[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Гончаров И

[Assistant]
- Нет, как человек, который обманывал сам себя да хотел обмануть и других...
    Александр не слыхал этого возражения.
- Ужели и это мечта?., и это изменило?.. - шептал он.
- Горькая утрата! Что ж, не привыкать-стать обманываться! Но зачем же, я не понимаю, вложены были в меня все эти неодолимые побуждения к творчеству?..
- Вот то-то! в тебя вложили побуждения, а самое творчество, видно, и забыли вложить, - сказал Петр Иваныч, - я говорил!
Александр отвечал вздохом и задумался. Потом вдруг с живостью бросился отворять все ящики, достал несколько тетрадей, листков, клочков и начал с ожесточением бросать в камин.
- Вот это не забудь! - сказал Петр Иваныч, подвигая к нему листок с начатыми стихами, лежавший на столе.
- И это туда же! - говорил Александр с отчаянием, бросая стихи в камин.
- Нет ли еще чего? Поищи-ка хорошенько, - спросил Петр Иваныч, осматриваясь кругом, - уж за один бы раз делать умное дело. Вон, что там это на шкафе за связка?
- Туда же! - говорил Александр, доставая ее, - это статьи о сельском хозяйстве.
- Не жги, не жги этого! Отдай мне! - сказал Петр Иваныч, протягивая руку, - это не пустяки.
    Но Александр не слушал.
- Нет! - сказал он со злостью, - если погибло для меня благородное творчество в сфере изящного, так я не хочу и труженичества: в этом судьба меня не переломит!
И связка полетела в камин.
    - Напрасно! - заметил Петр Иваныч и между тем сам палкой шарил в корзине под столом, нет ли еще чего-нибудь бросить в огонь.
- А что же мы с повестью сделаем, Александр? Она у меня.
    - Не нужно ли вам оклеить перегородки?
- Нет, теперь нет.
Не послать ли за ней? Евсей! Опять заснул: смотри, там мою шинель у тебя под носом украдут!
Сходи скорее ко мне, спроси там у Василья толстую тетрадь, что лежит в кабинете на бюро, и принеси сюда.
Александр сидел, опершись на руку, и смотрел в камин. Принесли тетрадь. Александр поглядел на плод полугодовых трудов и задумался. Петр Иваныч заметил это.
- Ну, кончай, Александр, - сказал он, - да поговорим о другом.
    - И это туда же! - крикнул Александр, швырнув тетрадь в печь.
Оба стали смотреть, как она загорится, Петр Иваныч, по-видимому, с удовольствием, Александр с грустью, почти со слезами.
Вот верхний лист зашевелился и поднялся, как будто невидимая рука перевертывала его; края его загнулись, он почернел, потом скоробился и вдруг вспыхнул;
за ним быстро вспыхнул другой, третий, а там вдруг несколько поднялись и загорелись кучей,
но следующая под ними страница еще белелась и через две секунды тоже начала чернеть по краям.
Александр, однакож, успел прочесть на ней: глава III-я. Он вспомнил, что было в этой главе, и ему стало жаль ее.
Он встал с кресел и схватил щипцы, чтобы спасти остатки своего творения. "Может быть, еще..." - шептала ему надежда.
- Постой, вот я лучше тростью, - сказал Петр Иваныч, - а то обожжешься щипцами.
Он подвинул тетрадь в глубину камина, прямо на уголья. Александр остановился в нерешимости. Тетрадь была толста и не вдруг поддалась действию огня.
Из-под нее сначала повалил густой дым; пламя изредка вырвется снизу, лизнет ее по боку, оставит черное пятно и опять спрячется.
Еще можно было спасти.
Александр уж протянул руку, но в ту ж секунду пламя озарило и кресла, и лицо Петра Иваныча, и стол;
вся тетрадь вспыхнула и через минуту потухла, оставив по себе кучу черного пепла, по которому местами пробегали огненные змейки.
Александр бросил щипцы.
- Все кончено! - сказал он.
    - Кончено! - повторил Петр Иваныч.
    - Ух! - промолвил Александр, - я свободен!
- Уж это в другой раз я помогаю тебе очищать квартиру, - сказал Петр Иваныч, - надеюсь, что на этот раз...
    - Невозвратно, дядюшка.
- Аминь! - примолвил дядя, положив ему руки на плеча.
- Ну, Александр, советую тебе не медлить: сейчас же напиши к Ивану Иванычу, чтобы прислал тебе работу в отделение сельского хозяйства.
Ты, по горячим следам, после всех глупостей, теперь напишешь преумную вещь. А он все заговаривает: "Что ж, говорит, ваш племянник..."
Александр с грустью покачал головой.
    - Не могу,-- сказал он, - нет, не могу: все кончено.
- Что ж ты станешь теперь делать?
    - Что? - спросил он и задумался, - теперь пока ничего.
- Это только в провинции как-то умеют ничего не делать; а здесь... Зачем же ты приезжал сюда? Это непонятно!.. Ну, пока довольно об этом. У меня до тебя есть просьба.
Александр медленно приподнял голову и взглянул на дядю вопросительно.
- Ведь ты знаешь, - начал Петр Иваныч, подвигая к Александру свои кресла, - моего компаниона Суркова?
    Александр кивнул головой.
- Да, ты иногда обедывал у меня с ним, только успел ли ты разглядеть хорошенько, что это за птица? Он добрый малый, но препустой. Господствующая его слабость - женщины.
Он же, к несчастию, как ты видишь недурен собой, то есть румян, гладок, высок, ну, всегда завит, раздушен, одет по картинке:
вот и воображает, что все женщины от него без ума - так, фат!
Да чорт с ним совсем, я бы не заметил этого; но вот беда: чуть заведется страстишка, он и пошел мотать.
Тут у него пойдут и сюрпризы, и подарки, и угождения; сам пустится в щегольство, начнет менять экипажи, лошадей...
просто разоренье! И за моей женой волочился. Бывало, уж я и не забочусь посылать человека за билетом в театр: Сурков непременно привезет.
Лошадей ли надо променять, достать ли что-нибудь редкое, толпу ли растолкать, съездить ли осмотреть дачу, куда ни пошлешь - золото! Уж как был полезен: этакого за деньги не наймешь.
Жаль! Я нарочно не мешал ему, да жене очень надоел: я и прогнал.
Вот когда он этак пустится мотать, ему уж недостает процентов, он начинает просить денег у меня - откажешь, заговаривает о капитале.
"Что, говорит, мне ваш завод? никогда нет свободных денег в руках!" Добро бы взял какую-нибудь...
так нет: все ищет связей в свете: "Мне, говорит, надобно благородную интригу: я без любви жить не могу!" не осел ли? Малому чуть не сорок лет, и не может жить без любви!
Александр вспомнил о себе и печально улыбнулся.
- Он все врет, - продолжал Петр Иваныч. - Я после рассмотрел, о чем он хлопочет.
Ему только бы похвастаться, - чтоб о нем говорили, что он в связи с такой-то, что видят в ложе у такой-то,
или что он на даче сидел вдвоем на балконе поздно вечером, катался, что ли, там с ней где-нибудь в уединенном месте, в коляске или верхом.
А между тем выходит, что эти так называема благородные интриги - чтоб чорт их взял! - гораздо дороже обходятся, чем неблагородные. Вот из чего бьется, дурачина!
- К чему же это все ведет, дядюшка? - спросил Александр, - я не вижу, что я могу тут сделать.
- А вот увидишь. Недавно воротилась сюда из-за границы молодая вдова, Юлия Павловна Тафаева.
Она очень недурна собой. С мужем я и Сурков были приятели. Тафаев умер в чужих краях. Ну, догадываешься?
- Догадываюсь: Сурков влюбился во вдову.
- Так: совсем одурел! а еще?
    - Еще... не знаю...
