[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс похожий на текст автора Гаршин В

[Assistant]
- Оставьте это, - печально ответила она. - Я не доверяю вам? Полноте... Зачем мне вам не доверять? Что можете вы сделать мне дурного?
    - Отчего же вы...
- Оттого, что не нужно. Пишите, пишите, скоро темно будет... - сказала она, стараясь говорить веселее.
- И Семен Иванович скоро придет; что вы ему покажете? Вы сегодня ничего не сделали. У нас и так все время проходит в разговорах.
- Успеем... я устал... Если угодно, сойдите с места. Отдохните немного.
Она сошла с места и села на стул, стоявший в углу. Я сел на другом конце комнаты.
Мне страстно хотелось разговориться с нею, расспросить ее, но я чувствовал, что с каждым сеансом это становится труднее и труднее.
Я смотрел, как она сидела, сгорбившись, охватив колени сжатыми руками и опустив неподвижные глаза в какую-то точку пола.
Один из Сенечкиных котов терся около ее платья и дружелюбно засматривал ей в лицо, напевая свою добродушную и тихую песенку.
Она, казалось, оцепенела в этой позе... Что делалось в этой гордой и несчастной душе?
Гордой! Да, не пустое слово сорвалось у меня с пера. И тогда я уже думал, что ее гибель произошла оттого, что она не гнулась.
Быть может, сделав какую-нибудь уступку, она жила бы, как все, была бы интересной барышней "с загадочными глазами", потом вышла бы замуж,
потом погрузилась бы в море бесцельного существования бок о бок с супругом, занятым необычайно важными делами на какой-нибудь службе.
Она наряжалась бы, устраивала у себя журфиксы, воспитывала бы детей ("сын в гимназии, дочь в институте"), занималась бы слегка благотворительностью и,
пройдя назначенный ей господом путь, дала бы своему супругу случай уведомить на другой день в "Новом времени" о своем "душевном прискорбии".
Но она выбита из седла. Что же заставило ее сойти с проторенной колеи жизни "порядочной женщины"? Я не знал этого и мучительно старался прочесть что-нибудь на ее лице.
Но оно оставалось неподвижно, все так же глаза ее были устремлены на одну точку.
- Я отдохнула, Андрей Николаевич, - вдруг сказала она, подняв голову. Я встал, посмотрел на нее, потом на холст и ответил:
- Я сегодня не могу больше работать, Надежда Николаевна.
Она взглянула на меня, хотела что-то сказать, но удержалась и молча вышла из комнаты, чтобы переодеться. Помню, что я бросился в кресло и закрыл лицо руками.
Тоскливое, непонятное мне самому чувство влилось мне в грудь;
смутное ожидание чего-то неизвестного и страшного, страстное желание сделать что-то,
в чем я сам не мог дать отчета, и нежность к этому несчастному существу, вместе с каким-то боязливым ощущением,
которое она поселяла во мне своим присутствием, - все слилось в одно давящее впечатление, и я не помню, сколько времени провел я, погруженный почти в полное забытье.
Когда я очнулся, она стояла передо мной уже одетая в свое платье.
    - До свиданья!
    Я встал и подал ей руку.
    - Подождите немного... Мне хочется сказать вам кое-что.
- Что такое? - спросила она озабоченно.
    - Много, много, Надежда Николаевна... Посидите вы хоть один раз, бога ради, не как натурщица.
- Не как натурщица? Чем я могу быть для вас еще? Не дай бог быть мне для вас не натурщицей, а тем, чем я была...
чем я есть, - быстро поправилась она. - Прощайте... Вы скоро кончите картину, Андрей Николаевич? - спросила она у дверей.
- Не знаю... Я думаю, еще недели две или три я буду просить вас бывать у меня.
    Она молчала, как будто не решаясь сказать мне, что хотела.
- Вам что-нибудь нужно, Надежда Николаевна?
    - Не нужно ли еще кому-нибудь... из ваших товарищей... - проговорила она, запинаясь.
- Натурщицы, - перебил я. - Я постараюсь устроить это, непременно постараюсь, Надежда Николаевна.
    - Благодарю вас. Прощайте.
Я не успел протянуть ей руку, как позвонили. Она побледнела и опустилась на стул. Вошел Бессонов.

    X
Он вошел с веселым и развязным видом. Мне показалось сперва, что он немного похудел за эти несколько дней, в которые мы не виделись; но через минуту я подумал, что ошибся.
Он весело поздоровался со мной, поклонился Надежде Николаевне, которая продолжала сидеть на своем стуле, и заговорил очень оживленно:
- Я зашел посмотреть. Меня очень интересует ваша работа.
Мне хочется узнать, действительно ли вы можете сделать что-нибудь, даже и теперь, когда у вас есть модель, лучше которой, кажется, вам ничего не нужно.
Он мельком взглянул на Надежду Николаевну. Она сидела по-прежнему.
Я ожидал, что она уйдет, и мне хотелось этого, но она оставалась, как прикованная к своему стулу, молча и не спускала глаз с Бессонова.
- Это правда, - ответил я. - Лучше мне ничего не нужно. Я очень благодарен Надежде Николаевне за ее согласие.
Говоря это, я откатил мольберт от стены и поставил его как следует.
    - Можете смотреть, - сказал я.
Он впился в картину глазами. Я видел, что она поразила его, и мое авторское самолюбие было приятно задето.
Надежда Николаевна вдруг встала.
    - До свиданья, - сказала она глухо.
    Бессонов порывисто обернулся и сделал несколько шагов по направлению к ней.
- Куда же вы, Надежда Николаевна? Я так давно вас не видел, и когда встретился с вами здесь почти случайно, вы как будто бежите от меня.
Подождите хоть немного, хоть пять минут: мы выйдем вместе, и я провожу вас. Я никак не мог вас найти.
На вашей прежней квартире мне сказали, что вы уехали из города; я знал, что это неправда. Я справлялся в адресном столе, но там еще не было вашего адреса.
Я хотел справиться еще раз завтра, надеясь, что ваш адрес там уже должен быть; но теперь, конечно, это не нужно: вы сами скажете, где вы живете; я провожу вас.
Он говорил быстро и с новым, неизвестным еще для меня в его устах, оттенком нежности.
Как не похож был его настоящий тон на тот, которым он говорил с Надеждой Николаевной в тот вечер, когда мы с Гельфрейхом столкнулись с ними обоими!
- Не нужно, Сергей Васильевич, благодарю вас, - ответила Надежда Николаевна, - я дойду и одна. Провожатых мне не нужно, а... с вами, - тихо договорила она, - мне говорить не о чем.
Он сделал движение рукой, хотел сказать что-то, но только один какой-то странный звук вылетел из его груди.
Я видел, что он сдерживает себя... Он прошел несколько шагов по комнате и потом, обернувшись к ней, тихо сказал:
- Ступайте... Если я вам не нужен, тем лучше для нас обоих... может быть, для всех троих...
Она ушла, слабо пожав мою руку; мы остались одни. Скоро пришел Гельфрейх; я предложил Бессонову остаться с нами обедать.
Он отвечал не сразу, занятый какою-то мыслью, но потом вдруг опомнился и сказал:
- Обедать? Пожалуй... Я давно у вас не был. Я хотел бы сегодня разговориться.
И он действительно разговорился.
В начале обеда он большею частью молчал или давал отрывистые реплики Сенечке, без умолку говорившему о своих котах,
которых он непременно бросит, и о том, что нужно же наконец приняться за настоящую работу;
но потом, может быть под влиянием двух стаканов вина, оживление Гельфрейха сообщилось и ему,
и я должен сказать, что никогда не видел его таким живым и красноречивым, как за этим обедом и в тот вечер.
Под конец он вполне овладел разговором и читал нам целые лекции о внутренней и внешней политике;
два года писанья передовых статей по всевозможным вопросам сделали его способным говорить весьма свободно обо всех этих вещах,
о которых мы с Гельфрейхом, занятые своими этюдами, знали очень мало.
- Семен Иванович, - сказал я, когда ушел Бессонов, - ведь Бессонову известна фамилия Надежды Николаевны.
    - Почем ты знаешь? - спросил Гельфрейх.
Я рассказал ему сцену, происходившую до его прихода.
    - Что же ты не спросил его? Впрочем, я понимаю; я узнаю сам...
Почему я в самом деле не спросил Бессонова? Я и теперь не могу ответить на этот вопрос. Тогда я еще ничего не понимал в отношениях его к Надежде Николаевне.
Но смутное предчувствие чего-то необыкновенного и таинственного, что должно было случиться между этими людьми, уже и тогда наполняло меня.
Я хотел остановить Бессонова в его горячей речи об оппортюнизме, хотел прервать его изложение спора о том,
развивается ли в России капитализм или не развивается, но всякий раз слово останавливалось у меня в горле.
Я сказал это Гельфрейху. Я сказал ему это так:
    - Я сам не знаю, что мешает мне говорить о ней просто. Между ними что-то есть. Я не знаю, что...
Сенечка,- ходивший по комнате, помолчал, подошел к темному окну и, смотря куда-то в черное пространство, ответил:
- А я знаю. Он презирал ее, а теперь начинает любить. Потому что видит...
О, какое черствое, эгоистическое сердце и завистливое сердце у этого человека, Андрей! - воскликнул он, обратясь ко мне и потрясая обеими руками. - Берегись, Андрей!..
Завистливое сердце? Завистливое... Чему оно может завидовать?

