответствовал:
"Если бы соизволения судьбы сопровождали всегда желания смертных, то участь их была бы подобна блаженству жителей неба.
Объяви повелителю твоему и дружбу и любовь мою братскую; но дщери моей не отдам ему.
За счастие приял бы я от неба возможность иметь Любослава сыном своим; но он не восхощет насилия: сердце дщери моей передано уже Радиму, бывшему послу его при дворе моем.
Клянусь прахом отца моего, Радим будет супругом Гликерии и наследником престола муромского".
Вняв речи сии, Велькар улыбнулся. Не сделав обычного преклонения пред повелителем, быстро исторгся он из храмины. Негодование разлилось во взорах князя и советников.
Таковая дерзость была неслыханная, и Миродар предвидел в ней ясное объявление войны кровавой.
В кротком сердце его вращались чувства различные. Как соединит муж добродетельный две противоборствующие страсти:
любовь ко дщери и любовь к народу! Он зрел милую Гликерию, со слезою восхищения восходящую на ложе брачное; но, увы! ложе сие плавало в крови народа, и огнь свирепствовал в чертогах.
Не мог он произнесть еще ни единого слова, как является витязь величественный, в стальной броне, украшенной сребром и златом.
Вокруг тяжелого шлема его иссечена была хитрою рукой златая диадима княжеская.
Приближась к князю, преклонил он колено и вещал:
"Если правдивы слова твои, повелитель Мурома, что сердце Гликерии прелестной склонно к Радиму, то сей благополучный смертный предстоит пред тобою.
Познай в госте твоем, Радиме - Любослава Туровского!"
Восстал он. Миродар с радостным криком пал на выю его. Витязи и советники восплескали; веселые трубные звуки раздались повсюду.
Скоро вняла Гликерия вине толикой радости, и сердце ее, дотоле оледенелое, сладостно затрепетало в груди лебединой.
В тот же день благословение священнослужителя соединило их узами любви и счастия.
Так Любослав познал наконец, что единая кротость и милосердие к народу могут осчастливить повелителя.
Протекли дни пиршеств обычных, Любослав оставил веселые чертоги Миродаровы, потек ко граду отеческому и с кроткою, прелестною супругою воссел на престоле отцов своих.
Явился к нему праведный пустынножитель Иоил и вещал:
"Благословение неба и земли да почиет на главе твоей, повелитель!
Днесь уверилась душа твоя, что не в победах бранных, не в торжествах кровавых, не в имени завоевателя приобретается счастие владык земли!
Пройдут месяцы и годы, пройдут веки целые; медь и мрамор сокрушатся, истлеют кости и в прах обратятся; все исчезнет, кроме воспоминания добродетели или злодейства.
Отдаленнейшее потомство или прославит или предаст проклятию души наши".
Блажен, стократно блажен тот, кто целыми племенами, по разрушении земного бытия своего, от беспристрастного потомства наречен будет добродетельным!
Истинный, великий судия мира не отринет его от отеческих взоров своих.
Вечер XIII
    ИГОРЬ
Быстротекущие крылия твои, о счастие! Полет твой есть полет молнии! Кто из сынов и дщерей земли дерзнет подать законы твоему стремлению?
Кто из великих мира сего наложит цепи на легкокрылые ноги твои и прикует к жизненной колеснице своей?
Никто, ниже из багряноносцез земли Славеновой! Единый перст обладателя вселенной указывает пути полету твоему, вратящееся счастие!
Туманом покрыты были власы востекающего над градом Киевом Световида. Сизый Днепр с глухим ревом медленно катил в берегах волны свои; умолкло пение птиц сладкогласных.
Один вран чернокрылый издавал вопли по дубраве, и хищный волк вторил ему грозным завыванием.
Востекла юная супруга воюющего Игоря, князя Киевского, прекрасная Ольга, с одра златотканого.
Мрачными взорами узрела она с высокого терема своего и горы и долы киевские, и волны днепровские, и дубравы тенистые.
Воздохнула она об отсутствии супруга своего, ратующего в пределах земли Древлянской. Давно уже златоверхий терем ее обезлюдел, и ложе брачное охладело.
"Друзья мои и советники, - вещала она к избранным старейшинам двора Князева, - сердце мое ноет в груди мятущейся,
и слезы текут из очей моих, дабы, подобно перловому ожерелью, унизать выю мою.
Горькое чувство скорби непредвидимой ослабило руки мои, и я не могу простерть их для объятий юного Святослава.
Знамения утра сего суть отголоски ночи той, в которую узрел меня впервые Игорь воинственный.
Ах! они были тогда предтечами моего счастия; теперь должны быть, по вещанию премудрых, вестниками горести безутешной!
Внемлите словам моим и, если можно, советами своими утешьте сердце жены любящей и любимой.
Ревел мутный Волхов в берегах своих; молнии терзали покров неба ярящегося; град сбивал ветви с дубов и елей долговечных;
гром рыкал среди областей небесных ужасно и заглушал рев бесчисленных стай медведей, обитателей лесов великого Новаграда.
В дожде беспредельном горько рыдала природа, подобно сетующей невесте, грядущей за гробом жениха своего, несомого с поля брани.
В утлой хижине отца моего обитала я на брегу Волхова. За две весны пред тем сошел он в могилу, оставя мне хижину, ладию и сети рыболовные - все достояние рыбаря убогого.
С трепещущим сердцем, преклонив колена, воссылала я мольбы пред скудельным изображением Перуна громовластителя.
Мгновенно дверь хижины растворяется, - и, при беспрерывном блеске молнии, я зрю юного витязя, в броне серебряной, опоясанного мечом грозным.
Ни сам свирепый Вий [Славенскин бог ада. (Примеч. Нарежного.)] не потряс бы толико робкого сердца моего своим появлением.
"Дщерь славенская! - вещал витязь, - не покрова ищу я в хижине сей; сердце твое да успокоится!
Воинства, мною предводимые, как скоро Зимцерла осветит мрачную ризу ночи сей, сразятся с врагами отечества.
И враги и друзья на другом берегу Волхова. Без меня, вождя своего, рассеются они по дубравам и долинам, как стадо голубей от стада вранов хищных.
Громы и молнии, бури и сумрак не воспятят вождю Росскому притечь к воинству своему в часы битвы кровавой; я должен быть на другом берегу.
Знаю, сколь мышцы твои слабы рассекать веслом волны пенистые; я управлю ладиею; ты объявляй мне путь, по коему может течь она, не подвергшись мелям и преткновениям".
Мы взошли в ладию малую. Витязь напряг крепкие мышцы свои и по моему указанию рассекал волны свирепые.
Долго боролся он с враждебными стихиями; наконец - благодарение грозному Посвисту [Славенский бог ветров.
]! - восходящее из-за туч солнце осветило нас на другом берегу Волхова. Витязь долго взирал на меня взором внимательным и вопросил потом:
"Имя твое, прелесть незнакомая?"
    "Ольга, имя мое", - ответствовала я; и непонятный трепет разлился в груди моей; и я чувствовала пурпур, озаривший мои ланиты.
"Кто располагает твоею участью?"
    "Воля богов небожителей!"
    "Богиня Лада не венчала тебя розовым венком своим?"
    "Девический пояс мой не разрешен еще".


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Стоит ли мечтать?

[Assistant] Любовь — это тепло, которое отдаёшь.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для цитата/отзыв.

[Assistant]
.quote { border-left: 4px solid #2563eb; background: #f8fafc; padding: 18px 22px; border-radius: 0 12px 12px 0; font-style: italic; color: #374151; }
.quote .author { display: block; margin-top: 8px; font-style: normal; font-weight: 600; color: #111827; }


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Как дела, не жалуешься?

[Assistant] Да не жалуюсь! Надеюсь, у тебя тоже всё хорошо.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Где ты живёшь?

[Assistant] Мой дом — это компьютеры и сети.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] На улице дождь.

[Assistant] Тогда завяжи шапку.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «AI thinking animation».

[Assistant]
:root{--bg:#f6f8fb;--fg:#1e293b;--card:#fff;--acc:#2563eb;--muted:#64748b}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:400 14px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif;max-width:48rem;padding:1rem;margin-inline:auto}
header,main>section{background:var(--card);border:1px solid #e2e8f0;border-radius:1rem;padding:1rem;margin:0 0 1rem;box-shadow:0 1px 2px #0000000d}
h1,h2{margin:.1rem 0 .75rem;font-weight:600;letter-spacing:-.02em;color:#0f172a}h1{font-size:1.75rem}h2{font-size:1.05rem}p,li,td,th,label,caption,legend{color:var(--muted)}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap}a,button{color:var(--acc);text-decoration:none;transition:.2s ease}a:hover{text-decoration:underline}button{border:0;border-radius:999px;background:var(--acc);color:#fff;padding:.7rem 1rem;font-weight:600}
input,select,button,table{width:100%;box-sizing:border-box}input,select{margin:.35rem 0 .8rem;padding:.7rem .85rem;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.8rem;background:#fff;color:var(--fg)}th,td{padding:.55rem .65rem;text-align:left;border-top:1px solid #e2e8f0}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для герой-секция.

[Assistant]
.hero { text-align: center; padding: 90px 24px; background: linear-gradient(135deg, #1e3a8a, #2563eb); color: #fff; }
.hero h1 { font-size: 2.4rem; margin-bottom: 14px; }
.hero p { font-size: 1.15rem; max-width: 600px; margin: 0 auto 26px; opacity: 0.9; }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «golden moonlight».