- Экой какой! Ну, слушай: Сурков мне раза два проговорился, что ему скоро понадобятся деньги. Я сейчас догадался, что это значит, только с какой стороны ветер дует - не мог угадать.
Я допытываться, зачем деньги? Он мялся, мялся, наконец сказал, что хочет отделать себе квартиру на Литейной.
Я припоминать, что бы такое было на Литейной, - и вспомнил, что Тафаева живет там же и прямехонько против того места, которое он выбрал.
Уж и задаток дал. Беда грозит неминучая, если... не поможешь ты. Теперь догадался?
Александр поднял нос немного кверху, провел взглядом по стене, по потолку, потом мигнул раза два и стал глядеть на дядю, но молчал.
Петр Иваныч смотрел на него с улыбкой. Он страх любил заметить в ком-нибудь промах со стороны ума, догадливости и дать почувствовать это.
- Что это, Александр, с тобой? А еще повести пишешь! - сказал он.
    - Ах, догадался, дядюшка!
- Ну, слава богу!
    - Сурков просит денег; у вас их нет, вы хотите, чтоб я... - И не договорил.
Петр Иваныч засмеялся. Александр не кончил фразы и смотрел на дядю в недоумении.
- Нет, не то! - сказал Петр Иваныч.
- Разве у меня когда-нибудь не бывает денег? Попробуй обратиться, когда хочешь, увидишь! А вот что: Тафаева через него напомнила мне о знакомстве с ее мужем.
Я заехал. Она просила посещать ее; я обещал и сказал, что привезу тебя: ну, теперь, надеюсь, понял?
- Меня? - повторил Александр, глядя во все глаза на дядю. - Да, конечно... теперь понял... - торопливо прибавил он, но на последнем слове запнулся.
- А что ты понял? - спросил Петр Иваныч.
- Хоть убейте, ничего, дядюшка, не понимаю! Позвольте... может быть, у ней приятный дом... вы хотите, чтоб я рассеялся... так как мне скучно...
- Вот, прекрасно! стану я возить тебя для этого по домам! После этого недостает только, чтоб я тебе закрывал на ночь рот платком от мух! Нет, все не то.
А вот в чем дело: влюби-ка в себя Тафаеву.
Александр вдруг поднял брови и посмотрел на дядю.
    - Вы шутите, дядюшка? это нелепо! - сказал он.
- Там, где точно есть нелепости, ты их делаешь очень важно, а где дело просто и естественно - это у тебя нелепости.
Что ж тут нелепого? Разбери, как нелепа сама любовь: игра крови, самолюбие... Да что толковать с тобой: ведь ты все еще веришь в неизбежное назначение кого любить, в симпатию душ!
- Извините: теперь ни во что не верю. Но разве можно влюбить и влюбиться по произволу?
- Можно, но не для тебя. Не бойся: я такого мудреного поручения тебе не дам. Ты вот только что сделай.
Ухаживай за Тафаевой, будь внимателен, не давай Суркову оставаться с ней наедине.
.. ну, просто, взбеси его. Мешай ему: он слово, ты два, он мнение, ты опровержение. Сбивай его беспрестанно с толку, уничтожай на каждом шагу...
- Зачем?
- Все еще не понимаешь! А затем, мой милый, что он сначала будет с ума сходить от ревности и досады, потом охладеет. Это у него скоро следует одно за другим. Он самолюбив до глупости.
Квартира тогда не понадобится, капитал останется цел, заводские дела пойдут своим чередом...
ну, понимаешь? Уж это в пятый раз я с ним играю шутку: прежде, бывало, когда был холостой и помоложе, сам, а не то кого-нибудь из приятелей подошлю.
- Но я с нею незнаком, - сказал Александр.
    - А для этого-то я и повезу тебя к ней в среду. По средам у ней собираются кое-кто из старых знакомых.
- А если она отвечает любви Суркова, тогда, согласитесь, что мои угождения и внимательность взбесят не одного его.
- Э, полно! Порядочная женщина, разглядев дурака, перестанет им заниматься, особенно при свидетелях: самолюбие не позволит.
Тут же около будет другой, поумнее и покрасивее: она посовестится, скорей бросит. Вот для этого я и выбрал тебя.
Александр поклонился.
- Сурков не опасен, - продолжал дядя, - но Тафаева принимает очень немногих, так что он может, пожалуй, в ее маленьком кругу прослыть и львом и умником.
На женщин много действует внешность. Он же мастер угодить, ну, его и терпят.
Она, может быть, кокетничает с ним, а он и того... И умные женщины любят, когда для них делают глупости, особенно дорогие.
Только они любят большею частью при этом не того, кто их делает, а другого... Многие этого не хотят понять, в том числе и Сурков, - вот ты и вразуми его.
- Но Сурков, вероятно, там и не по средам бывает: в среду я ему помешаю, а в другие дни как?
- Все учи тебя!
Ты польсти ей, прикинься немножко влюбленным - со второго раза она пригласит тебя уж не в среду, а в четверг или в пятницу;
ты удвой внимательность, а я потом немножко ее настрою, намекну, будто ты и в самом деле - того.
.. Она, кажется... сколько я мог заметить... Такая чувствительная... должно быть, слабонервная... она, я думаю, тоже непрочь от симпатии... от излияний...
- Как это можно? - говорил в раздумье Александр. - Если б я мог еще влюбиться - так? а то не могу... и успеха не будет.
- Напротив, тут-то и будет. Если б ты влюбился, ты не мог бы притворяться, она сейчас бы заметила и пошла бы играть с вами с обоими в дураки.
А теперь... да ты мне взбеси только Суркова: уж я знаю его, как свои пять пальцев.
Он, как увидит, что ему не везет, не станет тратить деньги даром, а мне это только и нужно...
Слушай, Александр, это очень важно для меня: если ты это сделаешь - помнишь две вазы, что понравились тебе на заводе? они - твои: только пьедестал ты сам купи.
- Помилуйте, дядюшка, неужели вы думаете, что я...
- Да за что ж ты станешь даром хлопотать, терять время? Вот прекрасно! Ничего! вазы очень красивы.
В наш век без ничего ничего и не сделают. Когда я что-нибудь для тебя сделаю, предложи мне подарок: я возьму.
- Странное поручение! - сказал Александр нерешительно.
- Надеюсь, ты не откажешься исполнить его для меня. Я для тебя тоже готов сделать, что могу: когда понадобятся деньги - обратись.
.. Так в среду! Эта история продолжится месяц, много два. Я тебе там скажу, как не нужно будет, тогда и брось.
- Извольте, дядюшка, я готов; только странно... За успех не ручаюсь... если б я мог еще сам влюбиться, тогда... а то нет...
- И очень хорошо, что не можешь, а то бы все дело испортил. Я сам ручаюсь за успех. Прощай!
Он ушел, а Александр долго еще сидел у камина, над милым пеплом.
    Когда Петр Иваныч воротился домой, жена спросила: что Александр, что его повесть, будет ли он писать?
- Нет, я его вылечил навсегда.
    Адуев рассказал ей содержание письма, полученного им с повестью, и о том, как они сожгли все.
- Ты без жалости, Петр Иваныч! - сказала Лизавета Александровна, - или не умеешь ничего порядочно сделать, за что ни примешься.
- Ты хорошо делала, что, принуждала его бумагу марать! разве у него есть талант?
    - Нет.
    Петр Иваныч посмотрел на нее с удивлением.
- Так зачем же ты?..
    - А ты все еще не понял, не догадался?
    Он молчал и невольно вспомнил сцену свою с Александром.
- Чего ж тут не понять? это очень ясно! - говорил он, глядя на нее во все глаза.
    - А что, скажи?
    - Что... что... ты хотела дать ему урок... только иначе, мягче, по-своему...
- Не понимает, а еще умный человек! Отчего он был все это время весел, здоров, почти счастлив? Оттого, что надеялся. Вот я и поддерживала эту надежду: ну, теперь ясно?