    XI
Из дневника Бессонова. Вчера Лопатин с Гельфрейхом встретили нас с Надей. Вопреки моему желанию, они познакомились.
Сегодня утром я поехал к нему и хотел не допустить этого сближения, но не был в состоянии ничего сделать.
Они будут видеться, будут каждый день просиживать по нескольку часов вместе, и я знаю, чем это кончится.
Я тщетно стараюсь решить вопрос, почему я принял такое горячее участие во всем этом деле? Не все ли мне равно?
Положим, я знаю Лопатина много лет и, кажется, искренно симпатизирую этому талантливому юноше.
Я не хотел бы ему зла, а сближение с падшей женщиной, прошедшей огонь и воду, это - зло, особенно для такой нетронутой натуры, как он.
Я знаю эту женщину сравнительно давно. Я узнал ее, когда она уже была тем, что есть.
Я должен признаться перед самим собою, что было время, когда слабость овладела мной, и я, увлеченный ее не совсем обыкновенной внешностью и,
как мне казалось, недюжинным внутренним содержанием, думал о ней больше, чем бы следовало.
Но скоро я победил себя.
Зная уже давно, что легче "верблюду пройти в игольное ушко", чем женщине, вкусившей этого яда, вернуться к нормальной и честной жизни, и присматриваясь к ней самой,
я убедился, что в ней нет никаких задатков для того, чтобы она могла составить исключение из общего правила, и с болью в душе я решил предоставить ее судьбе.
Тем не менее я продолжал с нею видеться.
Никогда не прощу себе ошибки, сделанной мною в тот вечер, когда Лопатин пришел жаловаться на свою неудачу.
Я проговорился ему, сказав, что у меня есть на примете субъект, годный в натурщицы.
Не понимаю, как Гельфрейх не сообщил ему об этом раньше: он знает ее так же давно, как я, если еще не дольше.
Моя неосторожность и запальчивость сегодня погубили все дело. Следовало быть мягче; я же вывел этого мягкосердечного человека из себя.
Он схватил какое-то копье и воткнул его в пол, так что стекла задрожали, и я, видя, что он раздражен до последней степени, должен был уйти.
Я несколько дней не видел Лопатина. Вчера встретил на улице Гельфрейха и осторожно навел разговор на его приятеля.
Она бывает у него каждый день; картина подвигается быстро. Как она себя ведет? Скромно, с достоинством. Всегда молчит. Одета в черное, бедно.
Берет за сеансы деньги. Ну, а Лопатин? Лопатин очень рад, что нашел себе такую натурщицу; сначала очень повеселел, а теперь немного задумывается.
- Я не знаю, Бессонов, почему вы так интересуетесь всем этим, - сказал мне в заключение горбатый. - Вы никогда не принимали в этой женщине никакого участия.
А было время, когда вы легко могли бы спасти ее... Теперь уже, конечно, поздно... то есть поздно для вас...
Поздно для вас!.. Поздно для вас!.. Что он хотел сказать этим? Не то ли, что если поздно для меня, то не поздно для его друга? Глупцы!
Как! И этот Гельфрейх, который считает себя его другом, который знает лучше, чем я, его отношения к сестре-невесте, - и он не понимает, какое зло творят они?
Они не спасут эту женщину; Лопатин разобьет сердце любящей девушки и свое.
..
Я чувствую, что я должен, обязан сделать что-нибудь. Я пойду завтра к Лопатину днем и постараюсь убедиться сам, как далеко зашло дело. А сегодня отправлюсь к ней.
Я был у нее и не нашел: она переехала неизвестно куда. Мне сказали, что она распродала свои платья.
Я попробовал искать ее, но, несмотря на адресный стол и услуги дворников, не мог найти ее следа. Завтра иду к Лопатину.
Необходимо оставить свой прежний образ действий.
Я ошибся в Лопатине: я думал, судя по его мягкости, что с ним можно говорить повелительным тоном;
нужно сказать, что прежние наши отношения до некоторой степени оправдывали такое мнение.
Необходимо, не трогая его, действовать на эту женщину. Было время, когда она, казалось мне, была несколько заинтересована мною.
Я думаю, что, если я приложу хоть немного старания, я разлучу их. Быть может, я разбужу в ней старое чувство, и она пойдет за мною.
Ухаживать за Надеждой Николаевной! Эта мысль дика для меня самого, но я останавливаюсь на ней. Я чувствую себя не вправе допустить падение Лопатина и разрушение всей его жизни.
Эта женщина смеется надо мною!
Я обратился к ней со всею нежностью, на которую я только способен;
я даже, может быть, говорил с нею унизительным для себя тоном, и она ушла, сказав несколько обидных и презрительных слов.
Она удивительно изменилась. Это бледное лицо приобрело какой-то отпечаток достоинства, совершенно не идущий к ее общественному положению.
Она скромна и в то же время как будто бы горда.
Чем ей гордиться?! Пристально вглядываясь в лицо Лопатина, я думал прочесть на нем историю его отношений к ней.
Ничего особенного: он несколько возбужден, но, по-видимому, только своей картиной. Это будет превосходная вещь. Она стоит в холсте как живая.
Я пересилил свой гнев и, не показав вида, что считаю себя оскорбленным, остался с Лопатиным и Гельфрейхом.
Мы разговорились, и они внимательно слушали мои поучения, касавшиеся разных предметов, которыми я в настоящее время занят.
Но что же делать? Оставить дело идти так, как оно идет? Однажды я дал Лопатину обещание не впутывать в это дело его сестры Софьи Михайловны. Я, конечно, должен сдержать свое обещание.


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги автора Лесков Н

[Assistant]
Дмитрий Петрович был очень обрадован, со слезами благодарил за радушие Нечаев,
надарил на последние деньги платьев и рубашечек их детям, простился с Лефортовом и, переехав в больницу, занялся службой.
Глава восьмая. ЛЮДИ ДРЕВНЕГО ПИСЬМА
Доктору Розанову очень нравилось его новое место. Он уютно устроился в двух комнатах казенного флигеля и решился немедленно же приняться за диссертацию.
Отличное пошло житье, и полное, и довольно стройное.
Утром, только что Розанов проснется, а иногда еще прежде, чем он проснется, к нему является его новый товарищ,
молодой ординатор Лобачевский, необыкновенно трудящийся, симпатичный, светлый человек и хороший медик.
Всегда они пили утренний чай вместе, поспоривая кое о чем, кое о чем советуясь, кое над чем подтрунивая.
Лобачевский был лет на пять моложе Розанова, но в нем обнаруживалось больше зрелости и спокойного отношения к жизни, чем в Розанове.
Лобачевский только третий год окончил курс, но уже напал на торную дорогу. Он неусыпно занимался женскими и детскими болезнями и успел составить себе репутацию хорошего специалиста.
В это же время он отделывал свою докторскую диссертацию и мечтал о заведении собственной частной лечебницы.
Лобачевский был не охотник до знакомств и сидел почти безвыходно дома или в последнее время у Розанова,
с которым они жили дверь обо дверь и с первой же встречи как-то стали очень коротки.
После утра, проведенного вместе, врачи отправлялись на ранние визитации по своим палатам.
Это брало около трех часов времени, особенно у Розанова, получившего себе сыпную палату, где требовались беспрестанные ванны да промыванья и обтиранья.
В два часа Розанов с Лобачевским съедали вместе обед, за который каждый из них платил эконому по семи рублей в месяц.
Затем Лобачевский начинал читать тот или другой иностранный клинический или медицинский журнал, а Розанов слушал, лежа на диване.
В пять часов снова нужно было идти на вечерние визитации, которые хотя были короче утренних, но все-таки брали около получаса времени.
А уж попозже Розанова подмывало или в Лефортово, или на Чистые Пруды, и он исчезал до полуночи или даже и за полночь; Лобачевский же читал у себя тоже до полуночи или и за полночь.
Лобачевский никогда не осведомлялся, где бывает Розанов, и, встречая его выходящим из квартиры в пальто и с палочкой в руке, только говорил, улыбаясь:
    -- Во поход пошли гусары.
-- Во поход, -- улыбаясь, отвечал Розанов и уходил.
    ``А странно, -- несколько раз думал доктор, -- всегда на меня неприятно действуют этот вопрос и эта улыбка``.
Так шло время месяца с полтора. Розанов все входил в больший фавор и доверие и в Лефортове и на Чистых Прудах, но круг его знакомства не разнообразился.
В один погожий день медики после обеда занимались чтением, когда в дверь просунулась русая голова с волосами, подстриженными на лбу, и спросила:
-- Можно войти?
    -- Можно, можно, Пармен Семенович, -- отозвался Лобачевский.
В комнату Розанова вступил человек, остриженный по-купечески, в длиннополом коричневом сюртуке,
с цепочкой гранатного бисера по жилету и в узких шароварах, заправленных в козловые сапоги.
Лицо гостя напоминало лица охотников в княжеской охоте киевского Ярославова собора.
-- Рекомендую вам, Розанов: Пармен Семенович Канунников, главноуправляющий делами нашего подрядчика, древнего обычая поборник, -- проговорил Лобачевский.
-- Просим быть знакомыми, -- произнес Канунников, протягивая свою руку плашмя к Розанову.
    Они познакомились.
-- Ты говори о древнем-то, -- начал Канунников, усаживаясь против Лобачевского и пригладив подстриженные надо лбом волосы, -- а какое теперича скудоумие, я тебе скажу, я слышал.
-- Ну?
-- Слышал, сударь ты мой, я такие речи, что уж ни старого, ни нового, никакого закона не надо.
    -- Да.
    -- Скудоумие, -- говорю.
    -- Где ж это ты слышал, Пармен Семенович?
-- Да так, у нашего частного маиора именинишки были, так там его сынок рассуждал. ``Никакой, говорит, веры не надо.
Еще, говорит, лютареву ересь одну кое время можно потерпеть, а то, говорит, не надыть никакой``.
Так вот ты и говори: не то нашу, а и вашу-то, новую, и тое под сокрытие хотят, -- добавил, смеясь, Канунников. -- Под лютареву ересь теперича всех произведут.
-- Что ты их, молокососов, слушаешь? -- шутя произнес Лобачевский.
-- О! исправди не слушать их? -- лукаво улыбаясь, спросил Канунников. -- Ну, будь по-твоему: будь они неладны, не стану их слушать. Спасибо, научил.
Так я, брат, и хлеба-соли им теперь не дам, а тебя с товарищем попотчую. Послезавтра моя баба именины справляет; приезжайте вечером пирога поесть.
-- Если можно будет.
    -- Вечером-то?
    -- А, вечером; я не расслышал. Вечером буду.
    -- А вы, новый барин? -- отнесся Канунников к Розанову.
-- Покорно вас благодарю, и я буду.
-- Ну вот. Вы, милостивый государь, с нами познакомьтесь. Мы хоша и мужики пишемся, ну мы людей понимаем, какой сорт к чему относится.
Мы тебя не обидим... только нас не обидь, -- опять усмехнувшись, докончил Канунников.
-- Приезжай, -- продолжал он. -- У нас тоже барышни наши будут; позабавитесь, на фортепьяне сыграют. Имеем эти забавки-то.
Хоть и не достоит было, да что ты с ними, с бабами-то, поделаешь! В мире живя, греха мирского огребатися по всяк час не можно.
-- Только вот, Розанов, если вас Пармен Семенович позовет лечить у себя кого-нибудь, так уж, предупреждаю вас, не ездите, -- сказал Лобачевский.
-- Экой язвительный барин! Ты его не слушай, -- отшучивался Канунников.
-- Как же! Капустой больных кормит, у женщины молока нет, а он кормить ребенка велит, да и лечи, говорит.
-- Ишь, ишь! Каково врет речисто, -- опять улыбаясь и кивая на Лобачевского, произнес Пармен Семенович.
    -- А что ж, не правда? Согласился ты взять кормилицу?
-- Барин! барин! что ты это поешь-то? Какие такие в нашем звании кормилицы полагаются? Это у вас кормилицы.
В законе сказано: ``сосцы матэрэ моэя, ими же воспита мя``. Ну, что ж ты можешь против закона.
-- Ну вот и толкуйте с ним!
-- ``Толкуй больной с подлекарем``, -- проговорил, вставая, Канунников. -- У меня еще делов и Боже мой. Прощайте. Прощай, лукавый рабе, -- отнесся он к Лобачевскому.
-- Молокососов-то не одобряешь, а сам такой же, только потаенный. Потаенный, -- пошутил он, тряся руку молодому медику.
-- Волки, все вы волки, отличные господа перед Господом. А ты, новый барин, древности тоже сопротивник?
-- Я ни древней, ни новой не порочу, -- отвечал Розанов.
-- Значит, ты опытный, а те-то неиспытанные. Прощайте, -- произнес он и до самых ворот больницы донес на лице насмешливую улыбку.
У Пармена Семеновича был собственный двухэтажный дом у Введенья в Барашах. Когда Розанов с Лобачевским подъехали к этому дому, из него во все окна глядел теплый, веселый свет.
Вечеринка уже началась.
Пармен Семенович встречал гостей в передней, жал им руки, приветливо кланялся и разводил, кого в зал и в гостиную,
где был собран женский пол и несколько мужчин помоложе, а кого прямо на лестницу, в собственные покои Пармена Семеновича с его холостым сыном.
Лобачевского и Розанова он провел в гостиную и представил своей сожительнице, толстой особе в повязочке, с черными зубами и добродушно-глупым лицом.
-- Нюра! Нюрочка! Шаша!
-- позвал Пармен Семенович, подойдя к двери, и на этот зов предстали две весьма миловидные девушки, одна на вид весьма скромная,
а другая с смелыми, лукавыми глазками, напоминающими глаза отца, но обе во вкусе так называемого ``размое-мое``.
-- Позаймитесь вот с гостями-то, -- указал им Пармен Семенович и опять побежал в переднюю.
Девушки смело подали руки Лобачевскому и сели с ним обе. Розанова здесь никто не знал, и он сидел молча, наблюдая новое общество.
В двери ему было видно, как по зале, сплетясь руками, взад и вперед ходили длинною вереницею розовые, белые, палевые и голубые барышни,
то прекоренастые и приземистые, то высокие и роскошные, а около них ходили два кавалера, один в панталонах навыпуск, другой по-законному, в сапоги.
Девицы чаще заворачивали свои головки к господину в панталонах навыпуск и не без приятности с ним разговаривали.
В гостиной на диване и вдоль по стенам на стульях сидели дамы, лет по преимуществу почтенных; некоторые в повязочках, другие в наколках.
Разговора общего не было. Розанову, наконец, наскучило сидеть молча, и он подошел к хозяйке.
-- Славный домик у вас, -- начал он, поместясь у дивана.
-- М-м! Да, невелик только, -- застенчиво отвечала хозяйка, кашлянув и заслоняя рот рукою.
    -- Будто для вас здесь тесно?
-- Семейство большое и сродники тоже есть: сестра Пармена Семеновича у нас живет. А вы не здешние?
    -- Нет, я недавно приехал.
-- По какой части?
    -- Я лекарь.
    -- А, лекарь! А я думала так, что по нашей части, по торговой.
-- Нет, я лекарь.
    -- У меня вот все гулька по спине катается, так и катается. Вот такая в орешек будет гуличка.
    -- Это ничего.
-- О? А я все боюсь; говорят, как бы она на сердце не пала.
Так-то сказывают, у одного полковника было: тоже гуличка, да кататься, да кататься, да кататься, кататься да на сердце пала -- тут сейчас ему и конец сделался.
-- Нет, не бойтесь, не упадет, -- успокаивал Розанов.
-- Всем бы вот, всем благодарю моего Господа, да вот эта страсть мучит все. Просто, не поверите, покоя себе даже во сне не могу найти.
Все мне кажется, как эта гулька к сердцу будто идет. Я вот теперь уж бользам такой достала, -- дорогой бользам, сейчас покажу вам.
Хозяйка встала и принесла стклянку, завернутую в печатную бумажку. Розанов развернул бумажку и читал:
``Балсам иерусалимский из новых и старых рецептов.
Сей балсам пользует салвомо оному Стомахе помогает ему к варению укрепляет сердце утоляет запор чрева полезный противо утеснения персей и старого кашля.
Исцеляет внутренныя раны персей и лехна то (то суть велия нитгаины)
дипзоет и прогоняет месячныя тови женски нанесонныя раны коликии стары толикие новыя например с ударениями меча
или ножа и иные сечения употребляется с травом завомо лануонит исцеляет всякую фистулу и вся смрадния нужда киисти
достиго долны чудно полезный есть и за текущею ухо капляучи у тодленаи три капли с гукно вином омодойною полагается
и на ранения зубных десны и иснедает ю утверждает и колсыушияся и испасти хотяща зубы сохраняет от умори т.
е.
куги и помогает от всех скорбей душевных и вкупе телесных,
внутреннее ево употребление да Будут Ю или Аъ до 15 капаиума а вина или воды вечер и заутра кто его употребит и самиам искуством чудное благодействие разумети Будет``.
-- Не все понимаем, -- сказала хозяйка. -- Это из Белой Криницы иноки, что по поповщине, принесли.
Помогать, точно, во всем помогает, а не понимаем. Тови-то, это мы поняли; должно, что поняли; а стомаха, уж все спор идет. Что такое это стомаха?
-- Желудок, -- отвечал Розанов, продолжая рассматривать курьезную рекламу.
    -- Желудок? -- Агафья Ивановна! а, Агафья Ивановна! -- назвала хозяйка.
-- Слышите: стомаха-то, это желудок называется, а не то, что мы думали. А мы совсем ведь что другое думали, -- пояснила она, обратясь к Розанову.
-- Ну, впрочем, отличный бальзан. Нюрочка застудилась раз, так сейчас ей помогло.
-- А есть бальзан Кир Аншид, знаете? Известен он вам? -- таинственно спрашивала дама, к которой хозяйка отнеслась, разъясняя истинное значение стомахи.
-- Только настоящего этого бальзана нет, а все поддельный делают.
-- Нет, вот, говорят, гаремские капли на ночь хорошо принимать.
    -- Вам не годятся гаарлемские капли: вы полны очень.
-- То-то я и говорю, что мне, при моей полноте, совсем надобны особенные лекарства, потому я, как засну с вечера, очень крепко засну,
а как к заутреням в колокол, сейчас у меня вступит против сердца, тут вот в горле меня сдушит и за спину хватает.
Розанову становилось скучно, и он шатался, подсаживаясь то к той, то к другой кучке, но нигде не мог встрять в беседу.
В чайной комнате заседали несколько старушек в темненьких платьицах и темненьких платочках. Доктор присел было к ним и заговорил с хозяйской сестрой: не пошло дело.
Только одна старушка, держа ладонь на груди у другой старушки, стесняясь, шептала: ``по розову песочку и алые веточки, -- очень хороши пошли ситцы``.
Около самого чайного стола еще женская группа.
Здесь все тоже слушают другую старушенцию, а старушенция рассказывает:
``Мать хоть и приспит дитя, а все-таки душеньку его не приспит, и душа его жива будет и к Богу отъидет,
а свинья, если ребенка съест, то она его совсем с душою пожирает, потому она и на небо не смотрит;
очи горе не может возвести``, -- поясняла рассказчица, поднимая кверху ладони и глядя на потолок.
Пармен Семенович захватил Розанова наверх. Тут заседал один мужской пол. У доктора опять никого не оказалось знакомых.
Хозяин ему назвал человек с десяток, но Розанов как-то не сумел никого запомнить и отличить;
все древнее письмо: лобочки с подстриженным начесом, штанцы со скромностью в голенищи прячутся, сюртучки длинные, законные.
Несколько человек новейшего фасона тоже стереотипны, как все рыцари Ножевой линии.
Внимание Розанова еще удержалось на Илье Артамоновиче Нестерове, хозяине Пармена Семеновича, высоком, совершенно белом, как лунь, старике с очень умным и честным лицом;
на кавалере древнего же письма, но имеющем одежду вкратце ``еллинскую`` и штаны навыпуск, да на какой-то тупоумнейшей голове.
Эта голова сидела во второй комнате, на самом почетном месте и неустанно молчала.
Только нередко она тупо ухмылялась и кланялась подходившим к ней людям древнего письма и опять сидела, сложив на коленях руки.
А около нее шел оживленный и веселый разговор.
-- Ну так, пускай есть науки, а что по тем наукам значится? -- говорил пожилой человек господину, имеющему одежду вкратце и штаны навыпуск.
-- Ты вот книжки еретические читаешь, а изъясни ты нам, какого зверя в Ноевом ковчеге не было?
-- Все звери там были: чистые по семи пар, а нечистые по паре, -- отвечал щеголь.
    -- А какого зверя не было-то? -- смеясь, допрашивал начетчик.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай текс похожий на текст автора Григорьев А