[Assistant] :root{--bg:#141311;--fg:#eee6d2;--card:#1d1b18;--acc:#c9a24a;--muted:#b4a890}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:16px/1.75 Georgia,serif;max-width:48rem;padding:2rem 1rem 4rem;margin-inline:auto}header,main>article,main>section,section article,blockquote,pre,table,form{background:var(--card);border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 18%,transparent);border-radius:.85rem;padding:1rem 1.1rem;margin:0 0 1rem;box-shadow:0 6px 24px rgba(0,0,0,.22)}h1,h2,h3,nav{margin:.2rem 0 .8rem;line-height:1.2;letter-spacing:.01em}p,ul,table,form{margin:.7rem 0}a,button,input{color:var(--fg)}a,button{background:none;border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 30%,transparent);border-radius:999px;padding:.45rem .75rem;text-decoration:none}nav a,header p a{display:inline-block;margin:.15rem .45rem .15rem 0;color:var(--muted)}mark,abbr,code,kbd,th,strong,button:hover,a:hover,a:focus-visible,button:focus-visible,input:focus-visible{color:var(--bg);background:var(--acc);outline:none}input,button{font:inherit;background:#191714;border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 22%,transparent);padding:.5rem .65rem;margin:.25rem .35rem .25rem 0;border-radius:.65rem}small,time,data,cite,figcaption,header p{color:var(--muted)}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User]
В этом коде есть ошибка. Найди её и напиши исправленный код целиком.

```
.hero { text-align: center; padding: 90px 24px; background: linear-gradient(135deg, #1e3a8a, #2563eb); color: #fff; }
.hero h1 { font-size: 2.4rem margin-bottom: 14px; }
.hero p { font-size: 1.15rem; max-width: 600px; margin: 0 auto 26px; opacity: 0.9; }
```

[Assistant]
.hero { text-align: center; padding: 90px 24px; background: linear-gradient(135deg, #1e3a8a, #2563eb); color: #fff; }
.hero h1 { font-size: 2.4rem; margin-bottom: 14px; }
.hero p { font-size: 1.15rem; max-width: 600px; margin: 0 auto 26px; opacity: 0.9; }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши полный HTML-код страницы «Фитнес-клуб «Энергия»»: hero-блок таблицей формой заявки.

[Assistant]
<!DOCTYPE html>

<meta charset="UTF-8">
<meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0">
<title>Фитнес-клуб «Энергия»</title>

    Фитнес-клуб «Энергия»
    ГалереяБлогКаталогВопросы

Мебельный салон

Поддержка на каждом этапе — от заявки до результата.

  Узнать больше

Цены на услуги

Услуга	Цена	Срок

Демо-доступ	900 ₽	до 24 часов

Экспресс-услуги	650 ₽	до 24 часов

Мобильное приложение	1300 ₽	от недели

Демо-доступ	1850 ₽	бессрочно

Свяжитесь с нами

  <form action="#" method="post">
    Имя
    <input id="name" name="name" type="text" required>
    Email
    <input id="email" name="email" type="email" required>
    Сообщение
    <textarea id="msg" name="msg" rows="4" required></textarea>
    <button class="btn" type="submit">Начать</button>
  </form>

© 2024 Фитнес-клуб «Энергия». Все права защищены.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай текс похожий на текст автора Достоевский Ф