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «crystal taxidermy».


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Как оформить таблица с сортировкой (внешний вид)? Приведи CSS.

[Assistant]
.sortable th { cursor: pointer; user-select: none; }
.sortable th::after { content: " ↕"; color: #9ca3af; font-size: 0.75rem; }
.sortable th.sorted-asc::after { content: " ▲"; color: #2563eb; }
.sortable th.sorted-desc::after { content: " ▼"; color: #2563eb; }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «fade up sections».

[Assistant]
:root{--bg:#f8fbfb;--fg:#1f2937;--card:#fff;--acc:#0f766e;--muted:#64748b}
body{background:var(--bg);color:var(--fg);font:14px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif;max-width:64rem;margin:auto;padding:2rem 1rem}
header,section{background:var(--card);border:1px solid #e2e8f0;border-radius:1rem;box-shadow:0 1px 2px rgba(15,23,42,.05)}
header{padding:1rem 1.25rem;margin-bottom:1rem}nav{display:flex;gap:.9rem;flex-wrap:wrap;font-size:.875rem;margin-bottom:.75rem}main{display:grid;gap:1rem}section{padding:1rem 1.25rem;opacity:.96;transform:translateY(12px);transition:.35s ease-out}section:hover{opacity:1;transform:none}
h1,h2,th{font-weight:600;letter-spacing:-.01em}h1{font-size:1.7rem}h2{font-size:1rem;margin:0 0 .75rem}p,li,td,caption,data,summary{color:var(--muted)}
a,button{color:var(--acc);text-decoration:none}button,input,select,textarea{width:100%;margin:.35rem 0;padding:.65rem .8rem;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.85rem;background:#fff}button{width:auto;background:var(--acc);color:#fff;border-color:var(--acc);font-weight:600;padding:.65rem 1rem}table{width:100%;border-collapse:collapse}th,td{padding:.45rem 0;border-top:1px solid #e2e8f0}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «sharp editorial geometry».


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Откуда ты взялся?

[Assistant] Меня обучили на русском тексте.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Что такое энергия?

[Assistant] Энергия — это способность совершать работу.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Добрый день!

[Assistant] Доброе утро! Хорошего дня.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «playful motion style».


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Всё в порядке?

[Assistant] Всё хорошо, спасибо!


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Спокойной ночи!

[Assistant] До завтра!


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Мне грустно.

[Assistant] Расскажи, что случилось. Я рядом.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Дай CSS-стили для футер.

[Assistant]
.footer { background: #111827; color: #9ca3af; text-align: center; padding: 26px 24px; font-size: 0.9rem; }
.footer a { color: #60a5fa; text-decoration: none; }
.footer a:hover { text-decoration: underline; }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Как оформить форма входа? Приведи CSS.

[Assistant]
.login { max-width: 360px; margin: 40px auto; padding: 30px; border: 1px solid #e5e7eb; border-radius: 16px; box-shadow: 0 4px 12px rgba(0,0,0,0.06); }
.login h2 { text-align: center; margin-bottom: 20px; }
.login input { width: 100%; padding: 10px 12px; border: 1px solid #d1d5db; border-radius: 8px; margin-bottom: 14px; }
.login button { width: 100%; padding: 11px; background: #2563eb; color: #fff; border: none; border-radius: 8px; cursor: pointer; }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «mystical energy field style».