[Assistant]
Аполлон Григорьев

    Великий трагик
    Рассказ из книги "Одиссея о последнем романтике"
В мирном и славном городе Флоренске, как зовет его Лихачев, {1} посол царя Алексея Михайловича к Дуку Фердинандусу, - я жил в одной из самых темных его улиц.
.. или нет, не улиц. Улица - это via, via, например, Ghibellina, via Кальцайола, а я жил в Борго, в Borgo Sant-Apostoli, т. е.
в улице, состоявшей из нескольких улиц, перерываемых множеством узеньких, маленьких, грязненьких _кьяссо_, {2} которые были отдушинами Борго на Лунгарно, т. е. на набережную Арно.
Отдушины эти - нельзя сказать чтобы отличались благовонием, тем более что в них вы не встретили бы ни разу обычной надписи:
Si il nome christiano portate {Если вы носите христианское имя (итал.
).} {3} и т. д. Нельзя сказать также, чтобы кьяссо отличались особенными изяществом и роскошью.
Из них под вечер выскакивают обыкновенно на Лунгарно или оборванные синьоры "с чужим ребенком на руках" {4} и с припевом, действующим ужасно на человеческие нервы,
если только эти нервы не канаты или не укреплены какой-нибудь крепко всаженной в них теорией - хотя бы теорией, например,
английской о вреде безразличной помощи ближним или нашей доморощенной об исключительной помощи соотечественникам.
Но теория, как известно, мастерски вьет из человеческих нервов канаты, на которые ничто не действует, даже болезненный, пожалуй, выученный,
но лучше сказать, вымученный тон стона синьоры в отребиях, {5} преследующей вас своим sono fame, signer, sono fame {я голодна, синьор, я голодна (итал.
).} от Понте-Веккио до Понте делла Тринита и гораздо далее, нагло - но как-то жалко-нагло цепляющейся вам за рукав, поспевающей за вами, как бы вы ни ускоряли ваши шаги.
Не могу также добросовестно сказать, чтобы кьяссо были замечательны относительно целомудрия их обитателей.
Pst, pst - этот призывный клич слышится вам из окон почти во всякое время дня и ночи и, право,
едва ли не болезненней Jo sono fame действует на вас, особенно когда вы только что вышли из галереи _Уффиции_ или шли из-за Ольтр-Арно,
{6} из палаццо Питти, где женственная красота и чистота столь бесконечно разнообразными идеалами наполняли вашу душу,
так уверили вас в своем бытии, такие гармонические ответы дали на ваши вопросы.
А задние окна моей комнаты, как нарочно, выходили на один из таких кьяссо, и я мог всегда, когда только захочу, иметь перед глазами отрицательную поверку идеалов.
Был апрель.
Итальянская весна дышала всем, чем ей дано дышать и целыми стенами роз по стенам садов в городе и по дорогам за горе дом, и блестящей совсем молоденькой,
разноотливистой зеленью в Кашинах, и целыми роями ночных светляков в траве, скачущих, летающих, кружащихся перед вашими глазами, как маленькие огненные _эльфы_.
Была весна...
но, впрочем, что я говорю - была, лучше сказать - стала весна, основательно утвердилась, потому что еще и прежде в конце февраля, в начале марта, она вдруг,
нежданно высовывала иным утром из-за травки, из-за листьев деревьев свою светленькую кудрявую головку и вдруг обдавала вас жгучим пламенным взглядом.
Не шутя я помню совсем весенний, дышащий росой и свежестью вечер в один из первых дней великого поста и совсем весеннее,
сияющее, обдающее жаром утро с палящими лучами солнца, нагревшими ожидавшую меня у Сан-Донатской церкви карету.
Итак, весна стала...
Толковать о том, какое тревожное, немного страстное, немного тоскливое чувство развивает в душе северного человека весна, - будет, кажется, совершенно излишне;
на тысячу ладов и всегда разнообразно пересказывали нам об этом странном чувстве наши поэты, особенно трое из них.
{7} Лучше их мне не сказать - смешные бы это были претензии повторять ими сказанное, сводить в новую мозаическую картинку помеченные ими черты,
уловленные ими оттенки, одним словом, сочиняя по печатным источникам физиологию весенних чувств.
.. - это повело б нас бог знает как далеко, в целую этюду, а таковой мне писать в настоящую минуту не хочется.
Скажу вам только то, что сам особенно почувствовал. Иногда мне казалось, что либо наша весна лучше, или мы, северные люди, глубже чувствуем. А в сущности ни то ни другое.
Наша весна приходит резче, приходит с талыми ручьями, возбуждая больше ожиданий, сильнее раздражает нервы, изменяя радикально все природы,
обращая ее из белой в зеленую, из сжатой и суровой в растаявшую, распускающуюся, сильнее и тревожнее дышащую всеми порами после долгого усыпления под снежным саваном.
Одним словом - вот поневоле обратишься к любимым поэтам - весной у нас
Еще лежит, белеясь средь полей,
    Последний снег и постепенно тает, {8}

    и оттого-то таким криком радости, ликования приветствуем мы ее:
Весна идет! Весна идет! {9}

    и оттого-то:

