[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай текс похожий на текст автора Карамзин Н

[Assistant]
Н. М. Карамзин

    История государства Российского. Том 8

    Глава I ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ И ЦАРЬ ИОАНН IV ВАСИЛЬЕВИЧ. ГОДЫ 1533-1538
Беспокойство Россиян о малолетстве Иоанна. Состав Государственной Думы. Главные Вельможи, Глинский и Телепнев.
Присяга Иоанну. Заключение Князя Юрия Иоанновича. Общий страх. Измена Кн. Симеона Бельского и Лятцкого.
Заключение и смерть Михаила Глинского. Смерть Князя Юрия. Бегство, умысел и заключение Кн. Андрея Иоанновича. Дела внешние.
Перемирие с Швецию и с Ливониею. Молдавия. Посланник Турецкий. Астрахань. Дела Ногайские. Посольство к Карлу V.
Присяга Казанцев. Гордый ответ Сигизмундов. Нападение Крымцев. Война с Литвою. Ислам господствует в Тавриде.
Строение крепостей в Литве. Набег Крымцев. Литовцы берут Гомель и Стародуб. Мятеж Казани. Шиг-Алей в милости. Война с Казанью.
Победа над Литвою. Крепости на Литовской границе. Перемирие с Литвою. Дела Крымские. Смерть Ислама. Угрозы Саип-Гирея.
Строение Китая-города и новых крепостей. Перемена в цене монеты. Общая нелюбовь к Елене. Кончина Правительницы.
[1533 г.]Не только искренняя любовь к Василию производила общее сетование о безвременной кончине его; но и страх, что будет с Государством? волновал души.
Никогда Россия не имела столь малолетнего Властителя;
никогда - если исключим древнюю, почти баснословную Ольгу - не видала своего кормила государственного в руках юной жены и чужеземки, Литовского ненавистного рода.
На троне не бывает предателей: опасались Елениной неопытности, естественных слабостей, пристрастия к Глинским, коих имя напоминало измену.
Хотя лесть придворная славила добродетели Великой Княгини, ее боголюбие, милость, справедливость, мужество сердца,
проницание ума и явное сходство с бессмертною супругою Игоря, но благоразумные уже и тогда умели отличать язык Двора и лести от языка истины:
знали, что добродетель Царская, трудная и для мужа с крепкими мышцами, еще гораздо труднее для юной, нежной, чувствительной жены, более подверженной действию слепых, пылких страстей.
Елена опиралась на Думу Боярскую: там заседали опытные советники трона;
но Совет без Государя есть как тело без главы: кому управлять его движением, сравнивать и решить мнения, обуздывать самолюбие лиц пользою общею?
Братья Государевы и двадцать Бояр знаменитых составляли сию Верховную Думу:
Князья Бельские, Шуйские, Оболенские, Одоевские, Горбатый, Пеньков, Кубенский, Барбашин, Микулинский, Ростовский, Бутурлин, Воронцов, Захарьин, Морозовы;
но некоторые из них, будучи областными Наместниками, жили в других городах и не присутствовали в оной.
Два человека казались важнее всех иных по их особенному влиянию на ум правительницы:
старец Михаил Глинский, ее дядя, честолюбивый, смелый, самим Василием назначенный быть ей главным советником,
и Конюший Боярин, Князь Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский, юный летами и подозреваемый в сердечной связи с Еленою.
Полагали, что сии два Вельможи, в согласии между собою, будут законодателями Думы, которая решила дела внешние именем Иоанна, а дела внутренние именем Великого Князя и его матери.
Первым действием нового правления было торжественное собрание Духовенства, Вельмож и народа в храме Успенском,
где Митрополит благословил державного младенца властвовать над Россиею и давать отчет единому Богу.
Вельможи поднесли Иоанну дары, послали чиновников во все пределы Государства известить граждан о кончине Василия и клятвенным обетом утвердить их в верности к Иоанну.
Едва минула неделя в страхе и надежде, вселяемых в умы государственными переменами, когда столица была поражена несчастною судьбою Князя Юрия Иоанновича Дмитровского,
старшего дяди Государева, или оклеветанного, или действительно уличенного в тайных видах беззаконного властолюбия:
ибо сказания Летописцев несогласны.
Пишут, что Князь Андрей Шуйский, сидев прежде в темнице за побег от Государя в Дмитров, был милостиво освобожден вдовствующею Великою Княгинею, но вздумал изменить ей,
возвести Юрия на престол и в сем намерении открылся Князю Борису Горбатому, усердному Вельможе, который с гневом изобразил ему всю гнусность такой измены.
Шуйский увидел свою неосторожность и, боясь доноса, решился прибегнуть к бесстыдной лжи:
объявил Елене, что Юрий тайно подговаривает к себе знатных чиновников, его самого и Князя Бориса, готового немедленно уехать в Дмитров.
Князь Борис доказал клевету и замысл Шуйского возмутить спокойствие Государства: первому изъявили благодарность, а второго посадили в башню.
Но Бояре, излишне осторожные, представили Великой Княгине, что если она хочет мирно царствовать с сыном,
то должна заключить и Юрия, властолюбивого, приветливого, любимого многими людьми и весьма опасного для Государя-младенца.
Елена, непрестанно оплакивая супруга, сказала им: "Вы видите мою горесть: делайте, что надобно для пользы Государства".
Между тем некоторые из верных слуг Юриевых, сведав о намерении Бояр Московских; убеждали Князя своего, совершенно невинного и спокойного, удалиться в Дмитров.
"Там, - говорили они, - никто не посмеет косо взглянуть на тебя; а здесь не минуешь беды".
Юрий с твердостию ответствовал: "Я приехал в Москву закрыть глаза Государю брату и клялся в верности к моему племяннику;
не преступлю целования крестного и готов умереть в своей правде".
Но другое предание обвиняет Юрия, оправдывая Боярскую Думу. Уверяют, что он дйствительно чрез Дьяка своего, Тишкова, подговаривал Князя Андрея Шуйского вступить к нему в службу.
"Где же совесть? - сказал Шуйский: - вчера Князь ваш целовал крест Государю, Иоанну, а ныне манит к себе его слуг".
Дьяк изъяснял, что сия клятва была невольная и беззаконная; что Бояре, взяв ее с Юрия, сами не дали ему никакой, вопреки уставу о присягах взаимных.
Шуйский известил о том Князя Бориса Горбатого, Князь Борис Думу, а Дума Елену, которая велела Боярам действовать согласно с их обязанностию.
Заметим, что первое сказание вероятнее: ибо Князь Андрей Шуйский во все правление Елены сидел в темнице.
Как бы то ни было, 11 декабря взяли Юрия, вместе со всеми его Боярами, под стражу и заключили в той самой палате, где кончил жизнь юный великий Князь Димитрий.
Предзнаменование бедственное! ему надлежало исполниться.
[1534-1538 гг.] Такое начало правления свидетельствовало грозную его решительность.
Жалели о несчастном Юрии;
боялись тиранства:
а как Иоанн был единственно именем Государь и самая правительница действовала по внушениям Совета,
то Россия видела себя под жезлом возникающей олигархии, которой мучительство есть самое опасное и самое несносное.
Легче укрыться от одного, нежели от двадцати гонителей.
Самодержец гневный уподобляется раздраженному Божеству, пред коим надобно только смиряться;
но многочисленные тираны нс имеют сей выгоды в глазах народа: он видит в них людей ему подобных и тем более ненавидит злоупотребление власти.
Говорили, что Бояре хотели погубить Юрия, в надежде своевольствовать, ко вреду отечества;
что другие родственники Государевы должны ожидать такой же участи - и сии мысли, естественным образом представляясь уму,
сильно действовали не только на Юриева меньшого брата Андрея, но и на их племянников, Князей Бельских, столь ласково порученных Василием Боярам в последние минуты его жизни.
Князь Симеон Феодорович Бельский и знатный Окольничий Иван Лятцкий, родом из Пруссии, муж опытный в делах воинских, готовили полки в Серпухове на случай войны с Литвою:
недовольные Правительством, они сказали себе, что Россия не есть их отечество, тайно снеслися с Королем Сигизмундом и бежали в Литву.
Сия неожидаемая измена удивила Двор, и новые жестокости были ее следствием.
Князь Иван Бельский, главный из Воевод и член Верховного Совета, находился тогда в Коломне, учреждая стан для войска:
его и Князя Воротынского с юными сыновьями взяли, оковали цепями, заточили как единомышленников Симеоновых и Лятцкого, без улики, по крайней мере без суда торжественного;
но старшего из Бельских, Князя Димитрия, также Думного Боярина, оставили в покое как невинного.
- Дотоле считали Михаила Глинского душою и вождем Совета: с изумлением узнали, что он не мог ни губить других, ни спасти самого себя.
Сей человек имел великодушие и бедственным концом своим оправдал доверенность к нему Василиеву.
С прискорбием видя нескромную слабость Елены к Князю Ивану Телепневу-Оболенскому, который, владея сердцем ее, хотел управлять и Думою и Государством, Михаил, как пишут,
смело и твердо говорил племяннице о стыде разврата, всегда гнусного, еще гнуснейшего на троне, где народ ищет добродетели, оправдывающей власть Самодержавную.
Его не слушали, возненавидели и погубили.
Телепнев предложил:
Елена согласилась, и Глинский, обвиняемый в мнимом, нелепом замысле овладеть Государством, вместе с ближним Боярином и другом Василиевым,
Михаилом Семеновичем Воронцовым, без сомнения также добродетельным, был лишен вольности, а скоро и жизни в той самой темнице, где он сидел прежде:
муж, знаменитый в Европе умом и пылкими страстями, счастием и бедствием, Вельможа и предатель двух Государств,
помилованный Василием для Елны и замученный Еленою, достойный гибели изменника, достойный и славы великодушного страдальца в одной и той же темнице!
Глинского схоронили без всякой чести в церкви Св.
Никиты за Неглинною; но одумались, вынули из земли и отвезли в монастырь Троицкий, изготовив там пристойнейшую могилу для Государева деда;
но Воронцов, только удаленный от двора, пережил своих гонителей, Елену и Князя Ивана Телеппева: быв Наместником Новогородским, он умер уже в 1539 году с достоинством Думного Боярина.
Еще младший дядя Государев, Князь Андрей Иоаннович, будучи слабого характера и не имея никаких свойств блестящих,
пользовался наружными знаками уважения при Дворе и в совете Бояр, которые в сношениях с иными Державами давали ему имя первого попечителя государственного;
но в самом деле он нимало не участвовал в правлении;
оплакивал судьбу брата, трепетал за себя и колебался в нерешимости: то хотел милостей от двора, то являл себя нескромным его хулителем, следуя внушениям своих любимцев.
Через шесть недель по кончине Великого Князя, находясь еще в Москве, он смиренно бил челом Елене о прибавлении новых областей к его Уделу:
ему отказали, но, согласно с древним обычаем, дали, в память усопшего, множество драгоценных сосудов, шуб, коней с богатыми седлами.
Андрей уехал в Старицу, жалуясь на Правительницу.
Вестовщики и наушники не дремали: одни сказывали сему Князю, что для него уже готовят темницу; другие доносили Елене, что Андрей злословит ее.
Были разные объяснения, для коих Боярин, Князь Иван Шуйский, ездил в Старицу и сам Андрей в Москву:
уверяли друг друга в любви и с обеих сторон не верили словам, хотя Митрополит ручался за истину оных.
Елена желала знать, кто ссорит ее с деверем? Он не именовал никого, ответствуя: "Мне самому так казалось!" Расстались ласково, но без искреннего примирения.
В сие время - 26 Августа 1536 года - Князь Юрий Иоаннович умер в темнице от голода, как пишут. Андрей был в ужасе.
Правительница звала его в Москву на совет о делах внешней политики: он сказался больным и требовал врача.
Известный лекарь Феофил не нашел в нем никакой важной болезни. Елену тайно известили, что Андрей не смеет ехать в столицу и думает бежать.
Между тем сей несчастный писал к ней: "В болезни и тоске я отбыл ума и мысли. Согрей во мне сердце милостию.
Неужели велит Государь влачить меня отсюда на носилках?
" Елена послала Крутицкого Владыку Досифея вывести его из неосновательного страха или, в случае злого намерения, объявить ему клятву церковную.
Тогда же Боярин Андреев, отправленный им в Москву, был задержан на пути, и Князья Оболенские, Никита Хромый с конюшим Телепневым,
предводительствуя многочисленною дружиною, вступили в Волок, чтобы гнаться за беглецом, если Досифеевы увещания останутся бесполезными.
Андрею сказали, что Оболенские идут схватить его; он немедленно выехал из Старицы с женою и с юным сыном;
остановился в шестидесяти верстах, думал и решился - быть преступником: собрать войско, овладеть Новымгородом и всею Россиею, буде возможно;
послал грамоты к областным Детям Боярским и писал к ним: "Великий Князь младенец; вы служите только Боярам.
Идите ко мне: я готов вас жаловать". Многие из них действительно явились к нему с усердием; другие представили мятежные грамоты в Государственную Думу.
Надлежало взять сильные меры:
Князь Никита Оболенский спешил защитить Новгород, а Князь Иван Телепнев шел с дружиною вслед за Андреем, который, оставив большую дорогу, поворотил влево к Старой Русе.
Князь Иван настиг его в Тюхоли; устроил воинов, распустил знамя и хотел начать битву.
Андрей также вывел свою дружину, обнажив меч; но колебался и вступил в переговоры, требуя клятвы от Телепнева, что Государь и Елена не будут ему мстить.
Телепнев дал сию клятву и вместе с ним приехал в Москву, где Великая Княгиня, по словам Летописца, изъявила гнев своему любимцу,
который будто бы сам собою, без ведома Государева, уверил мятежника в безопасности, и велела Андрея оковать, заключить в тесной палате;
к Княгине его и сыну приставили стражу;
Бояр его, советников, верных слуг пытали, несмотря на их знатный Княжеский сан: некоторые умерли в муках, иные в темницах;
а Детей Боярских, взявших сторону Андрееву, числом тридцать, повесили как изменников на дороге Новогородской, в большом расстоянии один от другого.
- Андрей имел участь брата: умер насильственною смертию чрез шесть месяцев и, подобно ему, был с честию погребен в церкви Архангела Михаила.
Он, конечно, заслуживал наказание, ибо действительно замышлял бунт;
но казни тайные всегда доказывают малодушную злобу, всегда беззаконны, и притворный гнев Елены на Князя Телепнева не мог оправдать вероломства.
Таким образом в четыре года Еленина правления именем юного Великого Князя умертвили двух единоутробных братьев его отца и дядю матери, брата внучатного ввергнули в темницу,
обесчестили множество знатных родов торговою казнию Андреевых Бояр, между коими находились Князья Оболенские, Пронский, Хованский, Палецкий.