[Assistant]
:root{--bg:#090b16;--fg:#eef0ff;--card:#14192b;--acc:#7dd3fc;--muted:#a7afc9}
*{box-sizing:border-box}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:16px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif;padding:1rem;max-width:72rem;margin-inline:auto}
header,main section,article,form,table{background:color-mix(in srgb,var(--card) 88%,black);border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 18%,white 6%);border-radius:1rem;padding:1rem}
main{display:grid;gap:1rem}header{margin-bottom:1rem}nav,a,button{color:var(--fg)}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;margin-top:.75rem}a,button,input,select,textarea{border-radius:.75rem}a,button{padding:.5rem .8rem;text-decoration:none;border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 38%,white 8%)}button{background:var(--acc);color:#08111f;font-weight:700}
h1,h2,h3{margin:.1rem 0 .6rem;line-height:1.15}p,time,td,label,summary{color:var(--muted)}table{width:100%;border-collapse:collapse}th,td{padding:.55rem;text-align:left;border-top:1px solid #ffffff14}form{display:grid;gap:.75rem}input,textarea,select{width:100%;padding:.65rem .8rem;background:#0d1120;border:1px solid #ffffff1f;color:var(--fg)}


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги 05 История государства Российского. Том 5 автора Карамзин Н

[Assistant]
считали сей феномен предтечею каких-нибудь новых государственных бедствий и тем более обрадовались нечаянному известию о прибытии Великого Князя.
Не только в столице, но и во всех городах, в самых хижинах сельских добрые подданные веселились, как в день Светлого Праздника, и спешили издалека видеть Государя.
В Переславле нашел Василий мать, супругу, сыновей своих, многих Князей, Бояр,
детей Боярских и вообще столько ратных людей, что мог бы смело идти с ними на сильнейшего из врагов России.
Сия усердная, великолепная встреча напомнила величие Героя Димитрия, приветствуемого народом после Донской битвы:
дед пленял Россиян славою, внук трогал сердца своим несчастием и неожидаемым спасением.
- Но Василий (17 ноября) с горестию въехал в столицу, медленно возникающую из пепла; вместо улиц и зданий видел пустыри;
сам не имел дворца и, жив несколько времени за городом в доме своей матери, на Ваганкове, занял в Кремле двор Князя Литовского, Юрия Патрикиевича.
Еще мера зол, предназначенных судьбою сему Великому Князю, не исполнилась: ему надлежало испытать лютейшее, в доказательство, что и на самой земле бывает возмездие по делам каждого.
Опасаясь Василия, Димитрий Шемяка бежал в Углич, но с намерением погубить неосторожного врага своего, который,
еще не ведая тогда всей его злобы и поверив ложному смирению, новою договорною грамотою утвердил с ним мир.
Димитрий вступил в тайную связь с Иоанном Можайским, Князем слабым, жестокосердным, легкомысленным, и без труда уверил его,
что Василий будто бы клятвенно обещал все Государство Московское Царю Махмету, а сам намерен властвовать в Твери.
Скоро пристал к ним и Борис Тверской, обманутый сим вымыслом и страшась лишиться княжения.
Главными их наушниками и подстрекателями были мятежные Бояре умершего Константина Димитриевича, завистники Бояр Великокняжеских;
сыскались изменники и в Москве, которые взяли сторону Шемяки, вообще нелюбимого: в числе их находились Боярин Иван Старков, несколько купцев, Дворян, даже Иноков.
Умыслили не войну, а предательство; положили нечаянно овладеть столицею и схватить Великого Князя; наблюдали все его движения и ждали удобного случая.
[1446 г.] Василий, следуя обычаю отца и деда, поехал молиться в Троицкую Обитель, славную добродетелями и мощами Св. Сергия, взяв с собою двух сыновей с малым числом придворных.
Заговорщики немедленно дали о том весть Шемяке и Князю Можайскому, Иоанну, которые были в Рузе, имея в готовности целый полк вооруженных людей.
Февраля 12 ночью они пришли к Кремлю, где царствовала глубокая тишина; никто не мыслил о неприятеле; все спали; бодрствовали только изменники и без шума отворили им ворота.
Князья вступили в город, вломились во дворец, захватили мать, супругу, казну Василиеву, многих верных Бояр, опустошив их домы; одним словом, взяли Москву.
В ту же самую ночь Шемяка послал Иоанна Можайского с воинами к Троицкой Лавре.
Великий Князь, ничего не зная, слушал обедню у гроба Св. Сергия. Вдруг вбегает в церковь один дворянин, именем Бунко, и сказывает о происшедшем.
Василий не верит. Сей дворянин служил прежде ему, а после отъехал к Шемяке, и тем более казался вестником ненадежным.
"Вы только мутите нас, - ответствовал Василий: - я в мире с братьями", - и выгнал Бунка из монастыря; но одумался и послал несколько человек занять гору на Московской дороге.
Передовые воины Иоанновы, увидев сих людей, известили о том своего Князя: он велел закрыть 40 или 50 саней циновками и, спрятав под ними ратников, отправил их к горе.
Стражи Василиевы дремали, не веря слуху о неприятеле, и спокойно глядели на мнимый обоз, который, тихо взъехав на гору, остановился: циновки слетели с саней;
явились воийы и схватили оплошную стражу.
Тогда - уверенные, что жертва в их руках - они сели на коней и пустились во всю прыть к селу Клементьевскому.
Уже Василий не мог сомневаться в опасности, собственными глазами видя скачущих всадников: бежит на конюшенный двор, требует лошадей и не находит ничего готового;
все люди в изумлении от ужаса; не знают, что говорят и делают.
Уже всадники пред вратами монастырскими. Великий Князь ищет убежища в церкви: пономарь, впустив его, запирает двери.
Чрез несколько минут монастырь наполнился людьми вооруженными: сам Иоанн Можайский подъехал на коне к церкви и спрашивал, где Великий Князь?
Услышав его голос, Василий громко закричал: "Брат любезный! помилуй! Не лишай меня Святого места: никогда не выйду отсюда: здесь постригуся; здесь умру".
Взяв с гроба Сергиева икону Богоматери, он немедленно отпер южные ворота церковные, встретил Иоанна и сказал ему: "Брат и друг мой!
Животворящим Крестом и сею иконою, в сей церкви, над сим гробом преподобного Сергия клялися мы в любви и верности взаимной, а что теперь делается надо мною, не понимаю".
Иоанн ответствовал: "Государь! если захотим тебе зла, да будет и нам зло.
Нет, желаем единственно добра Христианству и поступаем так с намерением устрашить Махметовых слуг, пришедших с тобою, чтобы они уменьшили твой окуп".
Великий Князь поставил икону на ее место, пал ниц пред ракою Св.
Сергия и начал молиться громогласно, с таким умилением, с таким жаром, что самые злодеи его не могли от слез удержаться;
а Князь Иоанн, кивнув головою пред образами, спешил выйти из церкви и тихо сказал Боярину Шемякину, Никите: "Возьми его!
" Василий встал и спросил: "Где брат мой, Иоанн?" Ты пленник Великого Князя, Димитрия Юрьевича, отвечал Никита, схватив его за руки.
"Да будет воля Божия!" - сказал Василий.
Жестокий Вельможа посадил несчастного Князя в голые сани вместе с каким-то Монахом и повез в столицу;
а Московских Бояр всех оковали цепями: других же слуг Великокняжеских ограбили и пустили нагих.
На другой день привезли Василия в Москву прямо на двор к Шемяке, который жил в ином доме;
на четвертый день [16 Февраля], ночью, ослепили Великого Князя, от имени Димитрия Юрьевича, Иоанна Можайского и Бориса Тверского, которые велели ему сказать:
"Для чего любишь Татар и даешь им Русские города в кормление?
Для чего серебром и золотом Христианским осыпаешь неверных? Для чего изнуряешь народ податями?
Для чего ослепил ты брата нашего, Василия Косого?" - Вместе с супругою отправили Великого Князя в Углич, а мать его Софию в Чухлому.
Сыновья же Василиевы, Иоанн и Юрий, под защитою своей невинности спаслися от гонителей:
пестуны сокрыли их в монастыре и ночью уехали с ними к Князю Ряполовскому, Ивану, в село Боярово, недалеко от Юрьева.
Сей Верный Князь с двумя братьями, Симеоном и Димитрием, вооружился, собрал людей, сколько мог, и повез младенцев, надежду России, в Муром, укрепленный и безопаснейший других городов.
Ужас господствовал в Великом Княжении. Оплакивали судьбу Василия, гнушались Шемякою.
Князь Боровский, Василий Ярославич, брат Великой Княгини Марии, не хотел остаться в России после такого злодеяния,
отъехал в Литовскую землю, где Казимир дал ему в Удел Брянск, Гомель, Стародуб и Мстиславль.
Но Дворяне Московские, хотя и с печальным сердцем, присягнули Димитрию Шемяке, все, кроме одного,
именем Федора Басенка, торжественно объявившего, что не будет служить варвару и хищнику.
Димитрий велел оковать его:
Басенок ушел из темницы в Литву со многими единомышленниками к Василию Ярославичу, который сделал его и Князя Симеона Ивановича Оболенского начальниками в Брянске.
Шемяка, приняв на себя имя Великого Князя, отдал Суздаль презрительному сподвижнику своему, Иоанну Можайскому;
но скоро взял у него назад сию область и вследствие письменного договора уступил, вместе с Нижним,
с Городцом и даже с Вяткою, как законную наследственную собственность, внукам Кирдяпиным, Василию и Феодору Юрьевичам;
то есть бессмысленно хотел уничтожить полезное дело Василия I, присоединившего древнее Суздальское Княжение к Москве.
В договорной грамоте Шемяка, предоставив себе единственно честь старейшинства, соглашается, чтобы Юрьевичи,
подобно их прадеду Димитрию Константиновичу, тестю Донского, господствовали независимо и сами управлялись с Ордою;
обе стороны равно обязываются не входить ни в какие особенные переговоры с несчастным слепцом Василием;
села и земли, купленные Московскими Боярами вокруг Суздаля, Городца, Нижнего, долженствовали безденежно возвратиться к прежним владельцам, и проч.
Что заставило Шемяку быть столь благосклонным к двум изгнанникам, которые, не хотев служить Василию Темному, скитались по России из места в место?
Он боялся народной ненависти и малодушно искал опоры в сих братьях, из коих старший, служа Новугороду, отличился в битве с Немцами и славился храбростию.
Не имея ни совести, ни правил чести, ни благоразумной системы Государственной, Шемяка в краткое время своего владычества усилил привязанность Москвитян к Василию и,
в самых гражданских делах попирая ногами справедливость, древние уставы, здравый смысл,
оставил навеки память своих беззаконий в народной пословице о суде Шемякине, доныне употребительной.
Он не умертвил великого Князя единственно для того, что не имел дерзости Святополка I;
лишив его зрения, оправдывался законом мести и собственным примером Василия, который ослепил Шемякина брата.
Но Москвитяне - соглашаясь, что несчастие Василиево было явным попущением Божиим, - усердно молили Небо избавить их от властителя недостойного;
воспоминали добрые качества слепца: его верность в правоверии, суд без лицеприятия, милость к Князьям Удельным, к народу, к самому Шемяке.
Лазутчики Димитрия в столице, на площади, в домах Бояр и граждан видели печаль, слышали укоризны; даже многие города не поддавались ему.
В сих обстоятельствах надлежало Шемяке показать смелую решительность: к счастию, злодеи не всегда имеют оную; устрашаются крайности и не достигают цели.
Он боялся младенцев Великокняжеских, хранимых в Муроме Князьями Ряполовскими, верными Боярами и малочисленною воинскою дружиною;
но не хотел употребить насилия: призвал в Москву Рязанского Епископа Иону и сказал ему: "Муж Святый!
обещаю доставить тебе сан Митрополита; но прошу твоей услуги.
Иди в свою Епископию, в город Муром; возьми детей Великого Князя на свою епитрахиль и привези ко мне: я готов на всякую милость;
выпущу отца их; дам им Удел богатый, да господствуют в оном и живут в изобилии".
Иона, не сомневаясь в его искренности, отправился в Муром и ревностно старался успеть в Димитриевом поручении. Бояре колебались.
"Если не послушаем Святителя, - думали они, - то Димитрий силою возьмет Муром и детей Великокняжеских: что будет с ними, с несчастным их родителем и с нами?
" Бояре требовали клятвы от Ионы и привели младенцев в храм Богоматери, где Епископ, отпев молебен,
торжественно принял их с церковной пелены на свою епитрахиль, в удостоверение, что Димитрий не сделает им ни малейшего зла.
Князья Ряполовские и друзья их, успокоенные обрядом священным, сами поехали с драгоценным залогом к Шемяке, бывшему тогда в Переславле.
Сей лицемер плакал будто бы от умиления: ласкал, целовал юных невинных племянников; угостил обедом и дарами, а на третий день отправил с тем же Ионою к отцу в Углич.
Иона возвратился в Москву и занял дом Митрополитский; но Василий и семейство его остались под стражею. Шемяка не исполнил обета.
Сие вероломство изумило Бояр: добрые Князья Ряполовские были в отчаянии. "Не дадим веселиться злобе", - сказали они и решились низвергнуть Димитрия.
К ним пристали Князь Иван Стрига-Оболенский, Вельможа Ощера и многие дети Боярские: условились с разных сторон идти к Угличу;
в один день и час явиться под его стенами, овладеть городом, освободить Василия.
Заговор не имел совершенного успеха; однако ж произвел счастливое действие.
Узнав намерение Ряполовских, тайно выехавших из Москвы, Димитрий отправил Воеводу своего вдогон за ними;
но сии мужественные витязи разбили дружину Шемякину и видя, что умысел их открылся,
поехали в Литву к Василию Ярославичу Боровскому, чтобы вместе с ним взять меры в пользу Великого Князя.
Они проложили туда путь всем их многочисленным единомышленникам;
из столицы и других городов люди бежали в Малороссию, проклиная Шемяку, который трепетал в Московском дворце, ежедневно получая вести о всеобщем негодовании народа.
Призвав Епископов, он советовался с ними и с Князем Иоанном Можайским, освободить ли Василия?
чего неотступно требовал Иона, говоря ему: "Ты нарушил устав правды; ввел меня в грех, постыдил мою старость.
Бог накажет тебя, если не выпустишь Великого Князя с семейством и не дашь им обещанного Удела.
Можешь ли опасаться слепца и невинных младенцев? Возьми клятву с Василия, а нас Епископов во свидетели, что он никогда не будет врагом твоим".
Шемяка долго размышлял; наконец согласился.
Должны ли вероломные надеяться на верность обманутых ими?
Но злодеи, освобождая себя от уз нравственности, мыслят, что не всем дана сила попирать ногами святыню, и сами бывают жертвою легковерия.
Димитрий хотел, по тогдашнему выражению, связать душу Василиеву Крестом и Евангелием так, чтобы не оставить ему на выбор ничего, кроме рабского смирения или Ада;
приехал в Углич со всем Двором, с Князьями, Боярами, Епископами, Архимандритами;
велел позвать Василия, обнял его дружески, винился, изъявлял раскаяние, требовал прощения великодушного.
"Нет!
- ответствовал Великий Князь с сердечным умилением: - я один во всем виновен; пострадал за грехи мои и беззакония;
излишно любил славу мира и преступал клятвы; гнал вас, моих братьев; губил Христиан и мыслил еще изгубить многих; одним словом, заслуживал казнь смертную.
Но ты, Государь, явил милосердие надо мною и дал мне средство к покаянию". Слова лились рекою вместе со слезами; вид, голос подтверждали их искренность.
Шемяка был совершенно доволен: все другие плакали, славя Ангельское смирение души Василиевой.
Может быть, Великий Князь действительно говорил и чувствовал одно в порыве Христианской набожности, которая питается уничижением земной гордости.
Обряд крестного целования заключился великолепною трапезою у Шемяки: Василий обедал у него с супругою и с детьми, со всеми Вельможами и Епископами;