[Assistant]
- Знаете, я ужасно люблю в газетах читать про английские парламенты, то-есть не в том смысле, про что они там рассуждают (я,
знаете, не политик), а в том, как они между собой объясняются, ведут себя, так сказать, как политики:
"благородный виконт, сидящий напротив", "благородный граф, разделяющий мысль мою", "благородный мой оппонент, удививший Европу своим предложением",
то-есть все вот эти выраженьица, весь этот парламентаризм свободного народа - вот что для нашего брата заманчиво!
Я пленяюсь, князь.
Я всегда был артист в глубине души, клянусь вам, Евгений Павлыч.
- Так что же после этого, - горячился в другом углу Ганя, - выходит, по-вашему, что железные дороги прокляты,
что они гибель человечеству, что они язва, упавшая на землю, чтобы замутить "источники жизни"?
Гаврила Ардалионович был в особенно возбужденном настроении в этот вечер, и в настроении веселом, чуть не торжествующем, как показалось князю.
С Лебедевым он, конечно, шутил, поджигая его, но скоро и сам разгорячился.
- Не железные дороги, нет-с!
- возражал Лебедев, в одно и то же время и выходивший из себя, и ощущавший непомерное наслаждение:
- собственно одни железные дороги не замутят источников жизни, а все это в целом-с проклято,
все это настроение наших последних веков, в его общем целом, научном и практическом, может быть, и действительно проклято-с.
- Наверно проклято или только может быть? Это ведь важно в этом случае, - справился Евгений Павлович.
- Проклято, проклято, наверно проклято! - с азартом подтвердил Лебедев.
    - Не торопитесь, Лебедев, вы по утрам гораздо добрее, - заметил, улыбаясь, Птицын.
- А по вечерам зато откровеннее! По вечерам задушевнее и откровеннее!
- с жаром обернулся к нему Лебедев: - простодушнее и определительнее, честнее и почтеннее, и хоть этим я вам и бок подставляю, но наплевать-с;
я вас всех вызываю теперь, всех атеистов: чем вы спасете мир и нормальную дорогу ему в чем отыскали, - вы, люди науки, промышленности, ассоциаций, платы заработной и прочего?
Чем? Кредитом? Что такое кредит? К чему приведет вас кредит?
- Эк ведь у вас любопытство-то! - заметил Евгений Павлович.
    - А мое мнение то, что кто такими вопросами не интересуется, тот великосветский шенапан-с!
- Да хоть ко всеобщей солидарности и равновесию интересов приведет, - заметил Птицын.
- И только, только! Не принимая никакого нравственного основания, кроме удовлетворения личного эгоизма и материальной необходимости?
Всеобщий мир, всеобщее счастье - из необходимости! Так ли-с, если смею спросить, понимаю я вас, милостивый мой государь?
- Да ведь всеобщая необходимость жить, пить и есть, а полнейшее, научное, наконец, убеждение в том,
что вы не удовлетворите этой необходимости без всеобщей ассоциации и солидарности интересов,
есть, кажется, достаточно крепкая мысль, чтобы послужить опорною точкой и "источником жизни" для будущих веков человечества, - заметил уже серьезно разгорячившийся Ганя.
- Необходимость пить и есть, то-есть одно только чувство самосохранения...
- Да разве мало одного только чувства самосохранения? Ведь чувство самосохранения - нормальный закон человечества...
- Кто это вам сказал? - крикнул вдруг Евгений Павлович: - закон - это правда, но столько же нормальный, сколько и закон разрушения, а пожалуй, и саморазрушения.
Разве в самосохранении одном весь нормальный закон человечества?
- Эге!
- вскрикнул Ипполит, быстро оборотясь к Евгению Павловичу и с диким любопытством оглядывая его;
но увидев, что он смеется, засмеялся и сам, толкнул рядом стоящего Колю и опять спросил его, который час, даже сам притянул к себе серебряные часы Коли и жадно посмотрел на стрелку.
Затем, точно все забыв, он протянулся на диване, закинул руки за голову и стал смотреть в потолок;
чрез полминуты он уже опять сидел за столом, выпрямившись и вслушиваясь в болтовню разгорячившегося до последней степени Лебедева.
- Мысль коварная и насмешливая, мысль шпигующая!
- с жадностью подхватил Лебедев парадокс Евгения Павловича: - мысль высказанная с целью подзадорить в драку противников, но мысль верная!
Потому что вы, светский пересмешник и кавалерист (хотя и не без способностей!), и сами не знаете, до какой степени ваша мысль есть глубокая мысль, есть верная мысль! Да-с.
Закон саморазрушения и закон самосохранения одинаково сильны в человечестве! Дьявол одинаково владычествует человечеством до предела времен еще нам неизвестного.
Вы смеетесь? Вы не верите в дьявола? Неверие в дьявола есть французская мысль, есть легкая мысль.
Вы знаете ли, кто есть дьявол? Знаете ли, как ему имя?
И не зная даже имени его, вы смеетесь над формой его, по примеру Вольтерову, над копытами, хвостом и рогами его, вами же изобретенными;
ибо нечистый дух есть великий и грозный дух, а не с копытами и с рогами, вами ему изобретенными.
Но не в нем теперь дело!..
- Почему вы знаете, что не в нем теперь дело? - крикнул вдруг Ипполит и захохотал как будто в припадке.
- Мысль ловкая и намекающая! - похвалил Лебедев: - но опять-таки дело не в том, а вопрос у нас в том, что не ослабели ли "источники жизни" с усилением...
- Железных-то дорог? - крикнул Коля.
- Не железных путей сообщения, молодой, но азартный подросток, а всего того направления, которому железные дороги могут послужить, так сказать, картиной, выражением художественным.
Спешат, гремят, стучат и торопятся для счастия, говорят, человечества!
"Слишком шумно и промышленно становится в человечестве, мало спокойствия духовного", жалуется один удалившийся мыслитель.
"Пусть, но стук телег, подвозящих хлеб голодному человечеству, может быть, лучше спокойствия духовного",
отвечает тому победительно другой, разъезжающий повсеместно мыслитель, и уходит от него с тщеславием.
Не верю я, гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству!
Ибо телеги, подвозящие хлеб всему человечеству, без нравственного основания поступку,
могут прехладнокровно исключить из наслаждения подвозимым значительную часть человечества, что уже и было.
..
- Это телеги-то могут прехладнокровно исключить? - подхватил кто-то.
- Что уже и было, - подтвердил Лебедев, не удостоивая вниманием вопроса, - уже был Мальтус, друг человечества.
Но друг человечества с шатостию нравственных оснований есть людоед человечества, не говоря о его тщеславии;
ибо оскорбите тщеславие которого-нибудь из сих бесчисленных друзей человечества, и он тотчас же готов зажечь мир с четырех концов из мелкого мщения, - впрочем,
также точно как и всякий из нас, говоря по справедливости, как и я, гнуснейший из всех, ибо я-то, может быть, первый и дров принесу, а сам прочь убегу.
Но не в том опять дело!
- Да в чем же наконец?
    - Надоел!
- Дело в следующем анекдоте из прошедших веков, ибо я в необходимости рассказать анекдот из прошедших веков.
В наше время, в нашем отечестве, которое, надеюсь, вы любите одинаково со мной, господа, ибо я, с своей стороны, готов излить из себя даже всю кровь мою...
- Дальше! Дальше!
- В нашем отечестве, равно как и в Европе, всеобщие, повсеместные и ужасные голода посещают человечество,
по возможному исчислению и сколько запомнить могу, не чаще теперь как один раз в четверть столетия, другими словами, однажды в каждое двадцатипятилетие.
Не спорю за точную цифру, но весьма редко, сравнительно.
- С чем сравнительно?
- С двенадцатым столетием и с соседними ему столетиями с той и с другой стороны.
Ибо тогда, как пишут и утверждают писатели, всеобщие голода в человечестве посещали его в два года раз или, по крайней мере,
в три года раз, так что при таком положении вещей человек прибегал даже к антропофагии, хотя и сохраняя секрет.
Один из таких тунеядцев, приближаясь к старости, объявил сам собою и без всякого принуждения,
что он в продолжение долгой и скудной жизни своей умертвил и съел лично и в глубочайшем секрете шестьдесят монахов и несколько светских младенцев,
- штук шесть, но не более, то-есть необыкновенно мало сравнительно с количеством съеденного им духовенства.
До светских же взрослых людей, как оказалось, он с этою целью никогда не дотрогивался.
- Этого быть не может!
- крикнул сам председатель, генерал, чуть даже не обиженным голосом: - я часто с ним, господа, рассуждаю и спорю, и все о подобных мыслях;
но всего чаще он выставляет такие нелепости, что уши даже вянут, ни на грош правдоподобия!
- Генерал! Вспомни осаду Карса, а вы, господа, узнайте, что анекдот мой голая истина.
От себя же замечу, что всякая почти действительность, хотя и имеет непреложные законы свои, но почти всегда и невероятна, и неправдоподобна.
И чем даже действительнее, тем иногда и неправдоподобнее.
- Да разве можно съесть шестьдесят монахов? - смеялись кругом.
- Хоть он и съел их не вдруг, что очевидно, а, может быть, в пятнадцать или в двадцать лет, что уже совершенно понятно и натурально...
    - И натурально?
- И натурально!
- с педантским упорством отгрызался Лебедев:
- да и кроме всего, католический монах уже по самой натуре своей повадлив и любопытен,
и его слишком легко заманить в лес или в какое-нибудь укромное место и там поступить с ним по вышесказанному,
- но я все-таки не оспариваю, что количество съеденных лиц оказалось чрезвычайное, даже до невоздержности.
- Может быть, это и правда, господа, - заметил вдруг князь.
До сих пор он в молчании слушал споривших и не ввязывался в разговор; часто от души смеялся вслед за всеобщими взрывами смеха.
Видно было, что он ужасно рад тому, что так весело, так шумно; даже тому, что они так много пьют.
Может быть, он и ни слова бы не сказал в целый вечер, но вдруг как-то вздумал заговорить. Заговорил же с чрезвычайною серьезностию, так что все вдруг обратились к нему с любопытством.
- Я, господа, про то собственно, что тогда бывали такие частые голода. Про это и я слышал, хотя и плохо знаю историю. Но, кажется, так и должно было быть.
Когда я попал в Швейцарские горы, я ужасно дивился развалинам старых рыцарских замков, построенных на склонах гор,
по крутым скалам, и по крайней мере на полверсте отвесной высоты (это значит несколько верст тропинками).
Замок известно что: это целая гора камней. Работа ужасная, невозможная! И это уж, конечно, построили все эти бедные люди, вассалы.
Кроме того, они должны были платить всякие подати и содержать духовенство.
Где же тут было себя пропитать и землю обрабатывать? Их же тогда было мало, должно быть ужасно умирали с голоду, и есть буквально, может быть, было нечего.
Я иногда даже думал; как это не пресекся тогда совсем этот народ и что-нибудь с ним не случилось, как он мог устоять и вынести?
Что были людоеды и, может быть, очень много, то в этом Лебедев, без сомнения, прав; только вот я не знаю, почему именно он замешал тут монахов, и что хочет этим сказать?
- Наверно то, что в двенадцатом столетии только монахов и можно было есть, потому что только одни монахи и были жирны, - заметил Гаврила Ардалионович.
- Великолепнейшая и вернейшая мысль! - крикнул Лебедев: - ибо до светских он даже и не прикоснулся.
Ни единого светского на шестьдесят нумеров духовенства, и это страшная мысль, историческая мысль,
статистическая мысль, наконец, и из таких-то фактов и воссоздается история у умеющего;
ибо до цифирной точности возводится, что духовенство, по крайней мере в шестьдесят раз жило счастливее и привольнее, чем все остальное тогдашнее человечество.
И, может быть, по крайней мере, в шестьдесят раз было жирнее всего остального человечества...
- Преувеличенье, преувеличенье, Лебедев! - хохотали кругом.
- Я согласен, что историческая мысль, но к чему вы ведете? - продолжал спрашивать князь.
(Он говорил с такою серьезностию и с таким отсутствием всякой шутки и насмешки над Лебедевым, над которым все смеялись, что тон его,
среди общего тона всей компании, невольно становился комическим еще немного, и стали бы подсмеиваться и над ним, но он не замечал этого.
)
- Разве вы не видите, князь, что это помешанный? - нагнулся к нему Евгений Павлович.
- Мне давеча сказали здесь, что он помешался на адвокатстве и на речах адвокатских и хочет экзамен держать. Я жду славной пародии.
- Я веду к громадному выводу, - гремел между тем Лебедев. - Но разберем прежде всего психологическое и юридическое состояние преступника.
Мы видим, что преступник или, так сказать, мой клиент, несмотря на всю невозможность найти другое съедобное,
несколько раз, в продолжение любопытной карьеры свой обнаруживает желание раскаяться и отклоняет от себя духовенство.
Мы видим это ясно из фактов: упоминается, что он все-таки съел же пять или шесть младенцев, сравнительно, цифра ничтожная, но зато знаменательная в другом отношении.
Видно, что мучимый страшными угрызениями (ибо клиент мой - человек религиозный и совестливый,
что я докажу) и чтоб уменьшить по возможности грех свой, он, в виде пробы, переменял шесть раз пищу монашескую на пищу светскую.
Что в виде пробы, то это опять несомненно; ибо если бы только для гастрономической вариации, то цифра шесть была бы слишком ничтожною: почему только шесть нумеров, а не тридцать?
(Я беру половину, половину на половину.
) Но если это была только проба, из одного отчаяния пред страхом кощунства и оскорбления церковного, то тогда цифра шесть становится слишком понятною;
ибо шесть проб, чтоб удовлетворить угрызениям совести, слишком достаточно, так как пробы не могли же быть удачными.
И во-первых, по моему мнению, младенец слишком мал, то-есть не крупен, так что за известное время светских младенцев потребовалось бы втрое,
впятеро большая цифра нежели духовных, так что и грех, если и уменьшался с одной стороны, то в конце концов увеличивался с другой, не качеством, так количеством.
Рассуждая так, господа, я, конечно, снисхожу в сердце преступника двенадцатого столетия.
Что же касается до меня, человека столетия девятнадцатого, то я, может быть, рассудил бы и иначе,
о чем вас и уведомляю, так что нечего вам на меня, господа, зубы скалить, а вам, генерал, уж и совсем неприлично.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для аватар.

[Assistant]
.avatar { width: 48px; height: 48px; border-radius: 50%; background: linear-gradient(135deg, #2563eb, #7c3aed); color: #fff; display: flex; align-items: center; justify-content: center; font-weight: 700; }
.avatar.lg { width: 72px; height: 72px; font-size: 1.4rem; }
.avatar.sm { width: 32px; height: 32px; font-size: 0.8rem; }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «geometric portfolio design».

[Assistant]
:root{--bg:#f8fafc;--fg:#0f172a;--card:#fff;--acc:#334155;--muted:#64748b}
body{background:var(--bg);color:var(--fg);margin:0 auto;max-width:72rem;padding:2rem 1.25rem;font:400 16px/1.6 ui-sans-serif,sans-serif;letter-spacing:-.01em}
header,main section,article,dialog,details,table,form,pre{background:var(--card);border:1px solid #e2e8f0;border-radius:.9rem;padding:1rem 1.1rem;box-shadow:0 1px 2px rgba(15,23,42,.04)}
header,nav,form{display:flex;flex-wrap:wrap;gap:.75rem;align-items:center}main{display:grid;gap:1rem;margin-top:1rem}h1,h2,h3{margin:0 0 .55rem;font-weight:700;line-height:1.15}p,ul,pre,table,details{margin:.35rem 0 0}a,button{color:var(--fg);text-decoration:none;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.7rem;padding:.55rem .8rem;background:#fff;transition:.18s ease-out}a:hover,button:hover,a:focus-visible,button:focus-visible{border-color:var(--acc);background:#f1f5f9;outline:none}
input,button,select,textarea{font:inherit}input,select,textarea{min-height:2.6rem;padding:.55rem .7rem;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.7rem;background:#fff;color:var(--fg)}th,td{padding:.55rem .7rem;border:1px solid #e2e8f0;text-align:left}summary{cursor:pointer;font-weight:600}code,small{color:var(--muted)}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Дай CSS-стили для бейдж/тэг.