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Достоевский Ф

[Assistant]
Воротнички его довольно толстой рубашки были очень чисты. Манеры мальчика были просты и вежливы. В усталом лице его было много благородного, искреннего выражения.
- Извините меня, что я вас беспокою, - сказал он. - Будьте так добры, дайте мне, пожалуйста, что-нибудь... - Проговорив это, он слегка покраснел.
Я отступил на шаг от удивления. Так странною показалась мне его просьба.
    - Но кто же вы? - проговорил я в недоумении, - и как это вы... просите. Я, право, не ожидал.
- Меня утром послали папенька и маменька к нашим родным на Петербургскую сторону. Они думали, что я там могу обедать.
Но там... я не мог обедать, долго ждал и теперь иду домой; я очень устал, и мне очень хочется есть...
- А где вы живете?
- У Смольного монастыря... Дайте мне шесть копеек, вот тут в лавочке есть пироги, я в окошко видел; эти пироги по шести копеек, я куплю пирог и отдохну в лавочке, а там опять пойду...
К счастью, у меня в кармане был четвертак, и я отдал его бедному мальчику.
    - Скажите, кто же ваши родители? - спросил я.
- Папенька сперва служил, - отвечал мальчик, - и я ходил в гимназию. Нас четверо, сестер и братьев.
А как папенька нынешнего года потерял место, я уж и не хожу в гимназию; жалованья нет, и мы теперь... очень бедны...
Вся история в нескольких словах.
    Очень бедны, очень бедны!
Бедность, конечно, факт... ну, положим так - исключительный, спорить не будем.
Ведь есть же и богатые, и достаточные люди; у них есть дети, милые, умные, воспитанные; им покупают зуавов, и зуавы, может быть, не помешают им быть очень хорошими людьми со временем.
.. Ведь у нас чрезвычайно все это странно; по неизвестному какому-то закону делается, а должен же быть закон; ведь по законам же действует природа и живет человек.
А между тем все-таки странно. Из мужицкой семьи выходит вдруг поэт, да еще какой; из специального заведения - мыслитель! И потому я покоен за встреченного мною мальчика.
Он не пропадет; жаль, конечно, его отца, но он как-нибудь приютится, найдет себе место, обойдется.
Вероятно, он уже человек законченный.
К тому же ведь и не без маленьких же несчастий на земле; да и не он один, не так ли?
Но все-таки невыносимо, когда - ну хоть невольно - подумаешь, сколько грустного цинизма, сколько тяжелых впечатлений вынесет этот мальчик из своего детства.
И не отразится ли этот цинизм в его нравственном развитии? А если отразится, то чем?
отвращением ли к этому цинизму или одним из тех примирений, которые губят душу навеки? Этот уже мальчик учился, он уже многое понимает; он краснеет и стыдится.
Он честен и уже мыслил, потому что несчастие учит мыслить, да иногда и слишком рано.
Что? как же отзовется ему потом его случайное нищенство?
Будет ли он вспоминать этот день с отвращением и содроганием или обратится в дармоеда в отставке, в форменном пальто и с отвратительно благородной наружностью? Но.
.. успокоимся; к чему совершенно бесполезные вопросы? Бедность всегда исключение; все живут и живут кое-как.
Общество не может быть все богато; общество не может быть без случайных несчастий.
Не правда ли? Я вам даже могу рассказать одну повесть чрезвычайно оригинальной и даже очень грациозной бедности.
Но эту повесть я оставлю к концу моего фельетона.
Прибавлю только, что если б все были - ну хоть только богаты, то было бы крайне однообразно, к тому же бедность развивает человека, учит его иногда добродетели...
не правда ли? Если б на свете везде пахло духами, то мы бы и не ценили запаха духов.
О Кузьма Прутков, прими сей афоризм в число знаменитых фраз, изреченных твоею мудростию! Но не о Кузьме Пруткове я намерен теперь говорить.
Я хочу сказать два слова о нашем Новом Поэте именно по поводу бедности. Он описывает в своем последнем фельетоне безумную петербургскую роскошь и...
бедность - не в Петербурге, но на Петербургской стороне, близ Смольного монастыря и вообще на оконечностях, что, как известно, уже не Петербург.
Но упоминая о бедности, он извещает, что дороговизна петербургской жизни начинает возбуждать некоторые заботы в петербургцах,
в людях благонамеренных и вообще в тех гражданах Петербурга, которые в состоянии что-нибудь сделать.
Он приводит, например, слух об учреждении Комитета народного здравия, в котором, за исключением докторов, будут заседать представители городских сословий, фабриканты и ремесленники.
Конечно, этот комитет что-нибудь скажет и будет действовать наиполезнейшим образом, да и вообще это прекрасная мысль. Мы любим комитеты и уважаем их.
Посмотрите на Комитет литературного фонда:
как много он сделал для пользы литераторов, с какой необыкновенной быстротой приумножает свой капитал, как деятельны все его члены, как заметна для всех их деятельность!
Вот уже новый год, а уже было одно публичное чтение в пользу нуждающихся литераторов и ученых.
Уже составилось, успело состояться.
А ведь чтения - важная вещь. Чтения - один из главнейших доходов Литературного фонда.
Сколько принесли они прошлого года денег!
Кроме Комитета для народного здравия была еще речь одного инженера, г-на Васильева, о которой тоже упоминает Новый Поэт и которая, впрочем, появилась особой брошюрой.
Г-н Васильев излагает свой взгляд на современное состояние вопроса об улучшении Петербурга и обращает тоже внимание и на дороговизну петербургской жизни.
Да, на это можно обратить внимание; это даже стоит того.
Говорят, что в Петербурге нельзя теперь тратить меньше полуторы тысячи рублей серебром, а меньше тысячи для семейного человека почти уже бедность.
Где же взять тысячу рублей?
Конечно, если б я был Иваном Александровичем Гончаровым, я бы написал каких-нибудь полтора печатных листика, так,
чего-нибудь вроде отрывка (каждая крупица высокоталантливого человека драгоценна), - и вот уж у меня и тысяча серебром.
Но ведь не все же Иваны Александровичи Гончаровы! Наконец, Новый Поэт упоминает и об мыслях г-на Лаврова в Пассаже...
Ах, извините! это уже не для улучшения Петербурга. Это так, для философии.
Что ж? и философия может ведь послужить к улучшению. Она украшает ум, дает ему разные мысли, ну и прочее, и все остальное.
Я вообще ужасно люблю, когда Новый Поэт говорит, например, о философии, об искусстве...
и вообще про добродетель. Правда, его слова об искусстве, по поводу мыслей г-на Лаврова, немного.
.
.
как бы это сказать - ну, хоть немного удивят г-на Лаврова, тем более что Новый Поэт обращается к нему с вопросом: как он об его словах думает?
Но ведь нельзя же человеку знать все, всю подноготную; судить обо всем одинаково удовлетворительно; ведь иногда и ошибается человек.
Повторяю: не будь разнообразия, было бы очень скучно.
Почему ж лишить этого разнообразия и Нового Поэта?
Напротив, ему именно надо пожелать некоторого разнообразия, хотя мы все-таки читаем его с величайшим удовольствием, даже и в теперешнем виде, и,
получая "Современник" - единственный русский журнал, в котором все статьи можно читать с любопытством, - мы всегда разрезываем прежде всего Нового Поэта и г-на -бова.
В спорах голосисты,
    Смелы невпопад,
    Эти публицисты
    Скоро замолчат.
    Будут жить для целей
    Мелкой суеты, -
    И опять камелий
    Станешь петь нам ты.
Не соглашаюсь! Совершенно не соглашаюсь! Это стихотворение как-то случайно попалось ко мне, и я нечаянно его затвердил; но - не соглашаюсь! Конечно, всякий может иметь свои мнения.
Можно не соглашаться с г-ном -бовым, но, мне кажется, я бы умер со скуки за его статьей,
если б он хоть насколько-нибудь изменил характер своих указов, отдаваемых им по русской литературе:
Есть наслаждение и в дикости лесов,
    В статьях Дудышкина есть чары,
    И поучительны от прозы до стихов
    Литературные базары,
Есть упоение в софизмах Гымалэ,
    Есть перлы в омуте журналов,
    Мил Войскобойников, сбирающий во мгле
Большую серию скандалов.
    Я это все люблю, но ты, о критик -бов,
    Для сердца ты всего дороже!
    Не мысля, я скажу - ты выше всех умов,
    Подумая - скажу я то же.
Ты можешь критикой воз несть иль погубить,
    Тобою горд журнальный лагерь,
    И равный силами с тобой лишь может быть
    Один Конрад Лилиеншвагер.
Но, кроме г-на -бова я люблю и Нового Поэта, даже больше, чем г-на -бова. Меня всегда возмущало, что его считают родоначальником литературных скандалов.
Не верю и не хочу верить. Имя его в литературе до сих пор безукоризненно и честно.
Еще давно, чуть не в детстве моем я начал читать Нового Поэта. Я всегда любил воображать наружность поэтов и прозаиков, которые произвели на меня впечатление.
Но, странное дело, я никак не мог добиться увидеть портрет Нового Поэта.
Я отыскивал его между портретами г-на Краевского, г-на Старчевского, вообще между портретами всех русских деятелей слова и мысли,
изданных г-ном Мюнстером и которых уже издано теперь, может быть, до ста лиц, и никак не мог отыскать в их числе Нового Поэта.
Но довольно о Новом Поэте. Меня еще, пожалуй, обвинят в пристрастии.
Я ведь заговорил о нем, собственно, по поводу одной оды, будто бы написанной петербургскими камелиями; чего не сочинят праздные люди! Вот эта ода:
ОДА ПЕТЕРБУРГСКИХ КАМЕЛИЙ НОВОМУ ПОЭТУ
    Золото, роскошь, уборы алмазные
    Вкруг рассыпаются нас,
Ездим мы в оперы - пышные, праздные,
    Всем богачам напоказ.
    Жемчуг, кораллы, с нарядами редкими,
    Лошади, упряжь карет -
Все это дал нам своими "Заметками"
    Новый Поэт.
    Все мы - Шарлотты, Армансы, Амелии -
    Прежде не знали тех благ;
Было в презрении имя камелии,
    Мы утопали в долгах;
    Вдруг улыбнулось нам счастье алмазами,
Принял с восторгом нас свет,
    Лишь о камелиях вышел с рассказами
    Новый Поэт.
    Стал рисовать он с особой любовию
Невских гетер идеал.
    Вспрянули старцы с вскипевшею кровию,
    Круг молодежи восстал.
    Золото в грудах снесли наши пленники,
Бедности минул и след.
    Как подносил нам венок в "Современнике"
    Новый Поэт.
    Пусть враг прогресса, развития женского,
Дерзкий аскет нас клянет -
    Новый Поэт от хулы Аскоченского
    Юных камелий спасет.
Пусть публицист занят делом Италии,
    -бов порицает весь свет, -
    Вновь воспоет наши плечи и талии
    Новый Поэт.
    Ты, увлечен благородною целию,
    Наш воспевал идеал,
И на пирах за то каждой камелией
    Пит твой заздравный бокал.
    Если ж стезю твою литературную
Кончишь ты в старости лет, -
    Все мы почтим тебя мраморной урною,
    Новый Поэт.
Шутка, милая шалость! но совершенно неправдоподобная; во-первых, ни одна из камелий не станет сочинять стихи.
Вообще все подобные произведения грешат своею неправдоподобностию, хотя тем самым становятся безобидны.
Так, например, известная эпиграмма в прозе на г-на Краевского, помещенная в прошлогодней "Искре",
если припомните, читатель, упоминала еще о г-не Перейре, г-не Дудышкине и сенсимонистах.
Совершенно неправдоподобная эпиграмма!
Кстати, о г-не Краевском:
в одном из прошлогодних объявлений об издании "Отечественных записок" в шестьдесят первом году сказано, что отделом критики будут заведовать с будущего года г-да Дудышкин и Краевский.
Это объявление произвело некоторый говор, как и известная статья в "Отечественных записках" - "Литература скандалов";
меня даже просили уведомить публику, что объявление о будущих критиках г-на Краевского должно считать самым важным и самым назойливым литературным скандалом за весь прошлый год.
По-моему, это уже слишком сильно. Не так ли? Почему же г-ну Краевскому не написать хорошей критики? Он редактор "Энциклопедического лексикона".
Он уже слишком двадцать лет издает журнал. Если он до сих пор не написал, то еще нельзя сказать, что он не напишет.
А впрочем, мне кажется, что известие о будущей критической деятельности г-на Краевского не совсем справедливо.
Спешу оговориться: может быть, я ошибаюсь и, во всяком случае, с нетерпением буду ждать выхода номера "Отечественных записок" с статьей почтенного редактора.
Но мне все-таки кажется, что г-ну Краевскому теперь не до русской литературы; у него и без того много дела.
Кроме серьезного дела, у него на плечах сорок будущих томов "Энциклопедического лексикона".
Кроме "Энциклопедического лексикона", нужно поднять "Отечественные записки", сделать их поживее, посовременнее, расшевелить заснувший журнал, не то, пожалуй, не будет подписчиков.
.. Не до литературы ему теперь!
Но несмотря на то, что ему теперь не до литературы, я, чтоб окончить о г-не Краевском, все-таки скажу,
что считаю его лицом весьма полезным русской литературе, и говорю это совершенно серьезно.
Если он и не писал почти ничего в продолжение всей своей литературной деятельности, то умел зато издавать журнал.
Теперь это сделалось легче, но прежде было даже и очень нелегко.
Журналы получили теперь у нас высокообщественное значение, и г-н Краевский, как издатель журнала, действительно, много тому способствовал.
Он взглянул, между прочим, на журнал с коммерческой точки зрения (как и следовало сделать во времена г-на Краевского);
в этом чувствовалась настоятельная потребность, и, положительно можно сказать,
он первый придал издательскому делу серьезную деловитость коммерческого предприятия и необыкновенную аккуратность.
Укажут на "Библиотеку для чтения", скажут, что она явилась прежде "Отечественных записок" и издавалась тоже с аккуратностию, неслыханною до того в русской журналистике.
Сознаюсь, что первый шаг важнее всего, но зато и второй шаг имеет, может быть, совсем не меньшее значение.
Успех первого шага объясняют иногда случайными обстоятельствами, но успех второго шага окончательно оправдывает дело.
Он доказывает всем не только возможность, но и устойчивость, но и зрелость дела.
Аккуратностию и точностию своего издания г-н Краевский приучил публику верить в стойкость литературных предприятий, и эта уверенность ободрила публику и размножила подписчиков.
Если г-н Краевский мало сделал как литератор, то сделал довольно как общественный деятель.
Ему, как аккуратнейшему из издателей, и поручили теперь издание "Энциклопедического лексикона".