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс похожий на текст автора Карамзин Н

[Assistant]
будет вручен тому, кто уже давно и славно Царствовал без имени Царского, сей алчный властолюбец видел,
между собою и престолом, одного младенца безоружного, как алчный лев видит агнца!
.
. Гибель Димитриева была неизбежна!
Приступая к исполнению своего ужасного намерения, Борис мыслил сперва объявить злосчастного Царевича незаконнорожденным, как сына шестой или седьмой Иоанновой супруги:
не велел молиться о нем и поминать его имени на Литургии;
но рассудив, что сие супружество, хотя и действительно беззаконное, было однако ж утверждено или терпимо церковною властию,
которая торжественным уничтожением оного призналась бы в своей человеческой слабости, к двойному соблазну Христиан - что Димитрий, невзирая на то,
во мнении людей остался бы Царевичем, единственным Феодоровым наследником - Годунов прибегнул к вернейшему способу устранить совместника,
оправдываясь слухом, без сомнения его же друзьями распущенным, о мнимой преждевременной наклонности Димитриевой ко злу и к жестокости:
в Москве говорили всенародно (следственно без страха оскорбить Царя и Правителя), что сей младенец,
еще имея не более шести или семи лет от роду, есть будто бы совершенное подобие отца:
любит муки и кровь: с веселием смотрит на убиение животных: даже сам убивает их.
Сею сказкою хотели произвести ненависть к Димитрию в народе;
выдумали и другую для сановников знатных:
рассказывали, что Царевич, играя однажды на льду с другими детьми, велел сделать из снегу двадцать человеческих изображений,
назвал оные именами первых мужей Государственных, поставил рядом и начал рубить саблею:
изображению Бориса Годунова отсек голову, иным руки и ноги, приговаривая: "так вам будет в мое Царствование!
" В противность клевете нелепой, многие утверждали, что юный Царевич оказывает ум и свойства достойные отрока Державного;
говорили о том с умилением и страхом, ибо угадывали опасность невинного младенца, видели цель клеветы - и не обманулись:
если Годунов боролся с совестию, то уже победил ее и, приготовив легковерных людей услышать без жалости о злодействе, держал в руке яд и нож для Димитрия;
искал только, кому отдать их для совершения убийства!
Доверенность, откровенность свойственна ли в таком умысле гнусном?
Но Борис, имея нужду в пособниках, открылся ближним, из коих один, Дворецкий Григорий Васильевич Годунов, залился слезами, изъявляя жалость, человечество, страх Божий:
его удалили от совета.
Все другие думали, что смерть Димитриева необходима для безопасности Правителя и для Государственного блага. Начали с яда.
Мамка Царевичева, Боярыня Василиса Волохова, и сын ее, Осип, продав Годунову свою душу, служили ему орудием;
но зелие смертоносное не вредило младенцу, по словам летописца, ни в яствах, ни в питии.
Может быть, совесть еще действовала в исполнителях адской воли;
может быть, дрожащая рука бережно сыпала отраву, уменьшая меру ее, к досаде нетерпеливого Бориса, который решился употребить иных, смелейших злодеев.
Выбор пал на двух чиновников, Владимира Загряжского и Никифора Чепчугова, одолженных милостями Правителя;
но оба уклонились от сделанного им предложения: готовые умереть за Бориса, мерзили душегубством; обязались только молчать, и с сего времени были гонимы.
Тогда усерднейший клеврет Борисов, дядька Царский, Окольничий Андрей Лупп-Клешнин, представил человека надежного:
Дьяка Михайла Битяговского, ознаменованного на лице печатию зверства, так, что дикий вид его ручался за верность во зле.
Годунов высыпал золото; обещал более, и совершенную безопасность;
велел извергу ехать в Углич, чтобы править там земскими делами и хозяйством вдовствующей Царицы, не спускать глаз с обреченной жертвы и не упустить первой минуты благоприятной.
Битяговский дал и сдержал слово.
Вместе с ним приехали в Углич сын его, Данило, и племянник Никита Качалов, также удостоенные совершенной доверенности Годунова.
Успех казался легким: с утра до вечера они могли быть у Царицы, занимаясь ее домашним обиходом, надзирая над слугами и над столом;
а мамка Димитриева с сыном помогала им советом и делом.
Но Димитрия хранила нежная мать!.
.
Извещенная ли некоторыми тайными доброжелателями или своим сердцем, она удвоила попечения о милом сыне; не расставалась с ним ни днем, ни ночью;
выходила из комнаты только в церковь; питала его из собственных рук, не вверяла ни злой мамке Волоховой, ни усердной кормилице Ирине Ждановой.
Прошло немало времени;
наконец убийцы, не видя возможности совершить злодеяние втайне, дерзнули на явное, в надежде,
что хитрый и сильный Годунов найдет способ прикрыть оное для своей чести в глазах рабов безмолвных:
ибо думали только о людях, не о Боге!
Настал день, ужасный происшествием и следствиями долговременными: 15 Маия, в субботу, в шестом часу дня, Царица возвратилась с сыном из церкви и готовилась обедать;
братьев ее не было во дворце; слуги носили кушанье.
В сию минуту Боярыня Волохова позвала Димитрия гулять на двор: Царица, думая идти с ними же, в каком-то несчастном рассеянии остановилась.
Кормилица удерживала Царевича, сама не зная, для чего: но мамка силою вывела его из горницы в сени и к нижнему крыльцу, где явились Осип Волохов, Данило Битяговский, Никита Качалов.
Первый, взяв Димитрия за руку, сказал: "Государь! у тебя новое ожерелье". Младенец, с улыбкою невинности подняв голову, отвечал: "Нет, старое.
.." Тут блеснул над ним убийственный нож; едва коснулся гортани его и выпал из рук Волохова.
Закричав от ужаса, кормилица обняла своего Державного питомца.
Волохов бежал; но Данило Битяговский и Качалов вырвали жертву, зарезали и кинулись вниз с лестницы, в самое то мгновение, когда Царица вышла из сеней на крыльцо...
Девятилетний Святый Мученик лежал окровавленный в объятиях той, которая воспитала и хотела защитить его своею грудью:
он трепетал, как голубь, испуская дух, и скончался, уже не слыхав вопля отчаянной матери.
.. Кормилица указывала на безбожную мамку, смятенную злодейством, и на убийц, бежавших двором к воротам: некому было остановить их; но Всевышний мститель присутствовал!
Чрез минуту весь город представил зрелище мятежа неизъяснимого.
Пономарь Соборной церкви - сам ли, как пишут, видев убийство, или извещенный о том слугами Царицы - ударил в набат, и все улицы наполнились людьми;
встревоженными, изумленными; бежали на звук колокола;
смотрели дыма, пламени, думая, что горит дворец; вломились в его ворота;
увидели Царевича мертвого на земле: подле него лежали мать и кормилица без памяти; но имена злодеев были уже произнесены ими.
Сии изверги, невидимым Судиею ознаменованные для праведной казни, не успели или боялись скрыться, чтобы не обличить тем своего дела;
в замешательстве, в исступлении, устрашенные набатом, шумом, стремлением народа, вбежали в избу разрядную;
а тайный Вождь их, Михайло Битяговский, бросился на колокольню, чтобы удержать звонаря:
не мог отбить запертой им двери и бесстрашно явился на месте злодеяния: приближился к трупу убиенного;