    Какой-то странной жаждою
    Невольно грудь полна,
    И над душою каждою
    Проносится весна... {10}
Да, "май вылетает к нам" из "царства вьюг и снега". {11} Мы его ценим, мы ценим весну как гостя, - а в Италии она вечный жилец, только притаивающийся на время.
Весна в Италии, как шалун мальчик, которого поставили в угол:
нет-нет- да вдруг и выкинет он гримасу, в которой проглянет самая безнадежная неисправимость, самая неистовая жажда жизни.
Зимой я часто дрог благодаря безобразию каминов, ибо до печей итальянцы, по милой распущенности своей,
не дошли, да и никогда не дойдут, несмотря на многократные опыты холодов до замерзания маленьких ручьев;
мужчины греются в кофейных, а женщины.
.. но зачем женщины коптят себя проклятыми жаровнями? Кабы вы знали, как это неприятно, особенно принимая во внимание прирожденную неопрятность всякой синьоры и синьорины! !.
. Итак, зимою бывало страшно холодно...
Выйдешь продроглый на Лунгарно, на солнце - лучи его сияют по-весеннему и поневоле долой верхнее платье...
Сошед с Лунгарно, углубишься немного в эти узкие улицы, с их мрачными и сырыми каменными комодами и сундуками,
носящими название домов, - и опять дрожишь до нового пространства, до нового просвета ярких, всегда весенних лучей солнца.
.. Я помню, раз в самом разгаре зимы вздумалось мне ехать в Сиенну; только что вышел я за городские ворота, на пространство между зданием железной дороги и _Кашинами_.
.. всякая зима исчезла у меня из глаз и помышлений.
Налево зелень _Кашин_, - толпы легко отдетых женщин пешком, экипажи с дамами,
которые только из явного кокетства набросили на плеча опушенные мехом или даже вовсе не опушенные мантильи.
.. Солнце жжет - а это было в конце января. Мои читатели, не бывавшие в Италии, подумают, что я им сказки сказываю?.. Не так ли?
Но мое путешествие в Сиенну обращает меня к предмету моего рассказа...
Дело в том, что с начала апреля я особенно хандрил - не только что вследствие влияния весны на нервы, но потому еще, что был один.
Приятель мой Иван Иванович тоже уехал в Сиенну после святой недели.
Другой мой приятель, несмотря на свое богатырское сложение, раскис до противности от тоски по отъезде любимого предмета и при каждом свидании терзал меня - Господи!
что _влюбление_ может сделать даже из умного и порядочного человека - маниловскими мечтами о мечте семейных радостей.
..
и замучил совсем, заставляя раз по пяти при свидании аккомпанировать себе, когда он с искренним неистовством пел что-то такое из опер Донидзетти, в чем беспрерывно звучали слова:
"Vedi im angelo, un angelo in Ciel" {"Я видел ангела, ангела в небесах" (итал.
).
} - это что-то было, коли хотите, вещь прелестная, равно как и одна весенняя серенада,
сочинение флорентийского маэстро, аббата _Федериги_ (аббаты там нередко композиторы весьма страстные,
по старой памяти), - и пел все это мой друг так хорошо, как поют соловьи в весеннюю пору, но от повторения все это приелось.
.
.
Я жаждал Ивана Ивановича с его эксцентрическими движениями, едкой хандрой,
"метеорскими" выходками и тонкими замечаниями - даже с его цинизмом, наконец, с его дикими, противными "_загулами_".
Я заметил вообще, что мы особенно жаждем того, что или скоро нам дается, или уж вовсе никогда не дастся,
так что наша жажда есть или простое чутье собаки на трюфли, {12} или неугомонная работа червя, подтачивающего и без того уже гнилое дерево.
Иван Иванович дался мне очень скоро - стало быть, жажда моя была чутье пса.
В один прекрасный день - употребляя это казенное выражение вовсе не в казенном его смысле,
ибо день в самом деле был прекрасный, - отобедавши в ближайшей от меня траттории {13} delle antiche Carozze,
я решительно не знал, что с собою делать до самого вечера, когда я мох идти к одной прелестной до самых зрелых лет и впечатлительной - вероятно, до самой дряхлости - женщине;
и такие экземпляры, надобно заметить, встречаются только между северными женщинами: да и туда как-то против обыкновения не манило.
Разговор наш с нею принимал всегда такое серьезное, почти суровое направление, так искренно касался глубоких вопросов души и жизни,
что мне не хотелось серьезного разговора - мной владели лень и апатия, из которой может вывести душу только новое впечатление, а уж никаким образом не анализ.
Правда - и честь за это женщинам вообще, честь глубине и мягкости женской натуры - мне случалось выносить из бесед с моей доброй соотечественницей чувство светлое, примиряющее;
но в самом светлом чувстве было что-то унылое, как свет сумерек, что-то похожее на затихшую боль, на усталое и готовое за что угодно ухватиться сомнение.
Такого впечатления я не хотел - да и, во всяком случае, его надобно было ожидать до вечера, а было еще только четыре часа.
Идти в монастырь Сан-Марко и отдаться всей душой великой религиозной поэме фресков _Беато_ Анджелико.
.
.
Для этого надобно было быть способным хоть на минуту переселиться сердцем в ее пролог, в страстное упоение страдания,
с которым его Доминик судорожно обнимает крест Распятого, - а способность переселяться в подобные миры
Лишь в лучшие мгновенья
    Бытия слетает к нам... {15}

    как сказал наш Беато Анджелико, Жуковский.
...
Когда я вошел в свою комнату, куда решился возвратиться на время, она, с ее холодным мрамором каминов, окон и столов - в Италии нипочем ведь мрамор;
вы его часто встретите там, где уж никак не ожидаете, - показалась мне еще унылее, еще серее,
в противуположности с тем ярким весенним светом, который заливал половину площади del gran Duca.
Бессмысленно прислонился я к окну и бессмысленно стал глядеть на мрачную и узкую улицу; явления были все известные: santo padre {святой отец, монах (итал.).
} с кружкою и с закрытым лицом, немного покачиваясь справа налево, тянул с сильным горловым акцентом однообразную _литанию_,
{16} испрашивая подаяния бедным, разносчик безжалостно-звонко, всей ужасной полнотою итальянского грудного крика орал:
"Carciofi, carciofi".
{"Артишоки, артишоки!" (итал.).
} Проревел, наконец, трижды и ослик под грузом какой-то тяжести;
прошли, громко рассуждая и размахивая руками, трое тосканских солдат, да какая-то растрепанная синьора густыми контральтовыми нотами обругала - или,
как говорится у нас в Москве, обложила куплетами - засаленного и босого на одну ногу мальчишку.
.. Во всех этих звуках было что-то такое полное и сильное, что бывает подчас совершенно _непереносно_ и для наших северных нервов...
Мне не раз случалось чувствовать истинную злобу на разносчиков и торговцев Флоренции, на какое-то ужасное, зверское, разбойничье выражение лиц их,
при беспощадном сиповато-грудном крике, - как в другие минуты случалось ценить и любить эту силу, мощь, порыв итальянской природы - разлитые всюду:
в человеческом голосе, в реве осла, в стрекотанье итальянских кузнечиков, которые всегда мне казались задатками итальянских теноров, - ибо, право,
у каждого итальянского кузнечика бычачья грудь _невыпевшегося_, но сильнейшего тенора Ремиджио Бертолини, которого слышал я целый осенний сезон.
.. Но в этот день я бы не вынес и Ремиджио Бертолини, и кузнечиков: тем неприятнее действовали на меня звуки, несшиеся из улицы.
Попробовал отойти от окна и приняться за чтение - как раз оказалось, что дело неподходящее...
Глаза читали, а душа была далеко - где именно, и сама она не знала с точностью;
а была далеко, в каких-то весенних снах, в тех легких и прозрачных снах отрочества, которых невозможность так тяжела в тридцать пять лет.
.. На часах пробило пять.
Вошла синьора Линда с кувшином горячей воды per il the, {для чаю (итал.).
} ибо я и в Италии сохранил привычку пить три раза в день китайский напиток, от которого итальянцы, если вы его им предложите, отказываются со словами:
Gratia, signore, non voglio purgar mi.
.. {Благодарю, синьор, я не хочу слабительного (итал.).
} На этот раз я сам отказался от чаю, ибо даже на меня, привыкшего, как москвич, к его употреблению,
он стал сильно действовать весною, только не в том отношении, в каком боятся его итальянцы.
.. Вместо того чтобы пить чай, я вдруг спросил синьору Линду: "Carissima signora, dite mi - avete un amante?" {"Дражайшая синьора, скажите мне - есть ли у вас возлюбленный?" (итал.).}
Линда, крошечное, добродушно-миленькое, хотя немножко рябенькое и значительно неопрятное существо,
нимало не смутилась от моего вопроса и тотчас же отвечала с самою наивною радостью, как будто бы выиграла в тосканскую лотерею 300 пиастров:
- Si, signor!! {- Да, синьор!! (итал.).}
    Право - что-то такое детски-радостное было в этом ответе, что... да что тут говорить - мне стало просто досадно.
Чтобы дать, однако, какую-нибудь приличную причину моему кому вопросу, я достал несколько пар затасканных перчаток "l'amante della signora". {"для возлюбленного синьоры" (итал.).}
"Signora" ушла в истинном восторге, - а я... опять остался один.
    Наконец я решился на крайнее, последнее, отчаянное средство - я пошел в Кашины.
Вовсе не гиперболически называю я это крайним, последним, отчаянным средством. Большая часть моих читателей не знают конечно, такое Кашины.
Кашины (Cashine) - герцогский загородный скотный двор, с прекрасным парком, с прекрасными узенькими дорожками для пешеходов и с широкими для экипажей.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «botanical growth interface».

[Assistant]
:root{--bg:#f6f3e8;--fg:#243126;--card:#fbfaf4;--acc:#5f8a52;--muted:#7a8576}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:14px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif;max-width:72rem;padding:1rem;margin-inline:auto}
header,section{background:var(--card);border:1px solid #d8ddcf;border-radius:1rem;padding:1rem 1.1rem;margin:.9rem 0;box-shadow:0 1px 2px #0000000a}header{position:sticky;top:0}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;margin-top:.6rem}
h1,h2{margin:0 0 .6rem;font-weight:650;letter-spacing:.01em}a,button{color:#fff;background:var(--acc);text-decoration:none;border:0;border-radius:999px;padding:.55rem .85rem;display:inline-block;transition:.25s}a:hover,button:hover{filter:brightness(1.05)}summary{cursor:pointer;color:var(--acc)}
input,textarea,select,button,iframe,object,embed,svg,canvas,table{width:100%;max-width:100%;box-sizing:border-box;border:1px solid #cfd6c7;border-radius:.8rem;background:#fff;padding:.65rem;margin:.45rem 0}input,textarea,select{color:var(--fg)}th,td{padding:.45rem;border-bottom:1px solid #e3e8dc}p{margin:.4rem 0;color:var(--muted)}