[Assistant]
.badge { display: inline-block; padding: 3px 10px; border-radius: 999px; font-size: 0.75rem; font-weight: 600; }
.badge.green { background: #dcfce7; color: #166534; }
.badge.red { background: #fee2e2; color: #991b1b; }
.badge.blue { background: #dbeafe; color: #1e40af; }
.badge.gray { background: #f3f4f6; color: #374151; }


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Грин А

[Assistant]
- Читайте! - сказала, запыхавшись, Катрин. - Вся почта в Покете не стоит одной моей головы.
Она бросила записку на стол и, хвастливо подбоченясь, налила себе стакан перцовки, которую выпила с жадностью.
- Как достигла? - спросил восхищенный Ботредж, хватая ее за талию и подвигая к себе, пока Стомадор трудился над прочтением неразборчивого почерка Давенанта.
- Как ты достигла, я спрашиваю?
- Женские дела хитрее твоих, молодчик, - ответила Катрин. - Я дала золотой. Это за вами долг, Стомадор.
Продолжая читать, Стомадор рассеянно взглянул на нее и так же рассеянно подал ей три золотых.
- Что делать? Такая наша жизнь, - вздохнул Ботредж, ухмыляясь своим мыслям об этом случае у ворот. - Так все удачно, дядюшка Стомадор?
- Ах, милая Кэт, - сказал Стомадор, - ты так услужила мне, что я открываю тебе кредит на целый месяц и ты можешь брать, что захочешь.
Поручено мне, понимаете, найти одного человека, а так как вы теперь должны забрать еще две бутылки перцовки и идти спать, я тут один буду составлять планы.
Глава VIII
На другой день, упросив Ботреджа торговать вместо себя, Стомадор отправился искать Галерана по указаниям записки Тиррея и,
надев городской костюм, явился прежде всего по адресу Кишлота, который давно уже закрыл свое "Отвращение".
На людном месте Киш-лот держал магазин готовой обуви. Дела его шли так успешно, что он собирался открыть еще два таких магазина.
Не употребляя более ни противоестественной, ни сколько-нибудь оригинальной рекламы, Кишлот попал на "жилу", как обещал это в припадке зависти Давенанту;
секрет обогащения Кишлота заключался в покупке больших партий бракованного товара за полцены и продаже его по стоимости нормальной обуви.
Незначительный брак, очевидный специалисту, сходил у простого покупателя, если он замечал его, за случайность;
при жалобах Кишлот охотно обменивал бракованное изделие на безупречное, но жалоб было мало, а товару много.
Кишлот располнел, выучился играть на механическом пианино и сватался к одной веселой вдове, имеющей собственный дом.
- Орт Галеран? - спросил Кишлот Стомадора, когда узнал о цели визита. - Его адрес известен в кафе "Понч". Там я встретился с ним, но ко мне он уж давненько не заходил.
- Главное было мне - найти вас, - сказал Стомадор. - Я провел на Пыльной улице часа два, расспрашивая в домах и на углах, я устал, сел в пивной и взял газету.
Тут я увидел, как я глуп. Среди объявлений на видном месте означен ваш магазин: "Лучший магазин готовой обуви "Крылья Меркурия" - Адам Кишлот". Итак, я пойду в "Понч".
- Мы помещаем объявления два раза в неделю, - добродушно сказал Кишлот. Он помолчал. - Вы знаете Галерана?
- Нет. Но один человек, мой друг, знает его и хочет разыскать.
    Поблагодарив, Стомадор оставил Кишлота и приказал шоферу таксомотора ехать в кафе "Понч".
Вскоре вошел он в прохладное помещение со столиками из малахита, отделанное красным деревом.
Среди газет и дамских шляп Стомадор пробрался к буфету, где первый же служащий на его вопрос о Галеране,
лишь чуть поискав глазами, указал высокого человека с белой головой, который сидел около зеркала.
Брови Галерана были еще черны, но шея сделалась жилистой, волосы на голове поседели,
а в глазах и складках рта светилось терпеливое доживание жизни, свойственное одиноким под старость людям.
Галеран пил черный кофе и читал книгу. Возле его столика был свободный стул.
Стомадор отвесил медленный поклон и попросил разрешения занять стул. Галеран молча кивнул ему.
Стомадор сел и начал пристально смотреть на соседа по столику, который, пожав плечами, возобновил чтение.
Чувствуя взгляд, он поднял голову и, заметив, что грузный незнакомец смотрит на него, таинственно и выжидательно улыбаясь, спросил:
- Вы что-нибудь мне сказали?
    - Еще нет, но скажу, - тихо заговорил Стомадор. - Вы ли - Орт Галеран?
    - Без сомнения.
- Так слушайте:
в здешней тюрьме сидит Джемс Гравелот, которому, когда он был еще мальчиком, девять лет назад,
я подарил гиблую, за худостью дел, гостиницу на Тахенбакской дороге, милях в сорока от Гертона.
Правильнее говоря, я бросил ее. Гравелот удержался.
Ему помогло открытие рудников. Не знаю, как и почему, только он недавно плыл в Покет на шхуне контрабандистов и был захвачен после драки со всеми, кто остался в живых.
Сегодня ночью удалось достать от него записку, которую извольте прочесть.
Галеран с сомнением поднес бумажку к глазам, но лишь прочел о золотой монете, взятой на игру у Да-венанта, как страшно оживился, даже покраснел от волнения.
- Боже мой! Да ведь это Тиррей! - сказал он самому себе. - Кто вы, дорогой друг?
    - Том Стомадор, к вашим услугам. У меня лавка против тюрьмы.
- Черт возьми! Рассказывайте подробно! Когда-то я очень хорошо знал Дав
    … Гравелота.
Стомадор немного мог прибавить к первоначальному объяснению;
он рассказал встречу с юношей, описал его отрепанный вид, наружность, но было видно,
что он навсегда запомнил то соединение простоты, решительности и беззащитности, каким являлся Тиррей,
также памятный Галерану, в особенности после его исчезновения, причины которого скоро выяснились,
как только Франк Давенант явился к Кишлоту и стал ораторствовать в циническом духе, жалуясь, что сын бросил его.
Пока Давенант мучился, пытаясь утолить жадность отца, Галеран в эти дни выиграл в Лиссе, при никогда не бывалом, исключительном везении, пятнадцать тысяч фунтов,
и четвертая часть этой суммы приходилась на долю мальчика, ушедшего пешком от нечистоты, так неожиданно замаравшей светлую дверь, уже приоткрывшуюся его жадной душе.
Разъяснив Галерану, что подробные сведения о своих обстоятельствах Гравелот может дать лишь через несколько дней, когда надзиратель Факрегед примет суточное дежурство по лазарету,
Стомадор отправился домой, записав адрес Галерана, который уже семь лет владел белым одноэтажным домом в десяти милях от Покета.
Дом начинал собой ряд береговых дач, разбросанных по уступам скал среди пропастей и садов.
Эти гнезда солнечно-морской тишины имели сообщение с городом посредством дорог - шоссейной и одноколейной железной.
В доме Галерана жили, кроме него, шофер Груббе и девушка Тирса, сестра шофера, исполняющая обязанности прислуги и экономки.
Галеран жил в четырех комнатах, обставленных так просто, как это умеют делать любители отчетливой линии в рисунке и мелодии в музыке.
Тонкое белье, электрические лампы с зелеными колпаками, фаянс с синим узором, гнутая мебель, прекрасное собрание цветных гравюр, а также обилие многолетних цветущих растений и,
общий для всех комнат, тонкий французский ковер, голубой узор которого отражался в стеклах книжных шкафов, - вот все, что, озаренное солнцем через большие окна, тихо блестело в доме.
Галерана никто не посещал.
К пятидесяти годам его натура выработала своеобразный антитоксин, мешающий приближаться к нему иначе, как только в нейтральных местах, каковы - улица, кафе, клуб.
Он не презирал, не ненавидел людей, но любил их как людей в книгах. Тиррей был исключением. Тревожно и горячо вспомнил о нем Галеран.
В нем он узнавал свою молодость; но его спасал холодок, подобный холодку мятой лепешки, нагоняющий размышление.
Галеран неделями сидел дома, разводя пчел, читая или занимаясь рыбной ловлей с парусной лодки,
и неделями жил в покетской гостинице "Роза и слива", играя поочередно то на бильярде, то в карты.
Выигрыш Тиррея - три с половиной тысячи фунтов, положенные на текущий счет, образовали сумму в шесть тысяч, и ни разу Галеран не коснулся этих денег.
Он ждал, что мальчик придет и поблагодарит его.
    Тиррей пришел. Теперь следовало ему помочь.