хотел утишить народное волнение; дерзнул сказать гражданам (заблаговременно изготовив сию ложь с Клешниным или с Борисом), что младенец умертвил сам себя ножом в падучей болезни.
"Душегубец!" - завопили толпы; камни посыпались на злодея.
Он искал убежища во дворце, с одним из клевретов своих, Данилом Третьяковым: народ схватил, убил их; также и сына Михайлова, и Никиту Качалова, выломив дверь разрядной избы.
Третий убийца, Осип Волохов, ушел в дом Михайла Битяговского; его взяли, привели в церковь Спаса, где уже стоял гроб Димитриев, и там умертвили, в глазах Царицы;
умертвили еще слуг Михайловых, трех мещан уличенных или подозреваемых в согласии с убийцами, и женку юродивую, которая жила у Битяговского и часто ходила во дворец;
но мамку оставили живую для важных показаний: ибо злодеи, издыхая, облегчили свою совесть, как пишут, искренним признанием;
наименовали и главного виновника Димитриевой смерти: Бориса Годунова.
Вероятно, что устрашенная мамка также не запиралась в адском кове; но судиею преступления был сам преступник!
Беззаконно совершив месть, хотя и праведную - от ненависти к злодеям,
от любви к Царской крови забыв гражданские уставы - извиняемый чувством усердия, но виновный пред судилищем Государственной власти,
народ опомнился, утих и с беспокойством ждал указа из Москвы,
куда градоначальники послали гонца с донесением о бедственном происшествии, без всякой утайки, надписав бумагу на имя Царя.
Но Годунов бодрствовал: верные ему чиновники были расставлены по Углицкой дороге; всех едущих задерживали, спрашивали, осматривали; схватили гонца и привели к Борису.
Желание злого властолюбца исполнилось!.
. Надлежало только затмить истину ложью, если не для совершенного удостоверения людей беспристрастных, то по крайней мере для вида, для пристойности.
Взяли и переписали грамоты Углицкие:
сказали в них, что Царевич в судорожном припадке заколол себя ножом от небрежения Нагих, которые, закрывая вину свою,
бесстыдно оклеветали Дьяка Битяговского и ближних его в убиении Димитрия, взволновали народ, злодейски истерзали невинных.
С сим подлогом Годунов спешил к Феодору, лицемерно изъявляя скорбь душевную;
трепетал, смотрел на небо - и, вымолвив ужасное слово о смерти Димитриевой, смешал слезы крокодиловы с искренними слезами доброго, нежного брата.
Царь, по словам Летописца, горько плакал, долго безмолвствуя; наконец сказал: "Да будет воля Божия!" и всему поверил.
Но требовалось чего-нибудь более для России: хотели оказать усердие в исследовании всех обстоятельств сего несчастия:
нимало не медля, послали для того в Углич двух знатных сановников государственных - и кого же?
Окольничего Андрея Клешнина, главного Борисова пособника в злодействе!
Не дивились сему выбору: могли удивиться другому:
Боярина Князя Василия Ивановича Шуйского, коего старший брат, Князь Андрей, погиб от Годунова и который сам несколько лет ждал от него гибели, будучи в опале.
Но хитрый Борис уже примирился с сим Князем честолюбивым, легкомысленным, умным без правил добродетели,
и с меньшим его братом, Димитрием, женив последнего на своей юной своячине, и дав ему сан Боярина.
Годунов знал людей и не ошибся в Князе Василии, оказав таким выбором мнимую неустрашимость, мнимое беспристрастие.
- 19 Маия, ввечеру, Князь Шуйский, Клешнин и Дьяк Вылузгин приехали в Углич, а с ними и Крутицкий Митрополит, прямо в церковь Св. Преображения.
Там еще лежало Димитриево тело окровавленное, и на теле нож убийц. Злосчастная мать, родные и все добрые граждане плакали горько.
Шуйский с изъявлением чувствительности приступил ко гробу, чтобы видеть лицо мертвого, осмотреть язву;
но Клешнин, увидев сие Ангельское, мирное лицо, кровь и нож, затрепетал, оцепенел, стоял неподвижно, обливаясь слезами; не мог произнести ни единого слова: он еще имел совесть!
Глубокая язва Димитриева, гортань перерезанная рукою сильного злодея, не собственною, не младенческою, свидетельствовала о несомнительном убиении;
для того спешили предать земле Святые Мощи невинности;
Митрополит отпел их - и Князь Шуйский начал свои допросы:
памятник его бессовестной лживости, сохраненный временем как бы в оправдание бедствий,
которые чрез несколько лет пали на главу, уже Венценосную, сего слабого, если и не безбожного человекоугодника!
Собрав Духовенство и граждан, он спросил у них: каким образом Димитрий, от небрежения Нагих, заколол сам себя?
Единодушно, единогласно - иноки, священники, мужи и жены, старцы и юноши - ответствовали: Царевич убиен своими рабами, Михайлом Битяговским с клевретами, по воле Бориса Годунова.
Шуйский не слушал далее; распустил их; решился допрашивать тайно, особенно, не миром, действуя угрозами и обещаниями; призывал, кого хотел;
писал, что хотел - и наконец, вместе с Клешниным и с Дьяком Вылузгиным, составил следующее донесение Царю, основанное будто бы на показаниях городских чиновников,
мамки Волоховой, Жильцов, или Царевичевых детей Боярских, Димитриевой кормилицы Ирины, Постельницы Марьи Самойловой, двух Нагих:
Григория и Андрея Александрова, - Царициных Ключников и Стряпчих, некоторых граждан и духовных особ: "Димитрий, в Среду Маия 12, занемог падучею болезнию;
в Пятницу ему стало лучше: он ходил с Царицею к Обедне и гулял на дворе; в Субботу, также после Обедни, вышел гулять на двор с мамкою, кормилицею, Постельницею и с молодыми Жильцами;
начал играть с ними ножом в тычку, и в новом припадке черного недуга проткнул себе горло ножом, долго бился о землю и скончался.
Имея сию болезнь и прежде, Димитрий однажды уязвил свою мать, а в другой раз объел руку дочери Андрея Нагого.
Узнав о несчастии сына, Царица прибежала и начала бить мамку, говоря, что его зарезали Волохов, Качалов, Данило Битяговский, из коих ни одного тут не было;
но Царица и пьяный брат ее, Михайло Нагой, велели умертвить их и Дьяка Битяговского безвинно, единственно за то,
что сей усердный Дьяк не удовлетворял корыстолюбию Нагих и не давал им денег сверх указа Государева.
Сведав, что сановники Царские едут в Углич, Михайло Нагой велел принести несколько самопалов, ножей,
железную палицу, - вымазать оные кровью и положить на теле убитых, в обличение их мнимого злодеяния".
Сию нелепость утвердили своею подписью Воскресенский Архимандрит Феодорит, два Игумена и Духовник Нагих, от робости и малодушия;
а свидетельство истины, мирское, единогласное, было утаено: записали только ответы Михайла Нагого, как бы явного клеветника, упрямо стоящего в том, что Димитрий погиб от руки злодеев.
Шуйский, возвратясь в Москву, 2 Июня представил свои допросы Государю;
Государь же отослал их к Патриарху и Святителям, которые, в общей думе с Боярами, велели читать сей свиток знатному Дьяку Василью Щелкалову.
Выслушав, Митрополит Крутицкий, Геласий, встал и сказал Иову:
"Объявляю Священному Собору, что вдовствующая Царица, в день моего отъезда из Углича,
призвала меня к себе и слезно убеждала смягчить гнев Государев на тех, которые умертвили Дьяка Битяговского и товарищей его;