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «polished AI».


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «moonlit calm».

[Assistant]
:root{--bg:#090f1a;--fg:#e6edf7;--card:#131c2b;--acc:#7dd3fc;--muted:#94a3b8}
body{background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.6 ui-sans-serif,sans-serif;max-width:52rem;margin:auto;padding:1rem}
header,section,article,fieldset,table,details{background:color-mix(in srgb,var(--card) 88%,transparent);border:1px solid #2a3648;border-radius:1rem;padding:1rem;margin:.9rem 0}
h1,h2,h3,legend,strong{font-weight:600}small,mark,abbr,data,time,cite,q,p,li,td,th{color:var(--muted)}code,kbd,samp,var{font-family:ui-monospace,monospace;color:#c7d2fe}
nav,a,button{display:inline-block}a,button,summary{color:var(--fg);text-decoration:none;border-radius:999px;transition:.2s ease}nav a,button{background:#182235;border:1px solid #314056;padding:.45rem .75rem;margin:.2rem .35rem .2rem 0}a:hover,button:hover,summary:hover,a:focus-visible,button:focus-visible,input:focus-visible{color:var(--acc);outline:0;border-color:var(--acc)}
input,button,progress,table{width:100%}input,button{background:#0f1726;color:var(--fg);border:1px solid #314056;border-radius:.8rem;padding:.55rem .7rem;margin:.35rem 0}progress,table{margin-top:.5rem}th,td{padding:.45rem;text-align:left;border-bottom:1px solid #233046}


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Напиши текс похожий на текст автора Толстой Л

[Assistant]
Рамбаля окружили, подняли двое на руки, перехватившись ими, и понесли в избу. Рамбаль обнял шеи солдат и, когда его понесли, жалобно заговорил:
-- Oh, nies braves, oh, mes bons, mes bons amis! Voila des hommes! oh, mes braves, mes bons amis! [5] -- и, как ребенок, головой склонился на плечо одному солдату.
Между тем Морель сидел на лучшем месте, окруженный солдатами.
Морель, маленький коренастый француз, с воспаленными, слезившимися глазами, обвязанный по-бабьи платком сверх фуражки, был одет в женскую шубенку.
Он, видимо, захмелев, обнявши рукой солдата, сидевшего подле него, пел хриплым, перерывающимся голосом французскую песню. Солдаты держались за бока, глядя на него.
-- Ну-ка, ну-ка, научи, как? Я живо перейму. Как?.. -- говорил шутник-песенник, которого обнимал Морель.
    Vive Henri Quatre,
    Vive ce roi vaillanti [6] --
пропел Морель, подмигивая глазом.
    Сe diable a quatre...

    -- Виварика! Виф серувару! сидябляка... -- повторил солдат, взмахнув рукой и действительно уловив напев.
-- Вишь, ловко! Го-го-го-го-го!.. -- поднялся с разных сторон грубый, радостный хохот. Морель, сморщившись, смеялся тоже.
    -- Ну, валяй еще, еще!
Qui eut le triple talent,
    De boire, de battre,
    Et d'etre un vert galant... [7]