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Лажечников И

[Assistant]
Аделаида знала, что в простонародии нет ужаснее этой клятвы, внимала ей, дрожа, как в лихорадке, верила обещанию, но еще более верила своему сердцу.
В награду за добрую весть требовала Ильза:
во-первых, послать горничную немедленно отыскать путь в спальню Бира,
откуда вызвать слепца именем волшебницы Ильи Муромца и сказать ему, что сестра Ильза ждет его у вяза с тремя соснами;
во-вторых, дать ей перо, чернильницу и бумагу, и в-третьих, прежде свидания с карлою, вручить по принадлежности письмо, которое напишет она генералу Паткулю, начальнику фон Вердена.
Легковерная девушка должна была клясться хранить тайну.
В исполнении этого требования всего труднее было выучить имя, конечно халдейское или арабское, Ильи Муромца. Затруднение наконец преодолено, и немедленно приступлено к вызову слепца.
Между тем Ильза употребила всю хитрость свою, чтобы выведать, какие были намерения баронессы в случае, если русские придут в Гельмет.
- Она хочет защищать Гельмет, - сказала Аделаида, - но в случае неудачи останется дома, чтобы принять и угостить победителя.
- Но зачем же, - спросила Ильза, решась на последнее, - назначать ему заранее квартиру на виселице? Хорошее угощение после такого приема не поможет.
- Я ей сделала тоже этот вопрос и по намекам ее догадалась, что виселица - дипломатическая ловушка;
что по ней увидят только глупую месть женщины, а по защите Гельмета - дух геройский в теле женском; но что всю ее, лифляндку Зегевольд, узнают по следствиям.
"Хитрость за хитрость. Время покажет, кто кого победит", - вот слова госпожи баронессы, как я их слышала; а что они значат...
- Все, все мне известно до подноготной, - перебила хитрая маркитантша, - я хотела только испытать тебя, дочь моя.
Еще один вопрос. За несколько десятков миль отсюда слышала я вчера вечером, что дочь кастеляна Лота выходит замуж?
- И после того, - вскричала Аделаида, смотря на свою гостью с особенным уважением, - после этого придут мне сказать, что нет людей, награжденных чудесным даром предведения!
Только вчера вечером объявлена нам эта неожиданная новость, и ты в то ж время проведала о ней?
- О! мы знаем многое, что еще впереди, - таинственно произнесла Ильза и принялась писать на лоскутке бумаги немецкими буквами по-русски послание такого рода:
"Любезнейший мой каспадин Фишерлинг! здесь недобре твой, бочонок порох под дом, и ты умереть.
Велеть твой поймать молодой, нынче женил, и отец девки. Смотреть, о! смотреть все: боярыня недобре твой.
Здесь в замок девка Аделаида письмо это отдать: очень хочется замуж. Послать твой карла Борис Петрович.
Мой сказал: сто лет карла, сыскать ей жених богат, полковник фон Верден. Пожалуй, хорошенько женить. - Верная Ильза".
- Отдай эту записку, чтобы никто не видел, - примолвила она, - и помни, что твое благополучие зависит от верного и благоразумного исполнения моего поручения. Будь счастлива.
С последним словом Ильза важно простерла длинную, сухощавую руку над головою правнучки седьмого лифляндского гермейстера,
махнула Ганне, чтобы она за нею следовала, и, обернувшись в хитон свой, спешила к месту свидания, назначенному для слепца.
Сам Бир проводил Конрада из Торнео и сдал его маркитантше с рук на руки.
Как покорное дитя, старец шел всегда, куда его только звали именем друга.
Ныне путеводимый своею Антигоною, он ускорял шаги, потому что каждый шаг приближал его к единственному любимцу его сердца.
Сначала все было тихо вокруг них. Вдруг шум, подобный тому, когда огромная стая птиц летит на ночлег, прорезал воздух.
- Что такое? - спросил слепец.
    - Вдали к Гуммелю мчится эскадрон шведский, - отвечала Ильза.
Опять все утихло, и опять через несколько времени послышался как бы подземный гром, глухо прокатившийся.
- Это что такое? - спросил слепец.
    - Туда ж несутся пушки шведские, - отвечала Ильза.
Снова нашла тишина, как в храме, где давно кончилось богослужение, и вдруг раздался в отдалении первый удар пушки.
- Война! битва! - произнес Конрад с глубоким вздохом, торопясь вперед.
- Война! битва! - повторила его спутница с диким удовольствием. - Пусть дерутся, режутся; пусть сосут друг у друга кровь! и я потешусь на этом пиру.
Старец, казалось, не слышал этих слов; беспокойство надвинуло тень на лицо его.
- Где-то теперь мой Вольдемар? - сказал он, покачав головой. - Дни его начинают быть бурны. Он чаще покидает меня.
- Он у своего места; мы к нему идем, - отвечала Ильза. - Работай, друг! И я для тебя довольно поработала! Пора и награду!.. Мне Ринген, погибель злодея, его страдания; Вольдемару...
- Не отравляй устами порочными святой награды моего друга, - перебил Конрад, - не прикасайся к чистому венку его рукою, оскверненною злодеяниями. Ильза! ты не имела никогда родины.
Хохот был ответом ее; будто отголоски нечистого духа, он раздробился в роще, по которой они шли. Сильная стрельба покрыла адский хохот.
Вскоре поравнялись они с гуммельсгофскою горою, над которой качалось облако порохового дыму.
Обошед ее, путники остановились в одной из ближайших к ней рощей, откуда можно было видеть все, что происходило в лощине.
- Боже! - вскрикнула Ильза голосом отчаяния, протянув шею. - Они бегут!
    - Кто? - спросил с тревожным духом слепец.
- Русские бегут! нет спасения! - продолжала Ильза, ломая себе руки. - Злодей будет торжествовать! злодей заочно насмеется надо мной!.
. Оставайся ты, слепец, один: меня оставило же провидение! Что мне до бедствий чужих? Я в няньки не нанималась к тебе.
Иду - буду сама действовать! на что мне помощь русских, Паткуля; на что мне умолять безжалостную судьбу? Она потакает злодеям. Да, ей весело, любо!
Глаза Ильзы ужасно прыгали; отчаяние перехватывало ее слова. Не слушая молений старца, она бросилась к гуммельсгофской горе, целиком, сквозь терновые кусты, по острым камням.
- Ильза, Ильза, где ты? - спрашивал жалобно слепец, ловя в воздухе предмет, на который мог бы опереться. - Никто не слышит меня: я один в пустыне.
Один?.. а господь бог мой?.. Он со мной и меня не покинет! - продолжал Конрад и, преклонив голову на грудь, погрузился в моление.
Ильза явилась на горе, в изодранной одежде, вся исцарапанная и израненная шиповником, без повязки, с растрепанными по плечам волосами - прямо у боку Вольдемара.
Дорогою бешенство ее несколько поутихло.
- Вольдемар! - сказала она голосом, который, казалось, выходил из могилы. - Мы погибаем!
Вольдемар и без того был бледен, как смерть; слова, подле него произнесенные, заставили его затрепетать. С ужасом оглянулся он и окаменел, увидев маркитантшу.
- Что это за женщина? - спросил Шлиппенбах, заметив ее.
- Сумасшедшая чухонская девка. Я с нею скоро справлюсь, - отвечал Вольдемар, поворотил свою лошадь и махнул Ильзе, чтобы она за ним следовала.
Долго думал он, что предпринять, отведя ее за мельницу, откуда не могли они быть видимы генерал-вахтмейстером. Счастливая мысль блеснула наконец в его голове.
- Не спрашиваю, откуда ты в таком виде, - сказал он маркитантше, - довольно; мы погибаем; но ты можешь спасти русских, меня и себя.
- Спасти?.. говори, что нужно сделать. Вели идти прямо в огонь, и ты меня там увидишь. Мне все равно умирать.
Буду убита, ты отметишь за меня. Клянись всем, что для тебя дорого, ты отметишь тогда.
- Клянусь!
- Приказывай.
- Видишь, конь не имеет седока: излови его и лети на нем прямо в ряды шведские, промчись только мимо них, как дух, и пронеси весть, что главная армия русских идет в обход от Пекгофа.
Ильза на коне; она мчится, как вихрь, в пыл самой битвы; она сеет ужасную весть по рядам шведским. Мы видели, какое действие произвела между ними эта весть.
Вдали, на противном возвышении, Ильза свидетельница поражения шведов. Ринген и месть опять в сердце ее; опять зажглись ее черные очи адскою радостию.
В торжестве она забывает свои раны, но вспоминает о слепце, которого оставила одного.
"Лошади бегущих и поражающих могут истоптать его!
" - думает она; скачет обратно на гуммельсгофскую гору, бросает свою лошадь и, как мы также видели, вырывает Вольдемара из толпы русских, его обступившей.
Свидание последнего со слепцом было самое радостное. Мир, опустевший для Конрада, снова наполнился и оживился.
Все трое принесли благодарение вышнему, каждый от души, более или менее чистой.
Вольдемар то погружался в сладкие думы, положив голову на колена слепца, который в это время иссохшими руками перебирал его кудри;
то вставал, с восторгом прислушиваясь к отголоскам торжественных звуков русских; то изъяснял свою благодарность Ильзе.
Казалось, он в эти минуты блаженства хотел бы весь мир прижать к своему сердцу, как друга.
Отдохнув несколько часов, музыканты поплелись по направлению к Менцену; Ильза провожала их до сооргофского леса, где она оставила свою походную тележку у тамошнего угольника.
Глава четвертая
КОМЕДИЯ И ТРАГЕДИЯ

    Споркина

    Ах! я охотница большая до комедий.

    Свахина
А я до жалких драм.

    Чванова

    А я так до трагедий.

    Комедия "Говорун", Хмельницкий
Не стану описанием осады Гельмета утомлять читателя.
Скажу только, что крестьяне-воины при первом пушечном выстреле разбежались;
но баронесса Зегевольд и оба Траутфеттера с несколькими десятками лифляндских офицеров, помещиков и студентов и едва ли с тысячью солдат,
привлеченных к последнему оставшемуся знамени, все сделали, что могли только честь, мужество, искусство и, прибавить надо, любовь двух братьев-соперников.
Между тем как женщины, собравшись в одну комнату, наполняли ее стенаниями или в немом отчаянии молились, ожидая ежеминутно конца жизни;
между тем как Бир под свистом пуль переносил в пещеру свой кабинет натуральной истории, своих греков и римлян и амтман Шнурбаух выводил экипаж за сад к водяной мельнице,
баронесса в амазонском платье старалась всем распоряжать, везде присутствовала и всех ободряла.
Наконец, видя невозможность сопротивляться отряду Паткуля и страшась не за себя - за честь и жизнь своей дочери, она решилась отправить Луизу под защитою ее жениха.
Русские с ужасным криком перелезали через палисады, окружавшие замок.
Один из студентов, преданных дому Зегевольдов, послан был в ряды сражавшихся для вызова Адольфа и вместе для переговоров с начальником русским о сдаче замка на таких условиях,
чтобы позволено было дочери баронессиной выехать из него безопасно, сама же владетельница замка предавалась великодушию победителя.
Предводитель осаждающих на этих условиях приказал остановить наступательные действия и не занимать дороги к Пернову.
- Иди, спасай Луизу, пока еще время, - кричал Густав своему брату, сплачивая у главного входа в замок крепкую ограду из оставшихся при нем солдат. - Спасай свою невесту.
- Пускай бегут женщины! - возразил с твердостию Адольф. - Мое место здесь, возле тебя, пока смерть не выбила оружия из рук наших.
- Видишь, что все потеряно.
    - Все, милый Густав! Что скажет о нас король?
- Король скажет, что лифляндцы сражались за него честно до последней возможности... Но Луиза?.. но... твоя невеста? Дай ей, по крайней мере, знать, чтобы она бежала.
- Сделай это ты.
    - Когда бы мог! Тебя требуют. Слышишь? крик женщины!.. Это она. Ради бога, беги, спасай ее. Разве ты хочешь, чтобы татары наложили на нее руки?
В самом деле послышался крик женщины: несколько русских солдат всунули уже головы в окошки дома и вглядывались, какою добычею выгоднее воспользоваться.
Адольф, забыв все на свете, поспешил, куда его призывали. Баронессу застал он на террасе; Луизу, полумертвую, несли на руках служители.
- Спаси дочь мою! - закричала баронесса Адольфу умоляющим голосом.
- Поручаю ее тебе, сдаю на твои руки, как будущую твою супругу. Не оставь ее; может быть, завтра у ней не станет матери.
Луиза открыла глаза.
- Вот тебе муж, - продолжала Зегевольд, поцеловав с нежностию дочь. - Люби его и будь счастлива. Благословляю вас теперь на этом месте, как бы я благословила вас в храме бога живаго.
Луиза, пришед в себя, хотела говорить - не могла...
казалось, искала кого-то глазами, рыдая, бросилась на грудь матери, потом на руки Бира, и, увлеченная им и Адольфом,
отнесена через сад к мельничной плотине, где ожидала их карета, запряженная четырьмя бойкими лошадьми.
Кое-как посадили в нее Луизу; Адольф и Бир сели по бокам ее.
Экипаж помчался по дороге к Пернову: он должен был, где окажется возможность, поворотить в Ринген, где поблизости баронесса имела мызу.
Между тем у главного входа в замок началось вновь сражение.
Несмотря на то, что баронесса махала из окна платком, давая знать, чтобы прекратили неровный бой, и приказала выставить над домом флаг в знак покорности,
Густав не хотел никого слушаться, не сдавался в плен с ничтожным отрядом своим и, казалось, искал смерти.
Раненный в плечо и ногу, он не чувствовал боли.
Почти все товарищи его пали или сдались. Наконец он окружен со всех сторон русскими, которые, как заметно было, старались взять его в плен, сберегая его жизнь.
Командовавший ими офицер пробрался к нему с словами любви и мира. Густав ничему не внимал: отчаянным ударом палаша выбил он шпагу из рук его, худо приготовившегося.
- Густав! - закричал русский офицер. - Именем Луизы остановись. (Будто околдованный этими словами, Густав опустил руку.) Видишь, храбрые твои товарищи сдаются в плен.
- Именем ее бери и меня, - вскричал Густав, бросив свой палаш.
- Не спрашиваю, кто ты, что мне нужды до того! Ты должен быть Паткуль; но я не Паткулю сдаюсь! Теперь влеки меня за собою в Московию, на край света, куда хочешь - я твой пленник!
Паткуль спешил его успокоить, сколько позволяли обстоятельства, и, зная, как тяжело было бы несчастному Густаву оставаться в Гельмете,
велел отправить его под верным прикрытием на мызу господина Блументроста, где он мог найти утешение добрых людей и попечение хорошего медика.
Сам же отправился к баронессе, чтобы по форме принять из собственных рук ее ключи от Гельмета.
- Вы приготовили мне квартиру слишком высоко и слишком воздушную;
признаюсь вам, боюсь головокружения, - сказал Паткуль дипломатке, вступив с многочисленною свитою в комнату, где она ожидала его.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Улыбаюсь весь день.