    Глава IX
Меж тем ноге Давенанта стало хуже; после временного облегчения коленный сустав распух, нога отяжелела, и больной мог только садиться, хотя ему это было запрещено.
Если же он изредка вставал, чтобы курить, то сильно рискуя, против запрещений врача.
Врач Добль, которому безотчетно нравился Давенант, никак не был склонен торопить суд и, устроив подходящий консилиум,
дал условное заключение о возможности предстать раненому перед лицом суда лишь через две недели,
то есть, считая день свидания Стомадора и Галерана отправным пунктом, - на одиннадцатый после того день.
За это время губернатору Гертона было уже все известно о Гравелоте.
Сын и отец, чрезвычайно довольные оборотом дела, приняли путем старых связей нужные меры против оглашения позорной истории,
почему заранее было решено в отношении Давенанта - вынести ему заочный приговор, в силу его прямого признания.
Отсрочка судебного разбирательства из-за болезни главного преступника была, таким образом, лишь проявлением необходимой корректности.
Если бы его ноге стало действительно лучше, председатель военного суда, майор Стегельсон,
после совещания с прокурором решил в таком случае назначить суд, не ожидая выздоровления Гравелота.
Эти внутренние отношения чиновников и военных, среди худшей их части, представляли закрытый ящик, хорошо знакомый каждому специалисту.
При защите общего тайного интереса все это возмутительно только со стороны, внутри же - просто и почти мирно.
Со своей стороны, Давенант был совершенно уверен,
что Георг Ван-Конет прекрасно осведомлен о последствиях его бегства и не упустит случая заранее исказить факты или замять их, если арестованный приступит к разоблачению.
Не зная, что ожидать от столь решительного поведения властных лиц в том случае, если он отправит следователю письменное показание,
в котором вдобавок было бы невозможно доказать связь поступка Готлиба Вагнера с участием в этом преступлении Ван-Конета, - Давенант ждал суда.
Сомнения были и здесь, так как битва "Медведицы" с таможенной стражей никак не относилась к безобразиям Ван-Конета за столом "Суши и моря",
но ничего другого Давенант придумать не мог, разве лишь Галеран, если он жив, способен был ему помочь.
Положение молодого хозяина гостиницы ухудшалось еще страстным тоном местных газет,
находивших случай с "Медведицей" исключительным по дерзости и свирепости сопротивления контрабандистов.
Два репортера пытались выхлопотать интервью с Тергенсом и Гравелотом, но им было отказано.
Визит следователя повторился.
На этот раз чиновник пришел за подтверждением добытых им сведений о настоящем,
втором имени Давенанта и о бегстве его из своей гостиницы, когда таможенный отряд обнаружил два ящика дорогих сигар.
Давенант не стал лгать: признавши, что все это так, он рассказал следователю о проделках Готлиба Вагнера, вперед зная, что следователь ему не поверит.
Но ни слова о Ван-Конете, опасаясь неизвестных ходов злой силы, уже показавшей свое могущество, он не проронил и,
стерпев насмешливую критику следователя в отношении таинственного Вагнера, подписал показание в том виде, в каком это оказание дал.
Хотя теперь у суда были основания считать его контрабандистом и притонодержателем, он, как сказано, для всего главного решил ожидать суда.
Существование пленника омрачали жестокие боли, какие приходилось ему терпеть в часы перевязок.
Хотя после перевязки Давенант чувствовал некоторое облегчение, но промывание раны и возня с ней были всегда очень мучительны.
Врач появлялся в сопровождении надзирателя, следившего за соблюдением правил одиночного заключения.
Морщась от болезненных ощущений, но и улыбаясь в то же время,
Давенант обыкновенно принимался шутить или рассказывал те смешные истории, каких наслушался довольно за девять лет среди разных людей.
Тюремные служащие отлично видели, что Гравелот не контрабандист.
Через Тергенса уже шли по тюрьме слухи о ссоре Гравелота с каким-то очень важным лицом высшей администрации,
причем, разумеется, играла роль светская дама, но слухи эти, не принимая ни окончательной,
ни достоверной формы, породили к Гравелоту симпатию, и, лишь боясь потерять место, врач не делал узнику тех существенных одолжений, одно из которых пало на долю Катрин Рыжей.
Несколько раз в камеру Давенанта являлся начальник тюрьмы, мрачный седой человек с острым лицом. Тщательно осмотрев камеру, окно, нехотя пробормотав:
"Имеет ли заключенный претензии?" - начальник продолжительно взглядывал последний раз на замкнуто следящие за его движениями серые глаза Давенанта и уходил.
Однажды, с целью испытать этого человека, Давенант сказал ему, что желает вызвать следователя для весьма существенных показаний.
Беглое соображение, мелькнувшее в глазах начальника тюрьмы, выразилось вопросом:
- Какого рода сведения?
- Одно лицо, - сказал Давенант, - лицо очень известное, получило от меня удар в гостинице…
- Относительно всего, что прямо не относится к делу, - перебил, поворачиваясь, чтобы уйти, начальник, - вы должны подать письменное объяснение.
С этим он ушел, но Давенант догадался,
что хитрый администратор действует заодно с судом и всякое письменное изложение причин мрачной истории отправит непосредственно губернатору или же уничтожит.
Жар и томление раны вынуждали Давенанта с нетерпением ожидать ночи, когда сон уводил его из тюрьмы в страну грез.
Он старался спать днем, чтобы меньше хотелось курить, так как за стояние у форточки приходилось ему платить возобновлением острой боли в колене.
Без других собеседников, кроме книг тюремной библиотеки, в отвратительно светлой пустоте камеры,
где отсутствовало хотя бы что-нибудь лишнее, так необходимое зрению человека, Давенант отдавался воображению.
Иногда он видел Кишлота и красные зонтики девочек, смеющихся так, что все смеялось вокруг.
Он бродил с пьяным отцом, искал в темном саду ключ и шел по неизвестной дороге, стремясь обогнуть гору, закрывающую ярко озаренный театр.
Но меньше всего он хотел, чтобы те девушки, от которых у него осталось странное впечатление - нежности и любви к жизни, - узнали, где он находится.
Тогда они должны были вспомнить его отца. И в простоте сердечной Давенант надеялся, что они уже давно забыли о нем.
Через несколько дней после того, как записка Сто-мадора была получена Давенантом,
начавшим с той ночи напряженно ожидать дальнейших событий, на исходе двенадцатого часа полудня произошла обычная смена дежурств.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Напиши текс похожий на текст автора Тургенев И

[Assistant]
Тот размахивал и указывал руками, а она не шевелилась. Солнце освещало ее высокую фигуру, и ярко голубел васильковый венок на ее голове.
IX
Я уже, кажется, сказывал вам, господа, что и для этой второй дочери Харлова матушка моя припасла жениха.
То был один из самых бедных наших соседей, отставной армейский майор Житков, Гаврило Федулыч,
человек уже немолодой и - как он сам выражался, не без самодовольства, впрочем, и словно рекомендуя себя - "битый да ломаный".
Он едва разумел грамоте и очень был глуп, но втайне надеялся попасть к моей матушке в управляющие, ибо чувствовал себя "исполнителем".
"Что другое-с, а зубье считать у мужичья - это я до тонкости понимаю, - говаривал он,
чуть не скрипя собственными зубами, - потому - привык, - пояснял он, - в прежней моей, значит, должности".
Будь Житков меньше глуп, он бы понял, что именно в управляющие к матушке попасть не предстояло ему никаких шансов,
так как для этого нужно было сместить настоящего управляющего, некоего Квицинского, весьма характерного и дельного поляка, которому матушка вполне доверяла.
Лицо у Житкова было длинное, лошадиное; оно все обросло пыльно-белокурыми волосами, даже щеки под глазами все заросли;
в самые сильные морозы оно было покрыто обильным потом, словно росинками.
При виде матушки он немедленно вытягивался в струнку, голова его начинала дрожать от усердия, огромные руки слегка похлопывали по ляжкам, и вся фигура, казалось, так и взывала:
"Повели!
.
. и я устремлюсь!" Матушка не обманывалась насчет его способностей, что не мешало ей, однако, заботиться об его свадьбе с Евлампией.
- Только сладишь ли ты с ней, отец мой? - спросила она его однажды.
    Житков самодовольно улыбнулся.
- Помилуйте, Наталья Николаевна! Целую роту в порядке содержал, по струнке ходили, а это что же с? Плевое дело.
- То рота, отец мой, а то девушка благородная, жена, - заметила матушка с неудовольствием.
- Помилуйте-с! Наталья Николаевна! - снова воскликнул Житков. - Это мы все очень понять можем. Одно слово: барышня, особа нежная!
- Ну, - решила наконец матушка, - Евлампия себя в обиду не даст.