    -- A ведь тоже складно. Ну, ну, Залетаев!..
-- Кю... -- с усилием выговорил Залетаев. -- Кью-ю-ю... -- вытянул он, старательно оттопырив губы, -- летриптала, де бу де ба и детравагала, -- пропел он.
-- Ай, важно! Вот так хранцуз! ой... го-го-го-го! -- Что ж, еще есть хочешь?
    -- Дай ему каши-то; ведь не скоро наестся с голоду-то.
Опять ему дали каши; и Морель, посмеиваясь, принялся за третий котелок. Радостные улыбки стояли на всех лицах молодых солдат, смотревших на Мореля.
Старые солдаты, считавшие неприличным заниматься такими пустяками, лежали с другой стороны костра, но изредка, приподнимаясь на локте, с улыбкой взглядывали на Мореля.
-- Тоже люди, -- сказал один из них, уворачиваясь в шинель. -- И полынь на своем кореню растет.
    -- Оо! Господи, господи! Как звездно, страсть! К морозу... -- И все затихло.
Звезды, как будто зная, что теперь никто не увидит их, разыгрались в черном небе.
То вспыхивая, то потухая, то вздрагивая, они хлопотливо о чем-то радостном, но таинственном перешептывались между собой.
Х
Войска французские равномерно таяли в математически правильной прогрессии.
И тот переход через Березину, про который так много было писано, была только одна из промежуточных ступеней уничтожения французской армии, а вовсе не решительный эпизод кампании.
Ежели про Березину так много писали и пишут, то со стороны французов это произошло только потому, что на Березинском прорванном мосту бедствия,
претерпеваемые французской армией прежде равномерно, здесь вдруг сгруппировались в один момент и в одно трагическое зрелище, которое у всех осталось в памяти.
Со стороны же русских так много говорили и писали про Березину только потому, что вдали от театра войны,
в Петербурге, был составлен план (Пфулем же) поимки в стратегическую западню Наполеона на реке Березине.
Все уверились, что все будет на деле точно так, как в плане, и потому настаивали на том, что именно Березинская переправа погубила французов.
В сущности же, результаты Березинской переправы были гораздо менее гибельны для французов потерей орудий и пленных, чем Красное, как то показывают цифры.
Единственное значение Березинской переправы заключается в том,
что эта переправа очевидно и несомненно доказала ложность всех планов отрезыванья и справедливость единственно возможного,
требуемого и Кутузовым и всеми войсками (массой) образа действий, -- только следования за неприятелем.
Толпа французов бежала с постоянно усиливающейся силой быстроты, со всею энергией, направленной на достижение цели.
Она бежала, как раненый зверь, и нельзя ей было стать на дороге. Это доказало не столько устройство переправы, сколько движение на мостах.
Когда мосты были прорваны, безоружные солдаты, московские жители, женщины с детьми, бывшие в обозе французов,
-- все под влиянием силы инерции не сдавалось, а бежало вперед в лодки, в мерзлую воду.
Стремление это было разумно. Положение и бегущих и преследующих было одинаково дурно.
Оставаясь со своими, каждый в бедствии надеялся на помощь товарища, на определенное, занимаемое им место между своими.
Отдавшись же русским, он был в том же положении бедствия, но становился на низшую ступень в разделе удовлетворения потребностей жизни.
Французам не нужно было иметь верных сведений о том, что половина пленных, с которыми не знали, что делать, несмотря на все желание русских спасти их, -- гибли от холода и голода;
они чувствовали, что это не могло быть иначе.
Самые жалостливые русские начальники и охотники до французов, французы в русской службе не могли ничего сделать для пленных.
Французов губило бедствие, в котором находилось русское войско.
Нельзя было отнять хлеб и платье у голодных, нужных солдат, чтобы отдать не вредным, не ненавидимым, не виноватым, но просто ненужным французам.
Некоторые и делали это; но это было только исключение.
Назади была верная погибель; впереди была надежда.
Корабли были сожжены; не было другого спасения, кроме совокупного бегства, и на это совокупное бегство были устремлены все силы французов.
Чем дальше бежали французы, чем жальче были их остатки, в особенности после Березины, на которую, вследствие петербургского плана,
возлагались особенные надежды, тем сильнее разгорались страсти русских начальников, обвинявших друг друга и в особенности Кутузова.
Полагая, что неудача Березинского петербургского плана будет отнесена к нему, недовольство им, презрение к нему и подтрунивание над ним выражались сильнее и сильнее.
Подтрунивание и презрение, само собой разумеется, выражалось в почтительной форме, в той форме, в которой Кутузов не мог и спросить, в чем и за что его обвиняют.
С ним не говорили серьезно; докладывая ему и спрашивая его разрешения, делали вид исполнения печального обряда, а за спиной его подмигивали и на каждом шагу старались его обманывать.
Всеми этими людьми, именно потому, что они не могли понимать его, было признано, что со стариком говорить нечего; что он никогда не поймет всего глубокомыслия их планов;
что он будет отвечать свои фразы (им казалось, что это только фразы) о золотом мосте, о том, что за границу нельзя прийти с толпой бродяг, и т.
п. Это все они уже слышали от него.
И все, что он говорил:
например, то, что надо подождать провиант, что люди без сапог, все это было так просто, а все, что они предлагали,
было так сложно и умно, что очевидно было для них, что он был глуп и стар, а они были не властные, гениальные полководцы.
В особенности после соединения армий блестящего адмирала и героя Петербурга Витгенштейна это настроение и штабная сплетня дошли до высших пределов.
Кутузов видел это и, вздыхая, пожимал только плечами. Только один раз, после Березины, он рассердился и написал Бенигсену, доносившему отдельно государю, следующее письмо:
"По причине болезненных ваших припадков, извольте, ваше высокопревосходительство, с получения сего,
отправиться в Калугу, где и ожидайте дальнейшего повеления и назначения от его императорского величества".
Но вслед за отсылкой Бенигсена к армии приехал великий князь Константин Павлович, делавший начало кампании и удаленный из армии Кутузовым.
Теперь великий князь, приехав к армии, сообщил Кутузову о неудовольствии государя императора за слабые успехи наших войск и за медленность движения.
Государь император сам на днях намеревался прибыть к армии.
Старый человек, столь же опытный в придворном деле, как и в военном, тот Кутузов,
который в августе того же года был выбран главнокомандующим против воли государя, тот, который удалил наследника и великого князя из армии,
тот, который своей властью, в противность воле государя, предписал оставление Москвы, этот Кутузов теперь тотчас же понял,
что время его кончено, что роль его сыграна и что этой мнимой власти у него уже нет больше.
И не по одним придворным отношениям он понял это. С одной стороны, он видел, что военное дело, то, в котором он играл свою роль, -- кончено, и чувствовал, что его призвание исполнено.
С другой стороны, он в то же самое время стал чувствовать физическую усталость в своем старом теле и необходимость физического отдыха.
29 ноября Кутузов въехал в Вильно -- в свою добрую Вильну, как он говорил. Два раза в свою службу Кутузов был в Вильне губернатором.
В богатой уцелевшей Вильне, кроме удобств жизни, которых так давно уже он был лишен, Кутузов нашел старых друзей и воспоминания.
И он, вдруг отвернувшись от всех военных и государственных забот, погрузился в ровную, привычную жизнь настолько, насколько ему давали покоя страсти,
кипевшие вокруг него, как будто все, что совершалось теперь и имело совершиться в историческом мире, нисколько его не касалось.
Чичагов, один из самых страстных отрезывателей и опрокидывателей, Чичагов, который хотел сначала сделать диверсию в Грецию,
а потом в Варшаву, но никак не хотел идти туда, куда ему было велено, Чичагов, известный своею смелостью речи с государем, Чичагов,
считавший Кутузова собою облагодетельствованным, потому что, когда он был послан в 11-м году для заключения мира с Турцией помимо Кутузова,
он, убедившись, что мир уже заключен, признал перед государем, что заслуга заключения мира принадлежит Кутузову;
этот-то Чичагов первый встретил Кутузова в Вильне у замка, в котором должен был остановиться Кутузов.
Чичагов в флотском вицмундире, с кортиком, держа фуражку под мышкой, подал Кутузову строевой рапорт и ключи от города.
То презрительно-почтительное отношение молодежи к выжившему из ума старику выражалось в высшей степени во всем обращении Чичагова, знавшего уже обвинения, взводимые на Кутузова.
Разговаривая с Чичаговым, Кутузов, между прочим, сказал ему, что отбитые у него в Борисове экипажи с посудою целы и будут возвращены ему.
-- C'est pour me dire que je n'ai pas sur quoi manger...
Je puis au contraire vous fournir de tout dans le cas meme ou vous voudriez donner des diners, [8] -- вспыхнув, проговорил Чичагов,
каждым словом своим желавший доказать свою правоту и потому предполагавший, что и Кутузов был озабочен этим самым.
Кутузов улыбнулся своей тонкой, проницательной улыбкой и, пожав плечами, отвечал: -- Ce n'est que pour vous dire ce que je vous dis. [9]
В Вильне Кутузов, в противность воле государя, остановил большую часть войск.
Кутузов, как говорили его приближенные, необыкновенно опустился и физически ослабел в это свое пребывание в Вильне.
Он неохотно занимался делами по армии, предоставляя все своим генералам и, ожидая государя, предавался рассеянной жизни.
Выехав с своей свитой -- графом Толстым, князем Волконским, Аракчеевым и другими, 7-го декабря из Петербурга,
государь 11-го декабря приехал в Вильну и в дорожных санях прямо подъехал к замку.
У замка, несмотря на сильный мороз, стояло человек сто генералов и штабных офицеров в полной парадной форме и почетный караул Семеновского полка.
Курьер, подскакавший к замку на потной тройке, впереди государя, прокричал: "Едет!" Коновницын бросился в сени доложить Кутузову, дожидавшемуся в маленькой швейцарской комнатке.
Через минуту толстая большая фигура старика, в полной парадной форме, со всеми регалиями, покрывавшими грудь, и подтянутым шарфом брюхом, перекачиваясь, вышла на крыльцо.
Кутузов надел шляпу по фронту, взял в руки перчатки и бочком, с трудом переступая вниз ступеней, сошел с них и взял в руку приготовленный для подачи государю рапорт.
Беготня, шепот, еще отчаянно пролетевшая тройка, и все глаза устремились на подскакивающие сани, в которых уже видны были фигуры государя и Волконского.
Все это по пятидесятилетней привычке физически тревожно подействовало на старого генерала;
он озабоченно торопливо ощупал себя, поправил шляпу и враз, в ту минуту как государь, выйдя из саней,
поднял к нему глаза, подбодрившись и вытянувшись, подал рапорт и стал говорить своим мерным, заискивающим голосом.
Государь быстрым взглядом окинул Кутузова с головы до ног, на мгновенье нахмурился, но тотчас же, преодолев себя, подошел и, расставив руки, обнял старого генерала.
Опять по старому, привычному впечатлению и по отношению к задушевной мысли его, объятие это, как и обыкновенно, подействовало на Кутузова: он всхлипнул.
Государь поздоровался с офицерами, с Семеновским караулом и, пожав еще раз за руку старика, пошел с ним в замок.
Оставшись наедине с фельдмаршалом, государь высказал ему свое неудовольствие за медленность преследования,
за ошибки в Красном и на Березине и сообщил свои соображения о будущем походе за границу.
Кутузов не делал ни возражений, ни замечаний.
То самое покорное и бессмысленное выражение, с которым он, семь лет тому назад, выслушивал приказания государя на Аустерлицком поле, установилось теперь на его лице.
Когда Кутузов вышел из кабинета и своей тяжелой, ныряющей походкой, опустив голову, пошел по зале, чей-то голос остановил его.
    -- Ваша светлость, -- сказал кто-то.
Кутузов поднял голову и долго смотрел в глаза графу Толстому, который, с какой-то маленькою вещицей на серебряном блюде, стоял перед ним.
Кутузов, казалось, не понимал, чего от него хотели.
Вдруг он как будто вспомнил: чуть заметная улыбка мелькнула на его пухлом лице, и он, низко, почтительно наклонившись, взял предмет, лежавший на блюде. Это был Георгий 1-й степени.
XI
На другой день были у фельдмаршала обед и бал, которые государь удостоил своим присутствием.
Кутузову пожалован Георгий 1-й степени; государь оказывал ему высочайшие почести; но неудовольствие государя против фельдмаршала было известно каждому.
Соблюдалось приличие, и государь показывал первый пример этого; но все знали, что старик виноват и никуда не годится.
Когда на бале Кутузов, по старой екатерининской привычке, при входе государя в бальную залу велел к ногам его повергнуть взятые знамена,
государь неприятно поморщился и проговорил слова, в которых некоторые слышали:


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «card grid system».


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Я доволен своей жизнью.

[Assistant] Мне тоже очень приятно.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги Накануне автора Тургенев И