[Assistant] Отличный день для этого!


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «plum champagne».

[Assistant] :root{--bg:#f7f1e8;--fg:#4a2f45;--card:#fffaf4;--acc:#7a4a6a;--muted:#cdb8c0}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:16px/1.65 ui-sans-serif,sans-serif;max-width:64rem;padding:2rem 1rem 3rem;margin-inline:auto}header,main section,article,fieldset,table,details{background:var(--card);border:1px solid var(--muted);border-radius:1rem;padding:1rem 1.1rem;box-shadow:0 1px 3px #4a2f4512}header,main{display:grid;gap:1rem}h1,h2,h3,legend,strong,mark{color:var(--acc)}nav{display:flex;gap:.55rem;flex-wrap:wrap;margin-top:.75rem}a,button{color:var(--acc);text-decoration:none;border:1px solid var(--muted);border-radius:999px;padding:.45rem .8rem;background:#fff7ef;display:inline-block}button,input,select,textarea{font:inherit;border:1px solid var(--muted);border-radius:.8rem;padding:.5rem .65rem;background:#fffdf9;color:inherit}a:hover,button:hover,input:focus,select:focus,textarea:focus{border-color:var(--acc);outline:2px solid #7a4a6a22}table{width:100%;border-collapse:separate}th,td{padding:.45rem .35rem;text-align:left}code,kbd,samp,var{font-family:ui-monospace,monospace;background:#f3e8ee;padding:.08rem .3rem;border-radius:.4rem}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «donut chart inspired layout».

[Assistant]
:root{--bg:#f8fafc;--fg:#0f172a;--card:#ffffff;--acc:#14b8a6;--muted:#64748b}
body{margin:0;background:radial-gradient(circle at top,#e0f2fe 0,#f8fafc 38%,#f8fafc 100%);color:var(--fg);font:14px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif}
#template-component{max-width:72rem;margin:auto;padding:1rem;display:grid;gap:1rem}header,section,article,dialog,form,table,details,pre{background:color-mix(in srgb,var(--card) 92%,#ecfeff);border:1px solid #dbeafe;border-radius:1.25rem;padding:1rem;box-shadow:0 1px 3px #0f172a12}header{display:grid;gap:.75rem;text-align:center}main{display:grid;gap:1rem;grid-template-columns:repeat(auto-fit,minmax(16rem,1fr))}h1,h2,h3,summary,th{margin:0 0 .5rem;font-weight:800;letter-spacing:-.02em}p,li,td,code,input{color:var(--muted)}nav,a,button,input,dialog form{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;align-items:center}a,button,input,summary{border-radius:999px;border:1px solid #cbd5e1;padding:.55rem .8rem;text-decoration:none}a,button{background:var(--acc);color:#fff;border-color:transparent}input,pre,table{width:100%;background:#fff}table{border-collapse:separate;border-spacing:0 .35rem}th,td{text-align:left;padding:.45rem .6rem}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Сделай современную страницу «Юридические услуги». Нужен весь HTML-код.

[Assistant]
<!DOCTYPE html>

<meta charset="UTF-8">
<meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0">
<title>Юридические услуги</title>

    Юридические услуги
    ГалереяКомандаО насОтзывыВопросы

Зоомагазин «Лапки»

Гарантия качества и безопасность всех операций.

  Оставить заявку

1500

отзывов клиентов

25

специалистов в команде

2000

довольных клиентов

Цены на услуги

Услуга	Цена	Срок

Демо-доступ	30 ₽	бессрочно

Демо-доступ	1400 ₽	от 1 дня

Бесплатная доставка	1000 ₽	от 1 дня

© 2026 Юридические услуги. Все права защищены.