    Х
Однажды - дело было в июне месяце и день склонялся к вечеру - человек доложил о приезде Мартына Петровича.
Матушка удивилась: мы его более недели не видали, но он никогда так поздно не посещал нас. "Что-нибудь случилось!" - воскликнула она вполголоса.
Лицо Мартына Петровича, когда он ввалился в комнату и тотчас же опустился на стул возле двери, имело такое необычайное выражение,
оно так было задумчиво и даже бледно, что матушка моя невольно и громко повюрила свое восклицание.
Мартын Петрович уставил на нее свои маленькие глаза, помолчал, вздохнул тяжело, помолчал опять и объявил наконец, что приехал по одному делу.
.. которое... такого рода, что по причине...
Пробормотав эти несвязные слова, он вдруг поднялся и вышел.
Матушка позвонила, велела вошедшему лакею тотчас догнать и непременно воротить Мартына Петровича, но тот уже успел сесть на свои дрожки и убраться.
На следующее утро матушка, которую странный поступок Мартына Петровича и необычайное выражение его лица одинаково изумили и даже смутили,
собиралась было послать к нему нарочного, как он сам опять появился перед нею.
На этот раз он казался спокойнее.
- Сказывай, батюшка, сказывай, - воскликнула матушка, как только увидела его, - что это с тобою поделалось?
Я, право, вчера подумала: господи! - подумала я, - уж не рехнулся ли старик наш в рассудке своем?
- Не рехнулся я, сударыня, в рассудке своем, - отвечал Мартын Петрович, - не таковский я человек. Но мне нужно с вами посоветоваться.
- О чем?
    - Только сомневаюсь я, будет ли вам сие приятно...
- Говори, говори, отец, да попроще. Не волнуй ты меня! К чему тут сие? Говори проще. Али опять меланхолия на тебя нашла?
Харлов нахмурился.
    - Нет, не меланхолия - она у меня к новолунию бывает; а позвольте вас спросить, сударыня, вы о смерти как полагаете?
Матушка всполохнулась.
    - О чем?
    - О смерти. Может ли смерть кого ни на есть на сем свете пощадить?
- Это ты еще что вздумал, отец мой? Кто из нас бессмертный? Уж на что ты великан уродился - а и тебе колец будет.
- Будет! ох, будет! - подхватил Харлов и потупился. - Случилось со мною сонное мечтание... - протянул он наконец.
- Что ты говоришь? - перебила его матушка.
    - Сонное мечтание, - повторял он. - Я ведь сновидец!
    - Ты?
- Я! А вы не знали? - Харлов вздохнул. - Ну, вот...
Прилег я как-то, сударыня, неделю тому назад с лишком, под самые заговены к Петрову посту; прилег я после обеда отдохнуть маленько, ну и заснул!
И вижу, будто в комнату ко мне вбег вороной жеребенок.
И стал тот жеребенок играть и зубы скалить. Как жук вороной жеребенок.
Харлов умолк.
- Ну? - промолвила матушка.
- И как обернется вдруг этот самый жеребенок, да как лягнет меня в левый локоть, в самый как есть поджилок! Я проснулся - ан рука не действует и нота левая тоже.
Ну, думаю, паралич; однако поразмялся и снова вошел в действие; только мурашки долго по суставцам бегали и теперь еще бегают. Как разожму ладонь, так и забегают.
- Да ты, Мартын Петрович, как-нибудь руку перележал.
    - Нет, сударыня; не то вы изволите говорить! Это мне предостережение... К смерти моей, значит.
- Ну вот еще! - начала было матушка.
- Предостережение! Готовься, мол, человече! И потому я, сударыня, вот что имею доложить вам, нимало не медля.
Не желая, - закричал вдруг Харлов, - чтоб та самая смерть меня, раба божия, врасплох застала, положил я так-то в уме своем:
разделить мне теперь же, при жизни, имение мое между двумя моими дочерьми, Анной и Евлампией, как мне господь бог на душу пошлет.
- Мартын Петрович остановился, охнул и прибавил: - Нимало не медля.
- Что ж? Это дело хорошее, - заметила матушка, - только, я думаю, ты напрасно спешишь.
- И так как я желаю в сем деле, - продолжал, еще более возвысив голос, Харлов, - должный порядок и законность соблюсти,
то покорнейше прошу вашего сыночка, Дмитрия Семеновича, - вас я, сударыня, обеспокоивать не осмеливаюсь,
- прошу оного сыночка, Дмитрия Семеновича, родственнику же моему Бычкову в прямой долг вменяю - при совершении формального акта и ввода во владение моих двух дочерей,
Анны замужней и Евлампии девицы, присутствовать;
который акт имеет быть в действие введен послезавтра, в двенадцатом часу дня, в собственном моем имении Еськове,
Козюлькине тож, при участии предержащих властей и чинов, кои уже суть приглашены.
Мартын Петрович едва окончил эту явно им наизусть затверженную и частыми вздохами прерванную речь...
У него словно воздуха а груди недоставало: его побледневшее лицо слова побагровело, и он несколько раз утер с него пот.
- И ты уже составил раздельный акт? - спросила матушка. - Когда это ты успел?
- Успел... ох! Не пимши, не емши...
    - Сам писал?
    - Володька... ох! помогал.
    - И прошение подал?
- Подал, я палата утвердила, и уездному суду предписано, и временное отделение земского суда... ох!.. к прибытию назначено.
Матушка усмехнулась.
    - Ты, я вижу, Мартын Петрович, уже совсем, как следует, распорядился, и как скоро! Знать, денег не жалел?
    - Не жалел, сударыня!
- То-то! А говоришь, что со мной посоветоваться желаешь. Что ж, пускай Митенька едет; я и Сувенира с ним отпущу, и Квицинскому скажу... А Гаврилу Федулыча ты не приглашал?
- Гаврила Федулыч... господин Житков... от меня такожде... извещен. Ему как жениху следует!
Мартын Петрович, видимо, истощил весь запас своего красноречия.
Притом мне всегда казалось, что он: как будто не совсем благоволил к жениху, приисканному моей матушкой; быть мажет, он ожидал более выгодной партии для своей Евлампиюшки.
Он поднялся со стула и шаркнул ногою.
    - За согласие благодарен!
- Куда же ты? - спросила матушка. - Посиди; я велю закуску подать.
    - Много довольны, - отвечал Харлов. - Но не могу... Ох! нужно домой.
Он попятился и полез было, по своему обыкновению, боком в дверь.
- Постой, постой, - продолжала матушка, - неужто ты все свое именье без остатку дочерям предоставляешь?
    - Вестимо, без остатку.
- Ну, а ты сам... где будешь жить? Харлов даже руками замахал.
- Как где? У себя в доме, как жил доселючи... так и впредь. Какая же может быть перемена?
    - И ты в дочерях своих и в зяте так уверен?
- Это вы про Володьку-то говорить изволите? Про тряпку про эту? Да я его куда хочу пихну, и туда, л сюда.
.. Какая его власть? А они меня, дочери то есть, по гроб кормить, поить, одевать, обувать.
.. Помилуйте! первая их обязанность! Я ж им недолго глаза мозолить буду. Не за горами смерть-то - за плечами.
- В смерти господь бог волен, - заметила матушка, - а обязанность это их, точно.
Только ты меня извини, Мартыя Петрович; старшая у тебя, Анна, гордячка известная, ну, да и вторая волком смотрит...
- Наталья Николаевна! - перебил Харлов, - что вы это?.. Да чтоб они... Мои дочери... Да чтоб я... Из повиновенья-то выйти? Да им и во сне.
.. Противиться? Кому? Родителю?.. Сметь? А проклясть-то их разве долго? В трепете да в покорности век свой прожили - и вдруг... господи!
Харлов раскашлялся, захрипел.
- Ну, хорошо, хорошо, - поспешила успокоить его матушка, - только я все-таки не понимаю, зачем ты теперь делить их вздумал? Все равно после тебя им же достанется.
Всему этому, я полагаю, твоя меланхолия причиной.
- Э, матушка! - не без досады возразил Харлов, - зарядили вы свою меланхолию! Тут, быть может, свыше сила действует, а вы: меланхолия!
Потому, сударыня, вздумал я сие, что я самолично, еще "жимши", при себе хочу решить, кому чем владеть, и кого я чем награжу,
тот тем и владей, и благодарность чувствуй, и исполняй, и на чем отец и благодетель положил, то за великую милость.
..
Голос Харлоаа опять перервался.
    - Ну полно же, полно, отец мой, - перебила его матушка, - а то я впрямь вороной жеребенок появится.
- Ох, Наталья Николаевна, не говорите мне о нем! - простонал Харлов. - Это смерть моя за мной приходила.
Прощенья просим. А вас, сударик мой, к послезавтрашнему дню ожидать буду честь иметь!
Мартын Петрович вышел; матушка посмотрела ему м вслед и значительно покачала головою.
- Не к добру это, - прошептала она, - не к добру. Ты заметил, - обратилась она ко мне, - он говорит, а сам будто от солнца все щурится; знай: это примета дурная.
У такого человека тяжело на сердце бывает и несчастье ему грозит. Поезжай послезавтра с Викентием Осиповичем и с Сувениром.
XI
В назначенный день большая наша фамильная четвероместная карета, запряженная шестериком караковых лошадей,
с главным "лейб-кучером", седобородым и тучным Алексеичем на козлах, плавно подкатилась к крыльцу нашего дома.
Важность акта, к которому намеревался приступить Харлов, торжественность, с которой он пригласил нас, подействовали на мою матушку.
Она сама отдала приказ заложить именно этот экстраординарный экипаж и велела Сувениру и мне одеться по-праздничному: она, видимо, желала почтить своего "протеже".
Квипинский - тот всегда ходил во фраке и в белом галстухе.
Во всю дорогу Сувенир трещал как сорока, хихикал, рассуждал о том, предоставит ли ему братец что-нибудь, и тут же обзывал его идолом и кикиморой.
Квицинский, человек угрюмый, желчный, не выдержал наконец.
"И охота вам, - заговорил он со своим польским отчетливым акцентом, - такое все несообразное болтать?
И неужели невозможно сидеть смирно, без этих "никому не нужных" (любимое его слово) пустяков?
" - "Ну, чичас", - пробормотал Сувенир с неудовольствием и уставил свои косые глаза в окошко.
Четверти часа не прошло, ровно бежавшие лошади едва начинали потеть под тонкими ремнями новых сбруй - как уже показалась харловская усадьба.
Сквозь настежь растворенные ворота вкатилась наша карета на двор;
крошечный форейтор, едва достававший ногами до половины лошадиного корпуса, в последний раз с младенческим воплем подскочил на мягком седле,
локти старика Алексеича одновременно оттопырились и приподнялись - послышалось легкое тпрукание, и мы остановились.
Собаки не встретили нас лаем, дворовые мальчишки в длинных, слегка на больших животах раскрытых рубахах - и те куда-то исчезли. Зять Харлова ожидал нас на пороге двери.
Помню - меня особенно поразили березки, натыканные по обеим сторонам крыльца, словно в троицын день.
"Торжество из торжеств!" - пропел в нос Сувенир, вылезая первый из кареты. И точно, торжественность замечалась во всем.
На харловском зяте был плисовый галстук с атласным бантом и необыкновенно узкий черный фрак;
а у вынырнувшего из-за его спины Максимки волосы до того были омочены квасом, что даже капало с них.
Мы вошли в гостиную и увидали Мартына Петровича, неподвижно возвышавшегося - именно возвышавшегося - посредине комнаты.
Не знаю, что почувствовали Сувенир и Квицинский при виде его колоссальной фигуры, но я ощутил нечто похожее на благоговение.
Мартын Петрович облекся в серый, должно быть, ополченский, 12-го года, казакин с черным стоячим воротником, бронзовая медаль виднелась на его груди, сабля висела у бока;
левую руку он положил на рукоятку, правой опирался на стол, покрытый красным сукном.
Два исписанных листа бумаги лежало на этом столе.
Харлов не шевелился, даже не пыхтел; и какая важность сказывалась в его осанке, какая уверенность в себе, в своей неограниченной и несомненной власти!
Он едва приветствовал нас кивком и, хрипло промолвив: "Прошу!", повел указательным пальцем левой руки в направлении поставленных рядышком стульев.
У правой стены гостиной стояли обе дочери Хардова, разодетые по-воскресному: Анна в зелено-лиловом, двуличневом платье с желтым шелковым поясом;
Евлампия - в розовом, с пунцовыми лентами.
Возле них торчал Житков в новом мундире, с обычным выражением тупого и жадного ожидания в глазах и с большим против обычного количеством испарины на волосатом лице.
У левой стены гостиной сидел священник в изношенной рясе табачного цвета, старый человек с жесткими бурыми волосами.
Эти волосы и унылые, тусклые глаза и большие заскорузлые руки, которые словно его самого бременили и лежали, как груды,