[Assistant]
Но Елена уже не могла беспечно предаваться чувству своего счастия: сердце ее, потрясенное недавними впечатлениями, не могло успокоиться;
а Инсаров, проходя мимо Дворца дожей, указал молча на жерла австрийских пушек, выглядывавших из-под нижних сводов, и надвинул шляпу на брови.
Притом он чувствовал себя усталым - и, взглянув в последний раз на церковь св.
Марка, на ее куполы, где под лучами луны на голубоватом свинце зажигались пятна фосфорического света, они медленно вернулись домой.
Комнатка их выходила окнами на широкую лагуну, расстилающуюся от Riva dei Schiavoni до Джиудекки. Почти напротив их гостиницы возвышалась остроконечная башня св.
Георгия; направо, высоко в воздухе, сверкал золотой шар Доганы - и, разубранная, как невеста, стояла красивейшая из церквей - Redentore Палладия;
налево чернели мачты и реи кораблей, трубы пароходов; кое-где висел, как больное крыло, наполовину подобранный парус, и вымпела едва шевелились.
Инсаров присел перед окном, но Елена не дала ему долго любоваться видом; у него вдруг показался жар, его охватила какая-то пожирающая слабость.
Она уложила его в постель и, дождавшись, пока он заснул, тихонько вернулась к окну.
О, как тиха и ласкова была ночь, какою голубиною кротостию дышал лазурный воздух, как всякое страдание,
всякое горе должно было замолкнуть и заснуть под этим ясным небом, под этими святыми, невинными лучами!
"О боже! - думала Елена, - зачем смерть, зачем разлука, болезнь и слезы?
или зачем эта красота, это сладостное чувство надежды, зачем успокоительное сознание прочного убежища, неизменной защиты, бессмертного покровительства?
Что же значит это улыбающееся, благословляющее небо, эта счастливая отдыхающая земля? Ужели это все только в нас, а вне нас вечный холод и безмолвие? Ужели мы одни.
.. одни...
а там, повсюду, во всех этих недосягаемых безднах и глубинах, - все, все нам чуждо? К чему же тогда эта жажда и радость молитвы? ("Morir si giovane", - зазвучало у нее в душе.
..) Неужели же нельзя умолить, отвратить, спасти... О боже! неужели нельзя верить чуду? - Она положила голову на сжатые руки - Довольно? - шепнула она.
- Неужели уже довольно! Я была счастлива не одни только минуты, не часы, не целые дни - нет, целые недели сряду.
А с какого права?" Ей стало страшно своего счастия. "А если этого нельзя? - подумала она.
- Если это не дается даром? Ведь это было небо... а мы люди, бедные, грешные люди... Morir si giovane... О темный призрак, удались! Не для меня одной нужна его жизнь!"
"Но если это - наказание, - подумала она опять, - если мы должны теперь внести полную уплату за нашу вину?
Моя совесть молчала, она теперь молчит, но разве это доказательство невинности?
О боже, неужели мы так преступны! Неужели ты, создавший эту ночь, это небо, захочешь наказать нас за то, что мы любили?
А если так, если он виноват, если я виновата, - прибавила она с невольным порывом, - так дай ему, о боже, дай нам обоим умереть,
по крайней мере, честной, славной смертью - там, на родных его полях, а не здесь, не в этой глухой комнате".
"А горе бедной, одинокой матери?" - спросила она себя и сама смутилась и не нашла возражений на свой вопрос.
Елена не знала, что счастие каждого человека основано на несчастии другого, что даже его выгода и удобство требуют, как статуя - пьедестала, невыгоды и неудобства других.
"Рендич!" - пролепетал сквозь сон Инсаров. Елена подошла к нему на цыпочках, нагнулась над ним и отерла пот с его лица. Он пометался немного на подушке и затих.
Она опять подошла к окну, и опять взяли ее думы. Она начала самое себя уговаривать и уверять себя, что нет причин бояться.
Она даже устыдилась своей слабости. "Разве есть опасность? разве ему не лучше? - шепнула она.
- Ведь если бы мы не были сегодня в театре, мне бы все это в голову не пришло".
В это мгновение она увидела высоко над водой белую чайку; ее, вероятно, вспугнул рыбак, и она летала молча, неровным полетом, как бы высматривая место, где бы опуститься.
"Вот если она полетит сюда, - подумала Елена, - это будет хороший знак...
" Чайка закружилась на месте, сложила крылья - и, как подстреленная, с жалобным криком пала куда-то далеко за темный корабль.
Елена вздрогнула, а потом ей стало совестно, что она вздрогнула, и она, не раздеваясь, прилегла на постель возле Инсарова, который дышал тяжело и часто.
XXXIV
Инсаров проснулся поздно, с глухою болью в голове, с чувством, как он выразился, безобразной слабости во всем теле. Однако он встал.
- Рендич не приходил? - было его первым вопросом.
- Нет еще, - отвечала Елена и подала ему последний нумер "Osservatore Triestino"*, в котором много говорилось о войне, о славянских землях, о княжествах.
Инсаров начал читать; она занялась приготовлением для него кофе... Кто-то постучался в дверь.
______________
    * "Триестинского наблюдателя" (итал.).
"Рендич", - подумали оба, но стучавший проговорил по-русски: "Можно войти?
" Елена и Инсаров переглянулись с изумлением, и, не дождавшись их ответа, вошел в комнату щегольски одетый человек, с маленьким, остреньким лицом и бойкими глазками.
Он весь сиял, как будто только что выиграл огромные деньги или услышал приятнейшую новость.
Инсаров приподнялся со стула.
    - Вы не узнаете меня, - заговорил незнакомец, развязно подходя к нему и любезно кланяясь Елене. - Лупояров, помните, мы в Москве встретились у Е...х?
- Да, у Е...х, - произнес Инсаров.
- Как же, как же! Прошу вас представить меня вашей супруге. Сударыня, я всегда глубоко уважал Дмитрия Васильевича...
(он поправился): Никанора Васильевича и очень счастлив, что имею наконец честь с вами познакомиться.
Вообразите, - продолжал он, обратившись к Инсарову, - я только вчера вечером узнал, что вы здесь.
Я тоже стою в этой гостинице.
Что это за город, эта Венеция - поэзия, да и только! Одно ужасно: проклятые австрияки на каждом шагу! Уж эти мне австрияки!
Кстати, слышали вы, на Дунае произошло решительное сражение: триста турецких офицеров убито, Силистрия взята, Сербия уже объявила себя независимою.
Не правда ли, вы, как патриот, должны быть в восторге? Во мне самом славянская кровь так и кипит! Однако я советую вам быть осторожнее; я уверен, что за вами наблюдают.
Шпионство здесь ужасное! Вчера подходит ко мне какой-то подозрительный человек и спрашивает: русский ли я? Я ему сказал, что я датчанин...
А только вы, должно быть, нездоровы, любезнейший Никанор Васильевич. Вам надобно полечиться; сударыня, вы должны полечить вашего мужа.
Я вчера, как сумасшедший, бегал по дворцам и по церквам - ведь вы были во Дворце дожей? Что за богатство везде!
Особенно эта большая зала и место Марино Фалиеро; так и стоит: "Decapitati pro criminibus"*.
Я был и в знаменитых тюрьмах:
вот где душа моя возмутилась - я, вы, может быть,
помните - всегда любил заниматься социальными вопросами и восставал против аристократии - вот бы я куда привел защитников аристократии:
в эти тюрьмы;
справедливо сказал Байрон: "I stood in Venice on the bridge of sighs";** впрочем, и он был аристократ.
Я всегда был за прогресс.
Молодое поколение все за прогресс. А каковы англо-французы? Посмотрим, много ли они сделают: Бустрапа и Пальмерстон.
Вы знаете, Пальмерстон сделался первым министром. Нет, что ни говорите, русский кулак не шутка.
Ужасный плут этот Бустрапа! Хотите, я вам дам "Les Chatiments" de Victor Hugos*** - удивительно! "L'avenir - le gendarme de Dieu"**** - смело немножко сказано, но сила, сила.
Хорошо также сказал князь Вяземский: "Европа твердит: Баш-Кадык-Лар, глаз не сводя с Синопа". Я люблю поэзию. У меня также есть последняя книжка Прудона, у меня все есть.
Не знаю, как вы, а я рад войне;
только как бы домой не потребовали, а я собираюсь отсюда во Флоренцию, в Рим:
во Францию нельзя, так я думаю в Испанию - женщины там, говорят, удивительные, только бедность и насекомых много.
Махнул бы в Калифорнию, нам, русским, все нипочем, да я одному редактору дал слово изучить в подробности вопрос о торговле в Средиземном море.
Вы скажете, предмет неинтересный, специальный, но нам нужны, нужны специалисты, довольно мы философствовали, теперь нужна практика, практика.
.. А вы очень нездоровы, Никанор Васильевич, я вас, может быть, утомляю, но все равно, я еще посижу немножко...
______________
    * "Обезглавлен за преступления" (лат.).
    ** "Я стоял в Венеции на Мосту вздохов" (англ.).
    *** "Возмездие" Виктора Гюго (франц.).
**** "Будущее - исполнитель провидения" (франц.).

    И долго еще трещал таким образом Лупояров и, уходя, обещался добывать.
Измученный нежданным посещением, Инсаров лег на диван.
- Вот, - с горечью промолвил он, взглянув на Елену, - вот ваше молодое поколение! Иной и важничает и рисуется, а в душе такой же свистун, как этот господин.
Елена не возражала своему мужу: в это мгновение ее гораздо больше беспокоила слабость Инсарова, чем состояние всего молодого поколения России... Она села возле него, взяла работу.
Он закрыл глаза в лежал неподвижно, весь бледный и худой. Елена взглянула на его резко обрисовавшийся профиль, на его вытянутые руки, и внезапный страх защемил ей сердце.
- Дмитрий... - начала она.
    Он встрепенулся.
    - Что? Рендич приехал?
    - Нет еще... но как ты думаешь - у тебя жар, ты, право, не совсем здоров, не послать ли за доктором?
- Тебя этот болтун напугал. Не нужно. Я отдохну немного, и все пройдет. Мы после обеда опять поедем... куда-нибудь.
Прошло два часа... Инсаров все лежал на диване, но заснуть не мог, хотя не открывал глаз. Елена не отходила от него; она уронила работу на колени и не шевелилась.
- Отчего ты не спишь? - спросила она его наконец.
- А вот погодя. - Он взял ее руку и положил ее себе под голову. - Вот так... хорошо.
Разбуди меня сейчас, как только Рендич приедет. Если он скажет, что корабль готов, мы тотчас отправимся... Надобно все уложить.
- Уложить не долго, - отвечала Елена.
- Что этот человек болтал о сражении, о Сербии, - проговорил спустя немного Инсаров. - Должно быть, все выдумал. Но надо, надо ехать. Терять времени нельзя... Будь готова.
Он заснул, и все затихло в комнате.
Елена прислонилась головою к спинке кресла и долго глядела в окно. Погода испортилась; ветер поднялся.
Большие белые тучи быстро неслись по небу, тонкая мачта качалась в отдалении, длинный вымпел с красным крестом беспрестанно взвивался, падал и взвивался снова.
Маятник старинных часов стучал тяжко, с каким-то печальным шипением. Елена закрыла глаза. Она дурно спала всю ночь; понемногу и она заснула.
Странный ей привиделся сон. Ей показалось, что она плывет в лодке по Царицынскому пруду с какими-то незнакомыми людьми.
Они молчат и сидят неподвижно, никто не гребет; лодка подвигается сама собою.
Елене не страшно, но скучно: ей бы хотелось узнать, что это за люди и зачем она с ними?
Она глядит, а пруд ширится, берега пропадают - уж это не пруд, а беспокойное море: огромные, лазоревые, молчаливые волны величественно качают лодку;
что-то гремящее, грозное поднимается со дна; неизвестные спутники вдруг вскакивают, кричат, махают руками.
.. Елена узнает их лица: ее отец между ними. Но какой-то белый вихорь налетает на волны... все закружилось, смешалось...
Елена осматривается: по-прежнему все бело вокруг; но это снег, снег, бесконечный снег.
И она уж не в лодке, она едет, как из Москвы, в повозке; она не одна: рядом с ней сидит маленькое существо, закутанное в старенький салоп.
Елена вглядывается: это Катя, ее бедная подружка. Страшно становится Елене. "Разве она не умерла?" - думает она.
- Катя, куда это мы с тобой едем?
Катя не отвечает и завертывается в свой салопчик; она зябнет.
Елене тоже холодно; она смотрят вдоль по дороге: город виднеется вдали сквозь снежную пыль. Высокие белые башни с серебряными главами...
Катя, Катя, это Москва? Нет, думает Елена, это Соловецкий монастырь: там много, много маленьких тесных келий, как в улье; там душно, тесно, - там Дмитрий заперт.
Я должна его освободить... Вдруг седая, зияющая пропасть разверзается перед нею. Повозка падает, Катя смеется. "Елена! Елена!" - слышится голос из бездны.
"Елена!" - раздалось явственно в ее ушах.
Она быстро подняла голову, обернулась и обомлела: Инсаров, белый как снег, снег ее сна, приподнялся до половины с дивана и глядел на нее большими, светлыми, страшными глазами.
Волосы его рассыпались по лбу, губы странно раскрылись. Ужас, смешанный с каким-то тоскливым умилением, выражался на его внезапно изменившемся лице.
- Елена! - произнес он, - я умираю.
    Она с криком упала на колени и прижалась к его груди.
- Все кончено, - повторил Инсаров, - я умираю... Прощай, моя бедная! Прощай, моя родина!..
    И он навзничь опрокинулся на диван.
Елена выбежала из комнаты, стала звать на помощь, камериере бросился за доктором. Елена припала к Инсарову.
В это мгновение на пороге двери показался человек, широкоплечий, загорелый, в толстом байковом пальто и клеенчатой низкой шляпе. Он остановился в недоумении.
- Рендич! - воскликнула Елена, - это вы! Посмотрите, ради бога, с ним дурно! Что с ним? Боже, боже! Он вчера выезжал, он сейчас говорил со мною...
Рендич ничего не сказал и только посторонился.
Мимо него проворно прошмыгнула маленькая фигурка в парике и в очках: это был доктор, живший в той же гостинице. Он приблизился к Инсарову.
- Синьора, - сказал он спустя несколько мгновений, - господин иностранец скончался - il signore forestiere e morto - от аневризма, соединенного с расстройством легких.

    XXXV
На другой день в той же комнате, у окна, стоял Рендич; перед ним, закутавшись в шаль, сидела Елена. В соседней комнате в гробу лежал Инсаров.
Лицо Елены было и испуганно и безжизненно; на лбу, между бровями, появились две морщинки: они придавали напряженное выражение ее неподвижным глазам.
На окне лежало раскрытое письмо Анны Васильевны.
Она звала свою дочь в Москву, хоть на месяц, жаловалась на свое одиночество, на Николая Артемьевича, кланялась Инсарову, осведомлялась об его здоровье и просила его отпустить жену.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «scroll based storytelling».