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Мамин-Сибиряк Д

[Assistant]
железа и выплевывать их обратно гнувшимися под собственною тяжестью яркокрасными железными полосами.
При входе в этот корпус Луку Назарыча уже встречал заводский надзиратель Подседельников, держа снятую фуражку наотлет.
Его круглое розовое лицо так и застыло от умиления, а круглые темные глаза ловили каждое движение патрона.
Когда рассылка сообщил ему, что Лука Назарыч ходит по фабрике, Подседельников обежал все корпуса кругом, чтобы встретить начальство при исполнении обязанностей.
Рядом с ним вытянулся в струнку старик уставщик, -- плотинного и уставщика рабочие звали "сестрами".
-- Не нужно! -- махнул на них рукой Лука Назарыч и медленно прошел прямо к обжимочному молоту, у которого знаменитый обжимочный мастер Пимка Соболев ворочал семипудовую крицу.
Этот прием обескуражил все заводское начальство, и они, собравшись кучкой, следили за владыкой издали.
Случай выдался совсем небывалый, и у всех подводило со страху животики. Крут был Лука Назарыч, и его боялись хуже огня.
Только покажется на фабрике, а завтра, глядишь, несколько человек и пошло "в гору", то есть в шахту медного рудника, а других порют в машинной при конторе.
Как самоучка-практик, прошедший все ступени заводской иерархии, старик понимал мельчайшие тонкости заводского дела и с первого взгляда видел все недочеты.
А Лука Назарыч медленно шел дальше и окидывал хозяйским взглядом все.
В одном месте он было остановился и, нахмурив брови, посмотрел на мастера в кожаной защитке и прядениках: лежавшая на полу, только что прокатанная железная полоса была с отщепиной.
.. У несчастного мастера екнуло сердце, но Лука Назарыч только махнул рукой, повернулся и пошел дальше.
Оставался последний корпус, где прокатывали листовое железо. Это было старинное здание, упиравшееся одним концом в плотину.
Между ним и пудлинговым помещалась небольшая механическая мастерская.
Листовое кровельное железо составляло главный предмет заводского производства, и Лука Назарыч особенно следил за ним, как и за кричным:
это было старинное кондовое дело, возникшее здесь с основания фабрики и составлявшее славу Мурмосских заводов.
На рынке была своя кличка для него: "старый горностай". В Мурмосском заводском округе Ключевской завод считался самым старейшим, а ключевская домна -- одной из первых на Урале.
Обогнув механическую, Лука Назарыч в нерешительности остановился перед листокатальной, -- его и тянуло туда, и точно он боялся чего.
Постояв с минуту, он быстро повернулся и пошел назад тем же путем.
Все корпуса замерли, как один человек, и работа шла молча, точно в заколдованном царстве.
Старик чувствовал, что он в последний раз проходит полным и бесконтрольным хозяином по своему царству, -- проходит, как страшная тень, оставлявшая за собой трепет.
.. Рабочие снимали перед ним свои шляпы и кланялись, но старику казалось, что уже все было не так и что над ним смеются.
В действительности же этого не было:
заводские рабочие хотя и ждали воли с часу на час, но в них теперь говорила жестокая заводская муштра, те рабьи инстинкты, которые искореняются только годами.
Самая мысль о воле как-то совсем не укладывалась в общий инвентарь заводских соображений и дум.
Выбравшись на плотину, Лука Назарыч остановился перевести дух, а потом прошел к запорам.
Над самым шлюзом, по которому на большой глубине глухо бурлила вода, выдвигалась деревянная площадка, обнесенная балясником.
Здесь стояла деревянная скамейка, на которой "сестры" любили посидеть, -- вся фабрика была внизу как на ладони.
Старик подошел к самой решетке и долго смотрел на расцвеченные яркими огнями корпуса,
на пылавшую домну и чутко прислушивался к лязгу и грохоту железа, к глухим ударам обжимочного молота.
Целая полоса пестрых звуков поднималась к нему снизу, и его заводское сердце обливалось кровью.
-- Не нужно... ничего не нужно... -- повторял он, не замечая, как по его лицу катились рабьи крепостные слезы.
В этот момент чья-то рука ударила старика по плечу, и над его ухом раздался сумасшедший хохот:
это был дурачок Терешка, подкравшийся к Луке Назарычу босыми ногами совершенно незаметно.
-- Сорок восемь серебром, Иваныч... -- бормотал Терешка, скаля белые зубы. -- Приказываю... Не узнал начальства, Иваныч?.. Завтра хоронить будем... кисель будет с попами...
Лука Назарыч, опомнившись, торопливо зашагал по плотине к господскому дому, а Терешка провожал его своим сумасшедшим хохотом.
На небе показался молодой месяц; со стороны пруда тянуло сыростью.
Господский дом был ярко освещен, как и сарайная, где все окна были открыты настежь.
Придя домой, Лука Назарыч отказался от ужина и заперся в комнате Сидора Карпыча, которую кое-как успели прибрать для него.
V
В десять часов в господском доме было совершенно темно, а прислуга ходила на цыпочках, не смея дохнуть.
Огонь светился только в кухне у Домнушки и в сарайной, где секретарь Овсянников и исправник Чермаченко истребляли ужин, приготовленный Луке Назарычу.
Как стемнелось, кержак Егор все время бродил около господского дома, -- ему нужно было увидать Петра Елисеича.
Егор видел, как торопливо возвращался с фабрики Лука Назарыч, убегавший от дурака Терешки, и сам спрятался в караушку сторожа Антипа.
Потом Петр Елисеич прошел на фабрику. Пришлось дожидаться его возвращения.
-- А, это ты! -- обрадовался Петр Елисеич, когда на обратном пути с фабрики из ночной мглы выступила фигура брата Егора.
-- Вот что, Егор, поспевай сегодня же ночью домой на Самосадку и объяви всем пристанским, что завтра будут читать манифест о воле.
Я уж хотел нарочного посылать... Так и скажи, что исправник приехал.
-- Не пойдут наши пристанские... -- угрюмо отвечал Егор, почесывая в затылке.
    -- Это почему?
    -- А так... Попы будут манифесты читать, какая это воля?..
-- Ну, что же я могу сделать?.. Как знаете, а мое дело -- сказать.
Егор молча повернулся и, не простившись с братом, пропал в темноте.
Петр Елисеич только пожал плечами и побрел на огонек в сарайную, -- ему еще не хотелось спать, а на людях все-таки веселее.
Поднимаясь по лестнице в сарайную, Петр Елисеич в раздумье остановился, -- до него донесся знакомый голос рудникового управителя Чебакова, с которым он вообще не желал встречаться.
Слышался рассыпчатый смех старика Чермаченко и бормотанье Сидора Карпыча. "Этот зачем попал сюда?" -- подумал Петр Елисеич, но не вернулся и спокойно пошел на шум голосов.
Отворив дверь, он увидел такую картину: секретарь Овсянников лежал на диване и дремал, Чермаченко ходил по комнате, а за столом сидели Чебаков и Сидор Карпыч.
-- Водки хочешь, Сидор Карпыч? -- спрашивал Чебаков, наливая две рюмки.
    -- Пожалуй... -- равнодушно соглашался Сидор Карпыч.
-- А может быть, и не хочешь?
    -- Пожалуй.
    -- Так уж лучше я выпью за твое здоровье...
    -- Пожалуй...
Чебаков был высокий красавец мужчина с румяным круглым лицом, большими темными глазами и целою шапкой русых кудрей. Он носил всегда черный суконный сюртук и крахмальные сорочки.
Бритые щеки и закрученные усы придавали ему вид военного в отставке. По заводам Чебаков прославился своею жестокостью и в среде рабочих был известен под кличкой Палача.
Главный управляющий, Лука Назарыч, души не чаял в Чебакове и спускал ему многое, за что других служащих разжаловал бы давно в рабочие.
Чебаков, как и Петр Елисеич, оставался крепостным. Петр Елисеич ненавидел Палача вместе с другими и теперь с трудом преодолел себя, чтобы войти в сарайную.
-- Про вовка промовка, а вовк у хату, -- встретил его Чермаченко, расставляя свои короткие ручки. -- А мы тут жартуем...
-- Спать пора, -- ответил Мухин. -- Завтра рано вставать.
    -- Щось таке: спать?.. А ты лягай, голубчику, вместе з нами, з козаками, о-тут, покотом.
Явившаяся убирать ужин Катря старалась обойти веселого старичка подальше и сердито отмахивалась свободною рукой, когда Чермаченко тянулся ее ущипнуть.
Собственно говоря, к такому заигрыванью приезжих "панов" Катря давно привыкла, но сейчас ее смущало присутствие Петра Елисеича.
-- Отто гарна дивчина! -- повторял Чермаченко, продолжая мешать Катре убирать со стола.
-- А ну, писанка, перевэрнись!.. Да кажи Домне, що я жь стосковавсь по ней... Вона ласая на гроши.
В этих "жартах" и "размовах" Овсянников не принимал никакого участия.
Это был угрюмый и несообщительный человек, весь ушедший в свою тяжелую собачью службу крепостного письмоводителя. Теперь он, переглянувшись с Чебаковым, покосился на Мухина.
-- Чему вы-таки веселитесь, Иван Семеныч? -- удивлялся Овсянников, вытягивая свои ноги, как палки.
    -- Все добрые люди веселятся, Илья Савельич.
-- Есть чему радоваться... -- ворчал Чебаков. -- Только что и будет!.. Народ и сейчас сбесился.
-- Это вам так кажется, -- заметил Мухин. -- Пока никто еще и ничего не сделал... Царь жалует всех волей и всем нужно радоваться!.
. Мы все здесь крепостные, а завтра все будем вольные, -- как же не радоваться?.. Конечно, теперь нельзя уж будет тянуть жилы из людей... гноить их заживо... да.
-- Это вы насчет рудника, Петр Елисеич? -- спрашивал Чебаков.
    -- И насчет рудника и насчет остального.
-- Та-ак-с... -- протянул Чебаков и опять переглянулся с Овсянниковым. -- Только не рано ли вы радуетесь, Петр Елисеич?.. Как бы не пожалеть потом...
-- Ну уж нет! Конец нашей крепостной муке... Дети по крайней мере поживут вольными. Вот вам, Никон Авдеич, нравится смеяться над сумасшедшим человеком, а я считаю это гнусностью.
Это в вас привычка глумиться над подневольными людьми, а дети этого уже не будут знать. Есть человеческое достоинство... да...
От волнения Мухин даже покраснел и усиленно принялся размахивать носовым платком.
    -- Бачь, як хранцуз расходився, -- смеялся исправник. -- А буде, що буде... Хуже не буде.
-- Хуже будет насильникам и кровопийцам! -- уже кричал Мухин, ударив себя в грудь. -- Рабство еще никому не приносило пользы.
.. Крепостные -- такие же люди, как и все другие. Да, есть человеческое достоинство, как есть зверство...
Петр Елисеич хотел сказать еще что-то, но круто повернулся на каблуках, махнул платком и, взяв Сидора Карпыча за руку, потащил его из сарайной.
Он даже ни с кем не простился, о чем вспомнил только на лестнице.
-- Пожалуй, пойдем... -- соглашался Сидор Карпыч.
Вспышка у Мухина прошла так же быстро, как появилась.
Конечно, он напрасно погорячился, но зачем Палач устраивает посмешище из сумасшедшего человека? Пусть же он узнает, что есть люди, которые думают иначе.
Пора им всем узнать то, чего не знали до нынешнего дня.
-- Нет, каково он разговаривает, а? -- удивлялся Палач, оглядываясь кругом. -- Вот ужо Лука Назарыч покажет ему человеческое достоинство...
-- Теперь уж поздно, ангел мой, -- смеялся исправник.
-- Ничего, не мытьем, так катаньем можно донять, -- поддерживал Овсянников своего приятеля Чебакова. -- Ведь как расхорохорился, проклятый француз!.
. Велика корысть, что завтра все вольные будем: тот же Лука Назарыч возьмет да со службы и прогонит... Кому воля, а кому и хуже неволи придется.
-- Ко мне бы в гору его послали, француза, так я бы ему показал!.. -- грозился Чебаков в пространство.
-- Да ведь он и бывал в горе, -- заметил Чермаченко. -- Это еще при твоем родителе было, Никон Авдеич. Уж ты извини меня, а родителя-то тоже Палачом звали...
Ну, тогда француз нагрубил что-то главному управляющему, его сейчас в гору, на шестидесяти саженях работал... Я-то ведь все хорошо помню... Ох-хо-хо... всячины бывало...
Скоро весь господский дом заснул, и только еще долго светился огонек в кабинете Петра Елисеича. Он все ходил из угла в угол и снова переживал неприятную сцену с Палачом.
Сколько лет выдерживал, терпел, а тут соломинкой прорвало... Не следовало горячиться, конечно, а все-таки есть человеческое достоинство, черт возьми!..
Караульный Антип ходил вокруг господского дома и с особенным усердием колотил в чугунную доску:
нельзя, "служба требует порядок", а пусть Лука Назарыч послушает, как на Ключевском сторожа в доску звонят.
Небойсь на Мурмосе сторожа харчистые, подолгу спать любят. Антип был человек самолюбивый. Чтобы не задремать, Антип думал вслух:
-- Эй, Антип, воля пришла... Завтра, брат, все вольные будем! Если бы тебе еще зубы новые дать на воле-то...
Старик Антип был из беглых и числился в разряде непомнящих родства. Никто не помнил, когда он поселился на Ключевском заводе, да и сам он забыл об этом.
Ох, давно это было, как бежал он "из-под помещика", подпалив барскую усадьбу, долго колесил по России, побывал в Сибири и,
наконец, пристроился на Мурмосских заводах, где принимали в былое время всяких беглых, как даровую рабочую силу.
Припомнил Антип сейчас и свою Курскую губернию, и мазанки, и вишневые садочки, и тихие зори, и еще сердитее застучал в свою доску, которая точно жаловалась, раскачиваясь в руке.
-- Э, дураки, чему обрадовались: воля...

    VI
Ключевской завод принадлежал к числу знаменитейших Мурмосских заводов, дача которых своими сотнями тысяч десятин залегла на самом перевале Среднего Урала.
С запада на восток Мурмосская заводская дача растянулась больше чем на сто верст, да почти столько же по оси горного кряжа.
Главную красоту дачи составляли еще сохранившиеся леса, а потом целая сеть глубоких горных озер, соединявшихся протоками с озерами степными.
Заводский центр составлял громадный Мурмосский завод, расположившийся между двумя громадными озерами -- Октыл и Черчеж.
Свое название завод получил от глубокого протока, соединяющего между собой эти два озера.
Дорога из Мурмосского завода в Ключевской завод почти все время шла по берегу озера Черчеж, а затем выходила на бойкую горную речку Березайку.
Ключевской завод поместился в узле трех горных речек -- Урья, Сойга и Култым,
которые образовали здесь большой заводский пруд, а дальше шли уже под именем одной реки Березайки, вливавшейся в Черчеж.
На восточном склоне таких горных речек, речонок и просто ручьев тысячи.
Все они в жаркие летние дни почти пересыхают, но зато первый дождь заставляет их весело бурлить и пениться,


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «technical».


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Карамзин Н

[Assistant]
Н.М.Карамзин

    Письма русского путешественника
Я хотел при новом издании многое переменить в сих "Письмах", и... не переменил почти ничего. Как они были писаны, как удостоились лестного благоволения публики, пусть так и остаются.
Пестрота, неровность в слоге есть следствие различных предметов, которые действовали на душу молодого, неопытного русского путешественника:
он сказывал друзьям своим, что ему приключалось, что он видел, слышал, чувствовал, думал,
- и описывал свои впечатления не на досуге, не в тишине кабинета, а где и как случалось, дорогою, на лоскутках, карандашом.
Много неважного, мелочи - соглашаюсь; но если в Ричардсоновых, Фильдинговых романах без скуки читаем мы, например, что Грандисон всякий день пил два раза чай с любезною мисс Бирон;
что Том Джонес спал ровно семь часов в таком-то сельском трактире, то для чего же и путешественнику не простить некоторых бездельных подробностей?
Человек в дорожном платьи, с посохом в руке, с котомкою за плечами не обязан говорить с осторожною разборчивостью какого-нибудь придворного,
окруженного такими же придворными, или профессора в шпанском парике, сидящего на больших, ученых креслах.
- А кто в описании путешествий ищет одних статистических и географических сведении, тому, вместо сих "Писем", советую читать Бишингову "Географию".
1793