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «dimensional geometric interface».

[Assistant]
:root{--bg:#e7e5e4;--fg:#1f2937;--card:#f5f5f4;--acc:#64748b;--muted:#78716c}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif;padding:1rem;max-width:52rem;margin-inline:auto}
header,main section,main article,table,form{display:block;background:var(--card);border:1px solid #d6d3d1;border-radius:.75rem;padding:1rem;box-shadow:0 1px 3px #0001;margin:.9rem 0}
header nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;margin:0 0 .9rem}nav a,a,button{color:var(--fg);text-decoration:none;border:1px solid #cbd5e1;background:#fffc;padding:.45rem .7rem;border-radius:.6rem;display:inline-block}button,input{font:inherit}
h1,h2,h3{margin:0 0 .55rem;font-weight:700;letter-spacing:-.02em}p,ol,address,table{margin:.45rem 0;color:var(--muted)}img,input,button,meter,progress{max-width:100%;width:100%;box-sizing:border-box;border:1px solid #d6d3d1;border-radius:.55rem;background:#fafaf9;padding:.55rem}th,td{padding:.45rem;border-top:1px solid #e7e5e4;text-align:left}


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги автора Горький Максим

[Assistant]
Алексей Максимович Горький

    ЛЕДОХОД

    На реке, против города, семеро плотников спешно чинили ледорез, ободранный за зиму слободскими мещанами на топливо.
Весна запоздала в том году - юный молодец Март смотрел Октябрем;
лишь около полуден - да и то не каждый день - в небе, затканном тучами,
являлось белое - по-зимнему - солнце и ныряло в голубых проталинах между туч, поглядывая на землю неприветливо и косо.
Уже была пятница страстной недели, а капель к ночи намерзала синими сосулями в пол-аршина длиною; лед на реке, оголенной от снега, тоже был синеватый, как зимние облака.
Работали плотники - а в городе печально и призывно пела медь колоколов.
Головы рабочих поднимались вверх, глаза задумчиво тонули в сероватой мгле, обнявшей город, и часто топор,
занесенный для удара, нерешительно, на секунду останавливался в воздухе, точно боясь разрубить ласковый звон.
Там и тут на широкой полосе реки криво торчали сосновые ветви, обозначая дороги, полыньи и трещины во льду; они поднимались вверх, точно руки утопающего, изломанные судорогами.
Томительной скукой веет от реки: пустынная, прикрытая ноздреватой коростой, она лежит безотрадно прямою дорогой во мглистую область, откуда уныло и лениво дышит сырой, холодный ветер.
...
Староста Осип, чистенький и складный мужичок, с правильной серебряной бородкой,
аккуратно завитой в мелкие кольца на розовых щеках и гибкой шее, - всегда и всюду заметный, староста Осип покрикивает:
- Шевелись поживей, курицыны дети! И обращается ко мне, насмешливо внушая:
- Наблюдающий, - ты чего в небе ковыряешь тупым твоим носом? Ты для какого дела приставлен, спросить тебя?
Ты - от подрядчика, от Василь Сергеича? Стало быть - подобат тебе наяривать нас - работай живо, такой-сякой народ!
Вот для какого подвигу ты налажен, а ты - на свое дело моргаешь, дите мое, горький сухостой!
Моргать тебе не положено, ты гляди в оба да покрикивай, коли тебя вроде десятника до нас приспособили.
.. ты - командуй, кукушкино яичко!
Он снова кричит на ребят:
    - Не зевай! Лешие, - надобно сегодня конец делу положить, али нет?
Сам он - первейший лентяй артели.
Превосходно знает свое дело, умеет работать ловко, споро, со вкусом и увлечением, но - не любит утруждать себя и постоянно рассказывает волшебные истории.
Как раз в разгар работы, когда люди вопьются в нее и работают молча, сосредоточенно, вдруг плененные желанием сделать всё ладно и гладко, - Осип заводит журчащим голоском:
- А вот, братцы мои, был случай...
Две-три минуты, люди как будто не слушают его, самозабвенно тешут, строгают, рубят, а мягонький тенорок мечтательно течет и вьется, опутывая, связывая внимание людей.
Голубые ясные глаза Осипа сладко прищурены, он покручивает пальцами курчавую бородку и, чмокая от удовольствия, нижет слово за словом...
- Поймал он этого линя, положил в пещер, идет лесом - думает: "А и будет же уха у меня..." Только вдруг - не знай откуда - кричит голос женской, тонкой: "Елеся-а, Елеся-а..."
Длинный костлявый мордвин Ленька, по прозвищу Народец, - молодой парень с маленькими изумленными глазками, - опустил топор и стоит, открыв рот.
- А из пещера отвечают басищем, густо: "Зде-ся-а!.." И в ту самую минуту крышка с пещера - хлобысь, линь оттедова - прыг и пошел, пошел назад, в омут свой...
Старик-солдат Санявин, угрюмый пьяница, страдающий одышкой и давно чем-то обиженный на всю жизнь, хрипит:
    - Как это он, линь, пошел посуху, ежели он - рыба?
- А говорить рыбе назначено? - ласковенько спрашивает Осип.
Мокей Будырин, мужик серый, с собачьим лицом - скулы и челюсти выдвинуты вперед, а лоб запрокинут,
- человек молчаливый и неприметный, не торопясь, выпускает через нос три любимые свои слова:
- Это совсем верно...
Каждый раз, когда рассказывают что-нибудь чудесное, страшное, грязное или злое, - он негромко, но непоколебимо уверенно отзывается:
    - Это - совсем верно...
И словно трижды бьет меня в грудь жестким тяжелым кулаком.
Работа встала, потому что Яков Боев, косноязычный и кособокий, тоже хочет рассказать что-то рыбье и уже начал, но ему никто не верит, смеются над его измятою речью;
он - божится, ругается, сердито сует долотом в воздух и, захлебываясь злой слюною, кричит, на смех всем:
- Один - чего ни ври - принимают, а как я вам - правду, - ржете, галманы, пострели вас в душу...
Все бросили работу и шумят, размахивая пустыми руками; тогда - Осип снимает шапку, обнажая благообразную серебряную голову, с плешью на темени, и строго кричит:
- Будя, эй! Позвонили, отдохнули, и - ладно!
    - Сам завел, - хрипит солдат, поплевывая на ладони.
    Осип пристает ко мне:
    - Наблюдающий-и...
Мне кажется, что он сбивает людей с работы своими россказнями, имея какую-то цель, но я не понимаю - хочет ли он болтовней прикрыть свою лень или дать людям отдых?
Перед подрядчиком Осип держится льстиво, низкопоклонно, - "ломает дурака" перед ним и каждую субботу умеет выклянчить у него "на чаишко" для артели.
Вообще он человек "артельный", но старики его не любят, считают шутом, бездельником и относятся к нему неуважительно,
да и молодежь, любя слушать его болтовню, смотрит на него несерьезно, с недоверием, плохо скрытым и часто злым.
Мордвин, парень грамотный, с которым я говорю иногда "по душам", однажды, на мой вопрос - что за человек Осип, сказал, усмехаясь: - Не знай... пес его знает... так себе - ничего..,
И, подумав, добавил:
- Михайло, который помер, резкий был мужик, умный, - так он раз лаялся с им, с Осипом-то, да и говорит: "Али, говорит, ты человек?
Работник в тебе подох, а хозяин - не родился, так, говорит, ты и будешь всю жизнь болтаться на углу, как забытый отвес на нитке".
.. Вот это, поди-ка, верно про него...
И еще подумав, мордвин беспокойно договорил:
    - А так он ничего, добрый человек...
У меня глупейшая позиция среди этих людей:
пятнадцатилетний парень, я приставлен подрядчиком - записывать расход материала, следить, чтобы плотники не воровали гвоздей, не таскали в кабак досок.
Гвозди они воруют, нимало не стесняясь моим присутствием, и все усердно показывают мне, что я на работе среди них - человек лишний, неприятный.
И если кому-нибудь представляется случай незаметно задеть меня доскою или иным способом причинить мне маленькую обиду - они это делают очень умело.
Мне с ними неловко, стыдно; я хочу сказать им что-то, что помирило бы их со мною, но не нахожу нужных слов, и меня давит угрюмое чувство моей ненужности.
Каждый раз, когда я записываю в книжку количество взятого материала, - Осип, не торопясь, подходит и спрашивает:
    - Нарисовал? Ну-кось, покажь...
Смотрит на запись прищуря глаза и говорит неопределенно:
    - Мелко пишешь...
Он умеет читать только по печатному, пишет тоже печатными буквами церковного устава - гражданская пропись непонятна ему.
- Это - корытцем-то - какое слово?
    - Добро.
    - Добро-о! Ишь петля какая... А что написано строкой этой?
- Досок вершковых, девятиаршинных, пять.
    - Шесть.
    - Пять.
    - Как же пять? Вот, солдат перерезал одну...
- Это он напрасно, надобности не было...