[Assistant]
:root{--bg:#f6f7f4;--fg:#24323a;--card:#ffffffcc;--acc:#5f8f86;--muted:#6e7a7f}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:16px/1.55 ui-sans-serif,system-ui;padding:0 1rem 5rem;max-width:46rem;margin-inline:auto}
header,main section{padding:1.1rem 0;border-bottom:1px solid #d9e0dc}header{min-height:38svh;display:grid;align-content:end;gap:.9rem}main section{scroll-margin-top:4.5rem;background:var(--card);border:1px solid #e3e8e4;border-radius:1rem;padding:1rem 1rem 1.1rem;margin:1rem 0}
nav{position:sticky;top:.75rem;display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;padding:.45rem;background:#f6f7f4cc}h1,h2{margin:0 0 .55rem;line-height:1.1}h1{font-size:clamp(2.2rem,8vw,4rem)}h2{font-size:1.05rem;color:var(--muted);text-transform:uppercase;letter-spacing:.08em}table,data,meter,progress{font-variant-numeric:tabular-nums}
a,button,input,select,textarea{border-radius:.8rem}a,button{display:inline-flex;align-items:center;padding:.55rem .8rem;text-decoration:none;color:var(--fg);background:#edf1ee;border:1px solid #d8dfdb}button{background:var(--acc);color:#fff;border-color:var(--acc)}input,select,textarea{width:100%;margin:.35rem 0;padding:.7rem .8rem;border:1px solid #cfd8d3;background:#fff;color:var(--fg)}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «alien garden».

[Assistant] :root{--bg:#07130f;--fg:#eef7ea;--card:#10241d;--acc:#9dff5a;--muted:#9db7aa}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:14px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif;padding:1rem;max-width:72rem;margin-inline:auto}header,main section{background:color-mix(in srgb,var(--card) 88%,black);border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 18%,white 8%);border-radius:1rem;padding:1rem;margin:.75rem 0}h1,h2,th{margin:0 0 .6rem;font-weight:700;letter-spacing:.02em}p,address,time,td,caption,summary,meter{color:var(--muted)}nav,a,button{display:inline-flex;gap:.4rem;align-items:center}a,button{color:var(--fg);text-decoration:none;background:color-mix(in srgb,var(--card) 82%,var(--acc) 18%);border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 38%,transparent);border-radius:999px;padding:.55rem .85rem}input,button,table{width:100%;max-width:100%;border-collapse:collapse}input,button{margin:.35rem 0;padding:.65rem .8rem;background:#0c1c17;color:var(--fg);border:1px solid #29483b;border-radius:.8rem}button{width:auto;background:var(--acc);color:#082012;font-weight:700}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Сделай современную страницу «Спортивный клуб». Нужен весь HTML-код.

[Assistant]
<!DOCTYPE html>

<meta charset="UTF-8">
<meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0">
<title>Спортивный клуб</title>

    Спортивный клуб
    БлогОтзывыКаталог

Тарифы

Название	Количество	Стоимость

Онлайн-запись	1350 ₽	бессрочно

Онлайн-запись	110 ₽	от недели

Персональный менеджер	1100 ₽	от недели

Тарифы

Премиум

3 990 ₽

Максимум возможностей
Оставить заявку

Базовый

990 ₽

Для старта
Начать

Оптимальный

1 990 ₽

Самый популярный
Начать

Оставьте заявку

  <form action="#" method="post">
    Имя
    <input id="name" name="name" type="text" required>
    Email
    <input id="email" name="email" type="email" required>
    Сообщение
    <textarea id="msg" name="msg" rows="4" required></textarea>
    <button class="btn" type="submit">Записаться</button>
  </form>

© 2024 Спортивный клуб. Все права защищены.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «dark grid background».

[Assistant] :root{--bg:#020617;--fg:#cbd5e1;--card:#0f172a;--acc:#22d3ee;--muted:#334155}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:14px/1.5 system-ui,sans-serif;background-image:linear-gradient(var(--muted) 1px,transparent 1px),linear-gradient(90deg,var(--muted) 1px,transparent 1px);background-size:24px 24px}header,main{max-width:56rem;margin:auto;padding:1rem}header,section,details,table,form{background:color-mix(in srgb,var(--card) 88%,transparent);border:1px solid var(--muted)}header,section{margin:.75rem 0;padding:.9rem}h1,h2,summary,th{color:#f8fafc;margin:0 0 .6rem;font-weight:600}nav,a,button,input,label,td,th,caption{font:inherit}nav a,a[download]{display:inline-block;margin:.2rem .45rem .2rem 0;padding:.35rem .6rem;color:var(--acc);text-decoration:none;border:1px solid var(--muted)}button,input{padding:.45rem .6rem;margin:.25rem .35rem .25rem 0;background:var(--card);color:var(--fg);border:1px solid var(--muted)}button{background:var(--acc);color:#06202a;border-color:var(--acc)}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «immersive».


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «checkerboard composition».


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Холодно сегодня.

[Assistant] Говорят, переменчивая.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «elf disco».

[Assistant] :root{--bg:#0b1020;--fg:#eef7f4;--card:#151c33;--acc:#7cf7c9;--muted:#a7b7c9}body{margin:0;background:radial-gradient(circle at top,#182347,#0b1020 55%);color:var(--fg);font:16px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif}header,main{max-width:58rem;margin:auto;padding:1rem}header,section,article,table,form{background:color-mix(in oklab,var(--card) 88%,white 12%);border:1px solid color-mix(in oklab,var(--acc) 28%,transparent);border-radius:1rem}header{margin-top:1rem;text-align:center}section,article,table,form,nav{margin-top:.9rem;padding:.9rem}h1,h2,h3,caption,th,label{margin:0 0 .45rem;font-weight:700;letter-spacing:.02em}p,time,td,summary{color:var(--muted)}nav a,a,button{display:inline-block;margin:.2rem;padding:.5rem .8rem;border:1px solid color-mix(in oklab,var(--acc) 45%,transparent);border-radius:999px;color:var(--fg);text-decoration:none}button{background:var(--acc);color:#08110f;font-weight:700}input,button{width:100%;max-width:100%;margin:.35rem 0;padding:.65rem .8rem;background:#0f1730;color:var(--fg);border:1px solid #31456b;border-radius:.8rem}input[type=checkbox],input[type=color],input[type=file],input[type=date],input[type=time]{width:auto}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши JS-код: фильтрация списка по поиску.

[Assistant]
var input = document.getElementById('searchInput');
var items = document.querySelectorAll('.list-item');
input.addEventListener('input', function () {
  var q = input.value.toLowerCase();
  items.forEach(function (item) {
    item.style.display = item.textContent.toLowerCase().indexOf(q) !== -1 ? '' : 'none';
  });
});


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Умеешь рисовать?

[Assistant] Отдыхаю, когда собеседнику спокойно.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Ты живой?

[Assistant] Живу, пока работает компьютер.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «opal material accents».

[Assistant]
:root{--bg:#f6f7f8;--fg:#1f2937;--card:#ffffff;--acc:#7dd3c7;--muted:#64748b}
body{margin:0;padding:1rem;max-width:72rem;background:var(--bg);color:var(--fg);font:500 16px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif}
header,main,section,form,fieldset,table{display:block}header,section{background:var(--card);border:1px solid #dbe2ea;border-radius:1rem;padding:1rem 1.1rem;margin:0 0 1rem;box-shadow:0 1px 3px #00000010}main{display:grid;gap:1rem}
h1,h2,legend,caption,th{margin:0 0 .65rem;font-weight:700}p,td,label,li,a,summary{color:var(--muted)}nav,a,button{display:inline-flex;align-items:center;gap:.4rem}nav{flex-wrap:wrap;margin-top:.75rem;gap:.5rem}a,button{padding:.55rem .85rem;border:1px solid #cfe6e2;border-radius:999px;background:#fdfefe;color:var(--fg);text-decoration:none}
input,select,button,table{width:100%;box-sizing:border-box}input,select{margin:.35rem 0 .8rem;padding:.7rem .85rem;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.85rem;background:#fff}button{width:auto;background:var(--acc);border-color:#6fc8bb;font-weight:700}a:hover,button:hover,input:focus,select:focus{outline:none;border-color:var(--acc)}


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Мне нужен отдых.

[Assistant] Сон лечит лучше всего.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Напиши текс в стиле автора Мамин-Сибиряк Д

[Assistant]
А народ так валит и валит, все дальше, вверх по Причинке; каждая новая партия заставляет переживать скверное чувство: а как она да наше место и захватит?
Но пока все благополучно - все проходят мимо.
- Начинай, благословясь, - командует Флегонт Флегонтович, откладывая несколько широких крестов. - Ну, восемь минут осталось... пора.
Мы отправляемся вниз по Причинке, которая здесь шириной всего несколько аршин, а в некоторых местах ее просто даже можно перескочить с разбегу.
Лошади остались на месте, а мы идем пешком.
- Скорее, скорее... - торопит Флегонт Флегонтович, задыхаясь на ходу. - Спирька, где место-то?
- Да вон береза-то развилашкой стоит, тут и место, - объясняет Спирька, едва поспевая за Собакиным на своих кривых ногах.
За нами несколько рабочих несут разведочный столб.
    - Стой! - командует Флегонт Флегонтович, когда мы поравнялись с указанной березой. - Ровно двенадцать часов... ставь столб!
В подтверждение своих слов он показывает нам свои часы;
Спирька с двумя рабочими копают яму, а Флегонт Флегонтович вынул из кармана футляр с флейтой, собрал инструмент, и по лесу далеко покатился вальс из "Корневильских колоколов":
Ходил три раза кругом света
    И научился храбрым быть...