    Тверь, 18 мая 1789
Расстался я с вами, милые, расстался! Сердце мое привязано к вам всеми нежнейшими своими чувствами, а я беспрестанно от вас удаляюсь и буду удаляться!
О сердце, сердце! Кто знает: чего ты хочешь? - Сколько лет путешествие было приятнейшею мечтою моего воображения?
Не в восторге ли сказал я самому себе: наконец ты поедешь? Не в радости ли просыпался всякое утро? Не с удовольствием ли засыпал, думая: ты поедешь?
Сколько времени не мог ни о чем думать, ничем заниматься, кроме путешествия? Не считал ли дней и часов?
Но - когда пришел желаемый день, я стал грустить, вообразив в первый раз живо,
что мне надлежало расстаться с любезнейшими для меня людьми в свете и со всем, что, так сказать, входило в состав нравственного бытия моего.
На что ни смотрел - на стол, где несколько лет изливались на бумагу незрелые мысли и чувства мои, на окно,
под которым сиживал я подгорюнившись в припадках своей меланхолии и где так часто заставало меня восходящее солнце,
на готический дом, любезный предмет глаз моих в часы ночные, - одним словом, все, что попадалось мне в глаза,
было для меня драгоценным памятником прошедших лет моей жизни, не обильной делами, но зато мыслями и чувствами обильной.
С вещами бездушными прощался я, как с друзьями;
и в самое то время, как был размягчен, растроган, пришли люди мои, начали плакать и просить меня, чтобы я не забыл их и взял опять к себе, когда возвращуся.
Слезы заразительны, мои милые, а особливо в таком случае.
Но вы мне всегда любезнее, и с вами надлежало расстаться. Сердце мое так много чувствовало, что я говорить забывал.
Но что вам сказывать! - Минута, в которую мы прощались, была такова, что тысячи приятных минут в будущем едва ли мне за нее заплатят.
Милый Птрв. провожал меня до заставы.
Там обнялись мы с ним, и еще в первый раз видел я слезы его; там сел я в кибитку, взглянул на Москву, где оставалось для меня столько любезного, и сказал: прости!
Колокольчик зазвенел, лошади помчались.
.. и друг ваш осиротел в мире, осиротел в душе своей!
Все прошедшее есть сон и тень: ах! где, где часы, в которые так хорошо бывало сердцу моему посреди вас, милые?
- Если бы человеку, самому благополучному, вдруг открылось будущее,
то замерло бы сердце его от ужаса и язык его онемел бы в самую ту минуту, в которую он думал назвать себя счастливейшим из смертных!
.
.
Во всю дорогу не приходило мне в голову ни одной радостной мысли;
а на последней станции к Твери грусть моя так усилилась, что я в деревенском трактире,
стоя перед карикатурами королевы французской и римского императора, хотел бы, как говорит Шекспир, выплакать сердце свое.
Там-то все оставленное мною явилось мне в таком трогательном виде. - Но полно, полно! Мне опять становится чрезмерно грустно.
- Простите! Дай бог вам утешений. - Помните друга, но без всякого горестного чувства!
С.-Петербург, 26 мая 1789

    Прожив здесь пять дней, друзья мои, через час поеду в Ригу.
В Петербурге я не веселился. Приехав к своему Д*, нашел его в крайнем унынии.
Сей достойный, любезный человек {Его уже нет в здешнем свете.} открыл мне свое сердце: оно чувствительно - он несчастлив!.
.
"Состояние мое совсем твоему противоположно, - сказал он со вздохом, - главное твое желание исполняется: ты едешь наслаждаться, веселиться;
а я поеду искать смерти, которая одна может окончить мое страдание".
Я не смел утешать его и довольствовался одним сердечным участием в его горести.
"Но не думай, мой друг, - сказал я ему, - чтобы ты видел перед собою человека, довольного своею судьбою; приобретая одно, лишаюсь другого и жалею".
- Оба мы вместе от всего сердца жаловались на несчастный жребий человечества или молчали.
По вечерам прохаживались в Летнем саду и всегда больше думали, нежели говорили; каждый о своем думал.
До обеда бывал я на бирже, чтобы видеться с знакомым своим англичанином, через которого надлежало мне получить векселя.
Там, смотря на корабли, я вздумал было ехать водою, в Данциг, в Штетин или в Любек, чтобы скорее быть в Германии.
Англичанин мне то же советовал и сыскал капитана, который через несколько дней хотел плыть в Штетин. Дело, казалось, было с концом; однако ж вышло не так.
Надлежало объявить мой паспорт в адмиралтействе;
но там не хотели надписать его, потому что он дан из московского, а не из петербургского губернского правления и что в нем не сказано, как я поеду;
то есть, не сказано, что поеду морем.
Возражения мои не имели успеха - я не знал порядка, и мне оставалось ехать сухим путем или взять другой паспорт в Петербурге.
Я решился на первое; взял подорожную - и лошади готовы. Итак, простите, любезные друзья! Когда-то будет мне веселее! А до сей минуты все грустно. Простите!
Рига, 31 мая 1789
Вчера, любезнейшие друзья мои, приехал я в Ригу и остановился в "Hotel de Petersbourg". Дорога меня измучила.
Не довольно было сердечной грусти, которой причина вам известна: надлежало еще идти сильным дождям;
надлежало, чтобы я вздумал, к несчастью, ехать из Петербурга на перекладных и нигде не находил хороших кибиток.
Все меня сердило. Везде, казалось, брали с меня лишнее; на каждой перемене держали слишком долго.
Но нигде не было мне так горько, как в Нарве.
Я приехал туда весь мокрый, весь в грязи; насилу мог найти купить две рогожи, чтобы сколько-нибудь закрыться от дождя, и заплатил за них по крайней мере как за две кожи.
Кибитку дали мне негодную, лошадей скверных. Лишь только отъехали с полверсты, переломилась ось: кибитка упала и грязь, и я с нею.
Илья мой поехал с ямщиком назад за осью, а бедный ваш друг остался на сильном дожде. Этого еще мало: пришел какой-то полицейский и начал шуметь, что кибитка моя стояла среди дороги.
"Спрячь её в карман!" - сказал я с притворным равнодушием и завернулся в плащ. Бог знает, каково мне было в эту минуту! Все приятные мысли о путешествии затмились в душе моей.
О, если бы мне можно было тогда перенестись к вам, друзья мои!
Внутренне проклинал я то беспокойство сердца человеческого, которое влечет нас от предмета к предмету, от верных удовольствий к неверным,
как скоро первые уже не новы, - которое настроивает к мечтам наше воображение и заставляет нас искать радостей в неизвестности будущего!
Есть всему предел;
волна, ударившись о берег, назад возвращается или, поднявшись высоко, опять вниз упадает - и в самый тот миг,
как сердце мое стало полно, явился хорошо одетый мальчик, лет тринадцати, и с милою, сердечною улыбкою сказал мне по-немецки:
"У вас изломалась кибитка?
Жаль, очень жаль! Пожалуйте к нам - вот наш дом - батюшка и матушка приказали вас просить к себе".
- "Благодарю вас, государь мой! Только мне нельзя отойти от своей кибитки; к тому же я одет слишком по-дорожному и весь мокр".
- "К кибитке приставим мы человека; а на платье дорожных кто смотрит? Пожалуйте, сударь, пожалуйте!
" Тут улыбнулся он так убедительно, что я должен был стряхнуть воду с шляпы своей - разумеется, для того, чтобы с ним идти.
Мы взялись за руки и побежали бегом в большой каменный дом, где в зале первого, этажа нашел я многочисленную семью, сидящую вокруг стола; хозяйка разливала чай и кофе.
Меня приняли так ласково, потчевали так сердечно, что я забыл все свое горе.
Хозяин, пожилой человек, у которого добродушие на лице написано, с видом искреннего участия расспрашивал меня о моем путешествии.
Молодой человек, племянник его, недавно возвратившийся из Германии, сказывал мне, как удобнее ехать из Риги в Кенигсберг.
Я пробыл у них около часа. Между тем привезли ось, и все было готово.
"Нет, еще постойте!" - сказали мне, и хозяйка принесла на блюде три хлеба. "Наш хлеб, говорят, хорош: возьмите его".
- "Бог с вами!" - примолвил хозяин, пожав мою руку, - бог с вами!
" Я сквозь слезы благодарил его и желал, чтобы он и впредь своим гостеприимством утешал печальных странников, расставшихся с милыми друзьями.
- Гостеприимство, священная добродетель, обыкновенная во дни юности рода человеческого и столь редкая во дни наши!
Если я когда-нибудь тебя забуду, то пусть забудут меня друзья мои! Пусть вечно буду на земле странником и нигде не найду второго Крамера!
{Один из моих приятелей, будучи в Нарве, читал Крамеру сие письмо - он был доволен - я еще больше!
} Простился со всею любезною семьей, сел в кибитку и поскакал, обрадованный находкой добрых людей!
- Почта от Нарвы до Риги называется немецкою, для того что комиссары на станциях немцы.
Почтовые домы везде одинакие - низенькие, деревянные, разделенные на две половины:
одна для проезжих, а в другой живет сам комиссар, у которого можно найти все нужное для утоления голода и жажды.
Станции маленькие; есть по двенадцати и десяти верст.
Вместо ямщиков ездят отставные солдаты, из которых иные помнят Миниха;
рассказывая сказки, забывают они погонять лошадей, и для того приехал я сюда из Петербурга не прежде, как в пятый день.
На одной станции за Дерптом надлежало мне ночевать: г. З., едущий из Италии, забрал всех лошадей.
Я с полчаса говорил с ним и нашел в нем любезного человека.
Он настращал меня песчаными прусскими дорогами и советовал лучше ехать через Польшу и Вену; однако ж мне не хочется переменить своего плана.
Пожелав ему счастливого пути, бросился я на постелю; но не мог заснуть до самого того времени, как чухонец пришел мне сказать, что кибитка для меня впряжена.
Я не приметил никакой розницы между эстляндцами и лифляндцами, кроме языка и кафтанов: одни носят черные, а другие серые.
Языки их сходны; имеют в себе мало собственного, много немецких и даже несколько славянских слов.
Я заметил, что они все немецкие слова смягчают в произношении: из чего можно заключить, что слух их нежен;
но видя их непроворство, неловкость и недогадливость, всякий должен думать, что они, просто сказать, глуповаты.
Господа, с которыми удалось мне говорить, жалуются на их леность и называют их сонливыми людьми, которые по воле ничего не сделают:
и так надобно, чтобы их очень неволили, потому что они очень много работают, и мужик в Лифляндии или в Эстляндии приносит господину вчетверо более нашего казанского или симбирского.
Сии бедные люди, работающие господеви со страхом и трепетом во все будничные дни, зато уже без памяти веселятся в праздники, которых, правда, весьма немного по их календарю.
Дорога усеяна корчмами, и все они в проезд мой были наполнены гуляющим народом - праздновали троицу.
Мужики и господа лютеранского исповедания. Церкви их подобны нашим, кроме того, что наверху стоит не крест, а петух, который должен напоминать о падении апостола Петра.
Проповеди говорятся на их языке; однако ж пасторы все знают по-немецки.
Что принадлежит до местоположений, то в этой стороне смотреть не на что. Леса, песок, болота; нет ни больших гор, ни пространных долин.
- Напрасно будешь искать и таких деревень, как у нас. В одном месте видишь два двора, в другом три, четыре и церковь.
Избы больше наших и разделены обыкновенно на две половины: в одной живут люди, а другая служит хлевом.
- Те, которые едут не на почтовых, должны останавливаться в корчмах. Впрочем, я почти совсем не видал проезжих: так пуста эта дорога в нынешнее время.
О городах говорить много нечего, потому что я в них не останавливался. В Ямбурге, маленьком городке, известном по своим суконным фабрикам, есть изрядное каменное строение.
Немецкая часть Нарвы, или, собственно, так называемая Нарва, состоит по большей части из каменных домов; другая, отделяемая рекою, называется Иван-город.
В первой всё на немецкую стать, а в другой всё на русскую. Тут была прежде наша граница - о, Петр, Петр!
Когда открылся мне Дерпт, я сказал: прекрасный городок! Там все праздновало и веселилось. Мужчины и женщины ходили по городу обнявшись, и в окрестных рощах мелькали гуляющие четы.
Что город, то норов; что деревня, то обычай. - Здесь-то живет брат несчастного Л* {Ленца, немецкого автора, который несколько времени жил со много в одном доме.
Глубокая меланхолия, следствие многих несчастий, свела его с ума;
но в самом сумасшествии он удивлял нас иногда своими пиитическими идеями, а всего чаще трогал добродушием и терпением.
}. Он главный пастор, всеми любим и доход имеет очень хороший.
Помнит ли он брата? Я говорил об нем с одним лифляндским дворянином, любезным, пылким человеком.
"Ах, государь мой! - сказал он мне, - самое то, что одного прославляет и счастливит, делает другого злополучным.
Кто, читая поэму шестнадцатилетнего Л* и все то, что он писал до двадцати пяти лет, не увидит утренней зари великого духа?
Кто не подумает: вот юный Клопшток, юный Шекспир? Но тучи помрачили эту прекрасную зарю, и солнце никогда не воссияло.