    - Как же не было? Он половинку в кабак снес...
Спокойно глядя в лицо мне голубыми, как васильки, глазами, с веселой усмешечкою в них, он навивает на палец колечки бороды и неотразимо бесстыдно говорит:
- Рисуй шесть, право! Ты гляди, кукушкино яичко, - мокро, холодно, работенка тяжелая - надобно людям побаловать душеньку, винцом-то ее обогреть?
Ты - не строжись, бога строгостью не подкупишь.
..
Говорит он долго, ласково, кудревато, слова сыплются на меня, точно опилки, я как бы внутренно слепну и молча показываю ему переправленную цифру.
- Ну вот - это верно! И чифра - красивше, вон какой купчихой сидит, пузатенька, добренька...
Я вижу, как победоносно он рассказывает плотникам о своем успехе, знаю, что они все презирают меня за уступчивость,
мое пятнадцатилетнее сердце обиженно плачет, а в голове вертятся скучные, серые мысли:
"Всё это странно и глупо. Почему он уверен, что я снова не переправлю 6 на 5 и не скажу подрядчику, что они пропили доску?"
Однажды они украли два фунта пятивершковых костылей и железные скобы.
- Слушай, - предупредил я Осипа, - я это запишу!
    - Вали! - согласился он, играя седыми бровями. - Что, в сам деле, за баловство? Вали, рисуй их, маминых детей...
И закричал ребятам:
    - Эй, шалыганы, костыли и скобы на штраф вам записаны!.
    Солдат угрюмо спросил:
    - Почто?
- Проштрафились, стало быть, - спокойно пояснил Осип.
Плотники заворчали, косо поглядывая на меня, а у меня не было уверенности, что я сделаю то, чем пригрозил, а если сделаю - так это будет хорошо.
- Уйду от подрядчика, - сказал я Осипу, - ну вас всех к чертям! С вами вором станешь.
Осип подумал, погладил бороду, сел рядом со мною плечом и сказал тихонько:
    - Это - правильно!
    - Что?
- Надо уйти.
Какой ты десятник, какой приказчик?
В должностях этих надобно понимать, что есть имущество, собачий характер надобен тут, чтоб охранять хозяиново, как свою родную шкуру, мамино наследство.
.. А ты для этого дела - молод пес, ты не чувствуешь, чего имущество требует.
Если бы сказать Ва-силь Сергеичу, как ты нам мирволишь, - он бы те в тую самую одну минуту по шее, - вполне решительно!
Потому ты для него - не к доходу, а на расход, человек же должен служить доходно хозяину - понял?
Свернув папиросу, он дал ее мне.
- Покури, легче будет в мозге.
Кабы у тебя, крандаш, не такой совкий и спорный характер был - я бы тебе-тко сказал: иди в монахи!
Ну, - характер у тебя для этого не подходящий, топорный характер, нео-тес ты в душе, ты, буде, и самому игумну не сдашь.
С эдаким характером в карты играть невозможно! А монах - он наподобие галки: чье клюет - не знает, корни дела его не касаются, он зерном сыт, а не корнем.
Всё это я тебе говорю от сердца, как вижу, что человек ты чужой делам нашим - кукушкино яичко в не ее гнезде...
Снял шапку - он это делал всегда, когда хотел сказать что-либо особенно значительное, - поглядел в серое небо и громко, покорно выговорил:
- Дела наши - воровские пред господом, и спасенья нам не буде от него...
    - Это совсем верно, - отозвался Мокей Будырин, ;точно кларнет.
С той поры кудрявый, среброголовый Осип с ясными глазами и сумеречной душою стал мне приятно интересен,
между нами зародилось нечто подобное дружбе, но я видел, что доброе отношение ко мне чем-то смущает его:
при других он на меня не смотрит, васильковые зрачки светлы и пусты, они суетливо бегают, дрожат, и губы человека кривятся лживо, неприятно, когда он говорит мне:
- Эй, поглядывай в оба, оправдывай хлеб, а то вон - солдат гвозди жует, прорва...
А один на один со мною он говорит поучительно и ласково, в глазах его светится-играет умненькая усмешечка, и смотрят они голубыми лучами прямо в мои глаза.
Слова этого человека я слушаю внимательно, как верные, честно взвешенные в душе, хотя иногда он говорит странно.
- Надо быть хорошим человеком, - сказал я однажды.
- А - конешно! - согласился он, но тотчас же, усмехнувшись, спрятал глаза, тихонько говоря: - Однако - как понимать хорошего человека?
Я так думаю, что людям-то наплевать на хорошесть, на праведность твою, ежели она
- не к добру им; нет, ты окажи им внимание, ты всякому сердцу в ласку будь, побалуй людей, потешь...
может, когда-нибудь и тебе это хорошо обернется! Конешно - споров нету - очень приятное дело, будучи хорошим человеком, на свою харю в зеркало глядеть.
- Ну, а людям - я вижу - всё едино как: жулик ты али святой - только до них будь сердечней, до них добрее будь... Вот оно
- что всем надо!..
Я очень внимательно присматриваюсь к людям, мне думается, что каждый человек должен возвести и возводит меня к познанию этой непонятной,
запутанной, обидной жизни, и у меня есть свой беспокойный, неумолкающий вопрос:
"Что такое человечья душа?"
    Мне кажется, что иные души построены, как медные шары: укрепленные неподвижно в груди, они отражают все, что касается их, одной своей точкой,
- отражают неправильно, уродливо и скучно. Есть души плоские, как зеркала,
    - это всё равно как будто нет их,
А в большинстве своем человечьи души кажутся мне бесформенными, как облака, и мутно-пестрыми,
точно лживый камень опал, - они всегда податливо изменяются, сообразно цвету того, что коснется их.
Я не знаю, не могу понять, какова душа благообразного Осипа, - неуловима она умом.
Об этих делах я и думаю, глядя за реку, где город, прилепившийся на горе, поет колоколами всех колоколен, поднятых в небо, как белые трубы любимого мною органа в польском костеле.
Кресты церквей - точно тусклые звезды, плененные сереньким небом, они - скучая - сверкают и дрожат,
как бы стремясь вознестись в чистое небо за серым пологом изодранных ветром облаков;
а облака бегут и стирают тенями пестрые краски города, - каждый раз, когда из глубоких голубых ям, между ними, упадут на город лучи солнца,
обольют его веселыми красками, они тотчас, закрыв солнце, побегут быстрей, сырые тени их становятся тяжелее, и всё потускнеет, лишь минуту подразнив радостью.
Дома города - точно груды грязного снега, земля под ними черная, голая, и деревья садов - как бугры земли,
тусклый блеск стекол в серых стенах зданий напоминает о зиме, и надо всем вокруг тихо стелется разымчивая грусть бледной северной весны.
Мишук Дятлов, молодой белобрысый парень, с заячьей губою, широкий, нескладный, пробует запеть:
    Она пришла к нему поутру,
    А он скончалси в тую ночь...
- Эй, ты, курвин сын! - кричит на него солдат. - Али забыл, какой седни день?
    Боев тоже сердится - грозит Дятлову кулаком и свистит:
    - С-собачья душа!
" Народ у нас лесной, долголетний, жилистой, - говорит Осип Будырину, сидя верхом на вершине ледореза и прищуренным глазом измеряя откос. - Выпусти конец бруса на вершок левее - так!.
.
А ежели просто сказать - дикой народ! Однова - едет алхирей, они - к нему, обкружили, пали на коленки, плачутся: заговори-де нам, преосвещенное владыко, волков, одолели нас волки!


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «geometric noise pattern».

[Assistant]
:root{--bg:#f5f5f4;--fg:#1c1917;--card:#fffbf7;--acc:#334155;--muted:#78716c}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.65 system-ui,sans-serif;background-image:radial-gradient(circle at 1px 1px,#0001 1px,transparent 0);background-size:14px 14px}
body>*{max-width:52rem;margin:auto;padding:1rem 1.1rem}
header,main>*,article,section,form,table,details{background:var(--card);border:1px solid #d6d3d1;box-shadow:0 1px 2px #0000000a}
h1,h2,h3,th,strong{margin:.1rem 0 .55rem;font-weight:700;line-height:1.2;letter-spacing:-.02em}p,ol,blockquote,table,form,details,nav{margin:.55rem 0}small,abbr,data,time,code,var,samp,kbd,cite,mark{color:var(--muted)}code,kbd,samp{font:600 .92em ui-monospace,monospace;background:#e7e5e4;padding:.08rem .28rem;border:1px solid #d6d3d1}
a,button,input,summary{transition:.2s ease-out}a{color:var(--acc);text-decoration:none}a:hover,a:focus{text-decoration:underline}nav a,button{display:inline-block;padding:.5rem .8rem;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.35rem}button{background:var(--fg);color:#fff}button:hover{filter:brightness(1.06)}input{border:1px solid #d6d3d1;padding:.45rem .55rem;border-radius:.3rem;background:#fff;color:inherit}