    В ответ на вальс послышался глухой выстрел из револьвера.
- Слава богу, место свободно, - объяснил Собакин. - У нас такой уговор был: если свободно - один выстрел, если нет - три. Ставьте скорее столб. Ну, теперь валяй шурфы.
Разведочный столб был уже поставлен, и рабочие ставили пониже другой. Метелкин со Спирькой из срубленной березы устраивали живой мостик через Причинку.
Флегонт Флегонтович сам отмерял на земле квадрат шурфа и принялся обрубать топором дерн; он взмахивал топором со всего плеча и не мог вывести прямой линии.
В самый разгар работы, на противоположном берегу Причинки, в лесу послышался глухой треск, точно шла целая рота солдат, и затем выскочило несколько рабочих с лопатами и кирками.
Намерения неожиданных пришельцев были очевидны, и Флегонт Флегонтович закричал не своим голосом:
- Стой! Место занято... Кто первый пошевелится, на месте убью!
На этот вызов из приближавшейся толпы рабочих отделился высокого роста мужчина в кожаной куртке, в высоких сапогах и в модной шляпе с двумя козырьками.
Он подошел к переходу через речку и, сняв шляпу, спокойно отрекомендовался:
- Стреляйте... К вашим услугам: Серапион Чесноков.
Обращаю особенное внимание ваше, милостивый государь, на то, что вы в глухом лесу производите угрозу с оружием в руках, что предусмотрено уложением о наказаниях.
Притом вы начали работу целым получасом раньше, чем это назначено, за что тоже будете отвечать, а теперь я займу эту площадь на основании общих правил.
Бедный Флегонт Флегонтович побелел от злости и только смотрел на оратора с открытым ртом, как помешанный.
- Да вы... вы от кого? - проговорил он наконец, опуская бессильно руки.
    - Я? Я от Анфусы Полихроновны Могильниковой...
- А! Так вы вот как... О, я знаю вас!.. Я... я... - закричал Флегонт Флегонтович каким-то крикливым голосом и бросился грудью защищать переход через Причинку.
- Я знаю тебя, подлеца!.. Алеут!.. Ребята, не пущай!.. Спирька, Метелкин! Братцы, это разбойник... это грабеж!.. Будьте все свидетелями...
- Эй, вы, послушайте, - спокойно продолжал "алеут", отдавая какие-то приказания своим рабочим. - Кроме вооруженного нападения, вы еще делаете подлог: часы у вас переведены.
.. Притом вы меня оскорбили с первого слова. И в том и в другом случае вы ответите в законном порядке.
- Врешь, алеут...
Это у тебя часы переведены! - орал Флегонт Флегонтович, напирая грудью на незнакомца, но при последних словах внезапно покатился по земле, точно под ним земля пошатнулась...
- Ребята, руби столб!.. - крикнул алеут, перескакивая на нашу сторону.
За этим возгласом произошла уже настоящая свалка:
наши рабочие отчаянно защищали свой столб, а сподвижники алеута старались их сбить с позиции,
что скоро и было исполнено благодаря их численному превосходству, да и народ все был рослый, заводский, молодец к молодцу.
- Катай их... валяй! - ревел Собакин, бросаясь на алеута врукопашную. - Спирька, Метелкин, бери его!.. Действуй!..
Но взять алеута было не так-то просто: он одним ударом опрокинул Метелкина, потом схватил Спирьку за горло и бросил прямо на землю, как дохлую кошку.
Но Флегонт Флегонтович был довольно искусен в рукопашной и как-то кубарем бросился прямо в ноги алеуту, свалил его и с ним вместе покатился по земле одним живым комом;
Метелкин и Спирька, очувствовавшись от первого афронта, схватились разом за барахтавшегося на земле алеута, который старался непременно встать на колени.
- Что же вы-то смотрите... а?! - кричал мне Флегонт Флегонтович, взмостившись на алеуте верхом.
- Ах, подлец... ах, разбойник! Спирька, не давай ему на четыре кости вставать... не дав...
Чесноков, утвердившись "на четырех костях", быстро поднялся на ноги и разом стряхнул с себя всех троих,
так что Флегонт Флегонтович первым обратился в бегство, а за ним побежал Метелкин.
Я оставался по-прежнему безучастным зрителем этой немного горячей сцены, в которой не желал принимать активного участия.
Чесноков торжественно осмотрел поле сражения и как-то добродушно проговорил:
- Хороши...
    Затем он засмеялся, достал из кармана серебряный портсигар, и как ни в чем не бывало закурил дешевенькую папиросу.
- Пожалуйста, будьте свидетелем всего здесь случившегося, - вежливо проговорил он, обращаясь ко мне.
    - Нет, уж избавьте, пожалуйста, от этой чести...
- Вы не имеете права отказываться, как порядочный человек. Впрочем, эти дела до суда у нас не доходят. Устроим полюбовную.
А, да, кажется, еще новый конкурент! Да ведь это наипочтеннейший Глеб Клементьевич Агашков... Вот это мило!..
Действительно, пока происходила борьба Чеснокова с Флегонтом Флегонтовичем, Агашков под шумок успел не только поставить свой разведочный столб,
но уже дорабатывал второй, обязательный для заявки шурф, причем уже промывали в приисковом ковше пробу.
- Ну, это дудки, - хладнокровно проговорил Чесноков, направляясь прямо к благочестивому старцу. - Эй, вы, черт вас возьми совсем! Это вы что же делаете?
- Как что делаю? - удивился в свою очередь Агашков, немного отступая от приближавшегося алеута. - Вы, милостивый государь, пожалуйста, подальше, а то у вас руки-то...
- Что руки?..
- Скоры вы на руку-то, сударь, даже оченно скоры... Вон как Флегонта Флегонтовича изувечили.
- Убирайтесь отсюда... сейчас же!.. Слышите? - грозно приказал Чесноков, принимая угрожающую позу.
    - И уйду... даже сейчас уйду-с, вот только заявочный столбик приспособлю.
- А я ваш столб срублю!
    - И рубите... потому как здесь лес, а в городу это все разберут.
- Вы хотите, кажется, меня перехитрить? Ну, извините, Глеб Клементьевич, я вас отсюда не выпущу... Ребята, окружайте его и не выпускайте. Вот так.
Около Агашкова образовался живой круг, и он очутился как в мышеловке.
Произошла преуморительная сцена, которая закончилась тем, что Глеб Клементьевич, потеряв всякую надежду пробиться сквозь окружающую его цепь,
смиренно уселся на камешек, а Чесноков в это время собственноручно доканчивал разведку и сам доводил золото в Причинке.
Когда все было кончено, этот страшный поверенный купчихи Могильниковой сел на верховую лошадь, попрощался со всеми и исчез в лесу.
- Разбойник... подлец!.
.
- ругались в две руки Собакин и Агашков, проклиная отчаянную алеутскую башку;
к довершению несчастья, Флегонт Флегонтович повернул неловко ногу во время давешней борьбы и теперь охал и стонал при каждом движении.
VII
- Надо первым делом в Причинку воротиться, чтобы составить акт и всякое прочее, - решили в голос Собакин и Агашков, когда немного пришли в себя.
- Мы допекем алеута... к исправнику... к губернатору пойдем. Разбой на большой дороге... в лесу... да мы всех екатеринбургских адвокатов натравим на алеута.
Потерпевшие ругались, как умели, и старались изобрести тысячи самых ядовитых способов извести алеута.
Как все очень рассерженные люди, они не только сами верили своим жестоким намерениям, но требовали непременно, чтобы и все другие разделяли их чувства.
Мы с Гаврилой Ивановичем сделались невольными жертвами этого озлобления и принуждены были выражать свое полное согласие.
- Я к губернатору, Гаврила Иваныч...
- приставал Собакин к нашему "вожу", который почесывал затылок и несколько раз повторял одну и ту же бессмысленную фразу: "Ах, чтоб тебя расстрелило!.."
- Нет, ты скажи, ведь мы его узлом завяжем? - приставал Собакин, размахивая своими короткими руками.
- У меня есть один знакомый в канцелярии губернатора из поповичей и такая дока, такая дока...
Ведь мы пропишем, Гаврила Иваныч, алеуту горячего до слез... а?! Вот и Глеб Клементьевич тоже...
- Обыкновенно, оборудуем, - благочестиво соглашался Агашков, разглаживая свою седую бороду. - У меня тоже есть один знакомый в духовной консистории.
- В светлеющий синод надо бумагу подать, - советовал Гаврила Иванович, дергая плечами. - Ах, чтобы тебя ущемило... Ну и разбойник!..
- А я еще раньше это предугадывал... - припоминал Флегонт Флегонтович.
- Помните? Я несколько раз говорил: "Что это от Могильниковой никого нет?" А вот она и объявилась... И нашла же кого послать!
- Да кто он такой, этот Чесноков? - спрашивал я, воспользовавшись маленьким перерывом, когда Флегонт Флегонтович переводил дух.
- Алеут-то? А черт его знает, кто он такой... Всего года два как объявился в наших местах. Я с ним в Верхотурье в первый раз встретился, даже раз в карты играл.
Он тогда адвокатом был и все судился с кем-то. Ну, парень ничего, и на разговор как по писаному режет. Сначала-то всем даже очень понравился, и в хорошие дома везде принимали.
Некоторые верхотурские дамы даже очень уважали этого самого алеута, потому, сами посудите, - детина десяти вершков росту, любо смотреть.
Ну, обыкновенно, место глухое, дамочкам это даже очень любопытно казалось этакого зверя прикармливать, а потом он себя и оказал, так-таки сразу и оказал - весь как на ладонке.
Именины были, и Чесноков тут же. Ну, как попало ему хорошенько за галстук, он и произвел - четверых отколотил...
Силища, как у медведя. Двоих схватил за бороды да головами и давай друг о дружку стучать, чуть живых отняли. Чистый дьявол...
и на руку скор, страсть! Как-то в театре в Перми идет в антракте в буфет, а навстречу купец и не сворачивает - алеут в ухо, а купец, как яблоко, и покатился.
Уж теперь все этого алеута знают и чуть что - сейчас подальше.
А как он попал к Могильниковой - ума не приложу... Такая степенная дама и вдруг этакого молодца подсылает. Ведь это что же такое: нож ему в руки да на большую дорогу.
- Зачем же его называют алеутом?
- Все так зовут, потому что в Америке, сказывают, жил где-то там, у алеутов... Наверное, все врет только будто языком про Америку, а сам, наверно, из каторги ушел.
- Из каторги не из каторги, а около того, - глубокомысленно заметил Агашков. - Очень замашистый человек и даже, можно сказать, весьма неприятный.
.. А уж откуда его добыла Могильникова - ума не приложу. Я, кажется, лучше с медведем в берлоге переночую, чем с этим алеутом...
Увлеченный неудержимым потоком своего гнева, Собакин совсем позабыл, что Агашков чуть-чуть не отнял у него заветное местечко.
Об этом щекотливом обстоятельстве он вспомнил только при нашем вступлении в Причину.
- Ну, и вы, Глеб Клементьевич, тоже хороши, ежели разобрать... - корил он благочестивого старца. - Я местечко-то караулил два месяца, сколько одной водки выпоил Спирьке, а вы...
- Я?.. Да ведь я хотел вам помочь, Флегонт Флегонтович... Слышу, битва идет, ну, я и бросился ослобонять вас.
- А шурфы-то зачем били... а?.. Нет, уж не отпирайтесь лучше... Ну, да теперь все равно: дело пропащее. По крайней мере не доставайся местечко Могильниковой...
- Вот-вот, это самое и есть... - вторил Агашков. - Послушайте, это что же такое... а?.. Вот те и раз!
Заслонив рукой свои старые глаза, Агашков смотрел вдоль по причинской улице, где у квартиры Кривополова стояли оседланные лошади и толпились какие-то мужики.
Издали можно было узнать только нескладную фигуру долгоносого пьяницы Парфена, который отчаянно взмахивал руками и расслабленно приседал.
Когда мы поравнялись с квартирой Кривополова, за ворота занимаемой им избы, пошатываясь, вышел захмелевший хохол Середа;
он посмотрел на нас каким-то блаженным взглядом и, покрутив головой, на немой вопрос Агашкова, пролепетал: "Ой, лишечко.
.."
- К нам, к нам, милостивые господа!.. - выкрикивал коснеющим языком Парфен. - Там Марфа Ивановна... их душа... вот помереть... люблю.
Мы остановились. Рожа Кривополова показалась в окне, и он Христом-богом умолял всех зайти в избушку.
- Да что вы, окаянные, тут делаете! - журил Агашков, не решаясь спуститься с экипажа.
- Добрые люди на разведках бьются, а они вон где проклажаются... Ах вы, греховодники этакие, ей-богу, греховодники!..
- У нас тут... ха-ха!.. Голубчики, Глеб Клементич, и ты, Флегонт Флегонтыч... ради Христа заходите. Я ведь все знаю про вас, как вы там с алеутом воевали... ха-ха!..
В этот момент за ворота выкатился, как шар, толстый седой Дружков и без всяких разговоров принялся стаскивать Агашкова с экипажа за ноги.
Мы всей гурьбой отправились в избу, где слышался чей-то женский смех и неистовый хохот Кривополова.
В переднем углу, около стола, заставленного бутылками и разной походной посудой, сидела молодая красивая женщина в темном платочке с глазками.
Ей было на вид лет двадцать. Высокая, полная, белая, с продолговатым лицом, она дышала тем завидным здоровьем, какое еще сохраняется только в старинных купеческих семьях.
Всего замечательнее в этом красивом женском лице были серые, опушенные длинными ресницами глаза с поволокой и сочные свежие губы,
складывавшиеся сами собой в такую хорошую улыбку, как умеют смеяться только настоящие красавицы.
- Вот кого нам бог послал... - хрипел Кривополов, указывая толстыми пальцами прямо на свою гостью. - Ну-ка, Глеб Клементич, угадай, кто такая будет.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги 1 Братья Карамазовы, Часть 1 автора Достоевский Ф

[Assistant]
Статейки эти, говорят, были так всегда любопытно и пикантно составлены, что быстро пошли в ход,
и уж в этом одном молодой человек оказал все свое практическое и умственное превосходство над тою многочисленною,
вечно нуждающеюся и несчастною частью нашей учащейся молодежи обоего пола,
которая, в столицах, по обыкновению, с утра до ночи обивает пороги разных газет и журналов, не умея ничего лучше выдумать,
кроме вечного повторения одной и той же просьбы о переводах с французского или о переписке.
Познакомившись с редакциями,
Иван Федорович все время потом не разрывал связей с ними и в последние свои годы в университете стал печатать весьма талантливые разборы книг на разные специальные темы,
так что даже стал в литературных кружках известен.
Впрочем лишь в самое только последнее время ему удалось случайно обратить на себя вдруг особенное внимание в гораздо большем круге читателей,
так что его весьма многие разом тогда отметили и запомнили.
Это был довольно любопытный случай.
Уже выйдя из университета и приготовляясь на свои две тысячи съездить за границу, Иван Федорович вдруг напечатал в одной из больших газет одну странную статью,
обратившую на себя внимание даже и не-специалистов, и главное по предмету повидимому вовсе ему незнакомому, потому что кончил он курс естественником.
Статья была написана на поднявшийся повсеместно тогда вопрос о церковном суде. Разбирая некоторые уже поданные мнения об этом вопросе, он высказал и свой личный взгляд.
Главное было в тоне и в замечательной неожиданности заключения. А между тем многие из церковников решительно сочли автора за своего.
И вдруг рядом с ними не только гражданственники, но даже сами атеисты принялись и с своей стороны аплодировать.
В конце концов некоторые догадливые люди решили, что вся статья есть лишь дерзкий фарс и насмешка.
Упоминаю о сем случае особенно потому, что статья эта своевременно проникла и в подгородный знаменитый наш монастырь,
где возникшим вопросом о церковном суде вообще интересовались, - проникла и произвела совершенное недоумение.
Узнав же имя автора, заинтересовались и тем, что он уроженец нашего города и сын "вот этого самого Федора Павловича". А тут вдруг к самому этому времени явился к нам и сам автор.
Зачем приехал тогда к нам Иван Федорович, - я помню даже и тогда еще задавал себе этот вопрос с каким-то почти беспокойством.
Столь роковой приезд этот, послуживший началом ко стольким последствиям, - для меня долго потом, почти всегда оставался делом неясным.
Вообще судя, странно было, что молодой человек столь ученый, столь гордый и осторожный на вид,
вдруг явился в такой безобразный дом, к такому отцу, который всю жизнь его игнорировал, не знал его и не помнил,
и хоть не дал бы конечно денег ни за что и ни в каком случае, если бы сын у него попросил,
но все же всю жизнь боялся, что и сыновья, Иван и Алексей, тоже когда-нибудь придут да и попросят денег.
И вот молодой человек поселяется в доме такого отца, живет с ним месяц и другой, и оба уживаются как не надо лучше. Последнее даже особенно удивило не только меня, но и многих других.
Петр Александрович Миусов, о котором я говорил уже выше, дальний родственник Федора Павловича по его первой жене,
случился тогда опять у нас, в своем подгородном имении, пожаловав из Парижа, в котором уже совсем поселился.
Помню, он-то именно и дивился всех более, познакомившись с заинтересовавшим его чрезвычайно молодым человеком, с которым он не без внутренней боли пикировался иногда познаниями.
"Он горд, - говорил он нам тогда про него, - всегда добудет себе копейку, у него и теперь есть деньги на заграницу - чего ж ему здесь надо?
Всем ясно, что он приехал к отцу не за деньгами, потому что во всяком случае отец их не даст.
Пить вино и развратничать он не любит, а между тем старик и обойтись без него не может, до того ужились!
" Это была правда; молодой человек имел даже видимое влияние на старика;
тот почти начал его иногда как будто слушаться, хотя был чрезвычайно и даже злобно подчас своенравен; даже вести себя начал иногда приличнее.
..
Только впоследствии объяснилось, что Иван Федорович приезжал отчасти по просьбе и по делам своего старшего брата,
Дмитрия Федоровича, которого в первый раз от роду узнал и увидал тоже почти в это же самое время,
в этот самый приезд, но с которым однако же по одному важному случаю, касавшемуся более Дмитрия Федоровича, вступил еще до приезда своего из Москвы в переписку.
Какое это было дело, читатель вполне узнает в свое время в подробности.
Тем не менее даже тогда, когда я уже знал и про это особенное обстоятельство, мне Иван Федорович все казался загадочным, а приезд его к нам все-таки необъяснимым.
Прибавлю еще, что Иван Федорович имел тогда вид посредника и примирителя между отцом и затеявшим тогда большую ссору и даже формальный иск на отца старшим братом своим,
Дмитрием Федоровичем.
Семейка эта, повторяю, сошлась тогда вся вместе в первый раз в жизни, и некоторые члены ее в первый раз в жизни увидали друг друга.
Лишь один только младший сын, Алексей Федорович, уже с год пред тем как проживал у нас и попал к нам таким образом раньше всех братьев.
Вот про этого-то Алексея мне всего труднее говорить теперешним моим предисловным рассказом прежде чем вывести его на сцену в романе.
Но придется и про него написать предисловие, по крайней мере чтобы разъяснить предварительно один очень странный пункт, именно:
будущего героя моего я принужден представить читателям с первой сцены его романа в ряске послушника.
Да, уже с год как проживал он тогда в нашем монастыре и, казалось, на всю жизнь готовился в нем затвориться.
IV. ТРЕТИЙ СЫН АЛЕША.
Было ему тогда всего двадцать лет (брату его Ивану шел тогда двадцать четвертый год, а старшему их брату Дмитрию двадцать восьмой).
Прежде всего объявляю, что этот юноша, Алеша, был вовсе не фанатик, и, по-моему по крайней мере, даже и не мистик вовсе.
Заране скажу мое полное мнение:
был он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то потому только,
что в то время она одна поразила его и представила ему, так-сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его.
И поразила-то его эта дорога лишь потому, что на ней он встретил тогда необыкновенное по его мнению существо,
- нашего знаменитого монастырского старца Зосиму, к которому привязался всею горячею первою любовью своего неутолимого сердца.
Впрочем я не спорю, что был он и тогда уже очень странен, начав даже с колыбели.
Кстати, я уже упоминал про него, что, оставшись после матери всего лишь по четвертому году,
он запомнил ее потом на всю жизнь, ее лицо, ее ласки, "точно как будто она стоит предо мной живая".
Такие воспоминания могут запоминаться (и это всем известно) даже и из более раннего возраста, даже с двухлетнего,
но лишь выступая всю жизнь как бы светлыми точками из мрака, как бы вырванным уголком из огромной картины, которая вся погасла и исчезла, кроме этого только уголочка.
Так точно было и с ним:
он запомнил один вечер, летний, тихий, отворенное окно, косые лучи заходящего солнца (косые-то лучи и запомнились всего более),
в комнате в углу образ, пред ним зажженную лампадку, а пред образом на коленях, рыдающую как в истерике,
со взвизгиваниями и вскрикиваниями, мать свою, схватившую его в обе руки, обнявшую его крепко до боли и молящую за него богородицу,
протягивающую его из объятий своих обеими руками к образу как бы под покров богородице.
..
и вдруг вбегает нянька и вырывает его у нее в испуге.
Вот картина! Алеша запомнил в тот миг и лицо своей матери: он говорил, что оно было исступленное, но прекрасное, судя по тому, сколько мог он припомнить.
Но он редко кому любил поверять это воспоминание.
В детстве и юности он был мало экспансивен и даже мало разговорчив, но не от недоверия, не от робости или угрюмой нелюдимости, вовсе даже напротив, а от чего-то другого,
от какой-то как бы внутренней заботы, собственно личной, до других не касавшейся, но столь для него важной, что он из-за нее как бы забывал других.
Но людей он любил: он, казалось, всю жизнь жил совершенно веря в людей, а между тем никто и никогда не считал его ни простячком, ни наивным человеком.
Что-то было в нем, что говорило и внушало (да и всю жизнь потом), что он не хочет быть судьей людей, что он не захочет взять на себя осуждения и ни за что не осудит.
Казалось даже, что он все допускал, ни мало не осуждая, хотя часто очень горько грустя.
Мало того, в этом смысле он до того дошел, что его никто не мог ни удивить, ни испугать, и это даже в самой ранней своей молодости.
Явясь по двадцатому году к отцу, положительно в вертеп грязного разврата, он, целомудренный и чистый,
лишь молча удалялся, когда глядеть было нестерпимо, но без малейшего вида презрения или осуждения кому бы то ни было.
Отец же, бывший когда-то приживальщик, а потому человек чуткий и тонкий на обиду,
сначала недоверчиво и угрюмо его встретивший ("много дескать молчит и много про себя рассуждает"), скоро кончил однако же тем, что стал его ужасно часто обнимать и целовать,
не далее как через две какие-нибудь недели, правда с пьяными слезами, в хмельной чувствительности, но видно,
что полюбив его искренно и глубоко, и так, как никогда конечно не удавалось такому как он никого любить.
..
Да и все этого юношу любили, где бы он ни появился, и это с самых детских даже лет его.
Очутившись в доме своего благодетеля и воспитателя, Ефима Петровича Поленова, он до того привязал к себе всех в этом семействе, что его решительно считали там как бы за родное дитя.
А между тем он вступил в этот дом еще в таких младенческих летах, в каких никак нельзя ожидать в ребенке рассчетливой хитрости,
пронырства или искусства заискать и понравиться, уменья заставить себя полюбить.
Так что дар возбуждать к себе особенную любовь он заключал в себе так-сказать в самой природе, безыскусственно и непосредственно.
То же самое было с ним и в школе, и однако же, казалось бы, он именно был из таких детей, которые возбуждают к себе недоверие товарищей, иногда насмешки, а пожалуй и ненависть.
Он например задумывался и как бы отъединялся.
Он с самого детства любил уходить в угол и книжки читать, и однако же и товарищи его до того полюбили,
что решительно можно было назвать его всеобщим любимцем во все время пребывания его в школе.
Он редко бывал резв, даже редко весел, но все, взглянув на него, тотчас видели, что это вовсе не от какой-нибудь в нем угрюмости, что напротив он ровен и ясен.
Между сверстниками он никогда не хотел выставляться.
Может по этому самому он никогда и никого не боялся, а между тем мальчики тотчас поняли,
что он вовсе не гордится своим бесстрашием, а смотрит так, как будто и не понимает, что он смел и бесстрашен.
Обиды никогда не помнил.
Случалось, что через час после обиды он отвечал обидчику, или сам с ним заговаривал, с таким доверчивым и ясным видом, как будто ничего и не было между ними вовсе.
И не то чтоб он при этом имел вид, что случайно забыл или намеренно простил обиду, а просто не считал ее за обиду, и это решительно пленяло и покоряло детей.
Была в нем одна лишь черта, которая во всех классах гимназии, начиная с низшего и даже до высших,
возбуждала в его товарищах постоянное желание подтрунить над ним, но не из злобной насмешки, а потому, что это было им весело.
Черта эта в нем была дикая, исступленная стыдливость и целомудренность.
Он не мог слышать известных слов и известных разговоров про женщин. Эти "известные" слова и разговоры, к несчастию, неискоренимы в школах.
Чистые в душе и сердце мальчики, почти еще дети, очень часто любят говорить в классах между собою и даже вслух про такие вещи,
картины и образы, о которых не всегда заговорят даже и солдаты,
мало того, солдаты-то многого не знают и не понимают из того, что уже знакомо, в этом роде, столь юным еще детям нашего интеллигентного и высшего общества.
Нравственного разврата тут пожалуй еще нет, цинизма тоже нет настоящего, развратного, внутреннего, но есть наружный,
и он-то считается у них нередко чем-то даже деликатным, тонким, молодецким и достойным подражания.
Видя, что "Алешка Карамазов", когда заговорят "про это", быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от ушей его,
кричали ему в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался и все это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду.
Под конец однако оставили его в покое и уже не дразнили "девчонкой", мало того, глядели на него в этом смысле с сожалением.
Кстати, в классах он всегда стоял по учению из лучших, но никогда не был отмечен первым.
Когда умер Ефим Петрович, Алеша два года еще пробыл в губернской гимназии.
Неутешная супруга Ефима Петровича, почти тотчас же по смерти его, отправилась на долгий срок в Италию со всем семейством, состоявшим все из особ женского пола,
а Алеша попал в дом к каким-то двум дамам, которых он прежде никогда и не видывал, каким-то дальним родственницам Ефима Петровича, но на каких условиях, он сам того не знал.
Характерная тоже, и даже очень, черта его была в том, что он никогда не заботился, на чьи средства живет.
В этом он был совершенная противоположность своему старшему брату, Ивану Федоровичу, пробедствовавшему два первые года в университете кормя себя своим трудом,
и с самого детства горько прочувствовавшему, что живет он на чужих хлебах у благодетеля.
Но эту странную черту в характере Алексея, кажется, нельзя было осудить очень строго, потому что всякий, чуть-чуть лишь узнавший его,
тотчас, при возникшем на этот счет вопросе, становился уверен, что Алексей непременно из таких юношей в роде как бы юродивых,
которому, попади вдруг хотя бы даже целый капитал, то он не затруднится отдать его по первому даже спросу или на доброе дело,
или может быть даже просто ловкому пройдохе, если бы тот у него попросил.
Да и вообще говоря, он как бы вовсе не знал цены деньгам, разумеется не в буквальном смысле говоря.