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Кто полетел в космос первым?

[Assistant] Первым в космос полетел Юрий Гагарин.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «potion label».

[Assistant] :root{--bg:#f6f0e4;--fg:#2c241d;--card:#fbf7ef;--acc:#7c6b3a;--muted:#8a7b6a}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.65 ui-sans-serif,system-ui,sans-serif}body>*{max-width:46rem;margin:auto;padding:1rem 1rem 0}header,main section,main article,blockquote,pre,table,form{background:var(--card);border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 22%,#cfc2ad);border-radius:.7rem;box-shadow:inset 0 1px 0 #fff8;padding:1rem;margin:.9rem 0}h1,h2,h3{margin:.1rem 0 .55rem;color:#241b15;font-family:ui-serif,Georgia,serif;line-height:1.2;letter-spacing:.01em}p,ul,table,form{margin:.55rem 0}nav a,a,button,input{color:var(--acc)}nav{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap;margin:0 0 .8rem}nav a,a{ text-decoration:none;border-bottom:1px solid #0000}nav a,button{padding:.38rem .72rem;border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 35%,#d7c8ab);border-radius:999px;background:#fff8}a:hover,button:hover{border-color:var(--acc)}input,button{font:inherit;background:#fff;border:1px solid #cdbda7;border-radius:.45rem;padding:.45rem .55rem}input:focus,button:focus{outline:2px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 55%,#fff0);outline-offset:2px}small,time,abbr,data,code,kbd,samp,var,cite,figcaption{color:var(--muted)}mark,ins{background:#e7d7a7;padding:0 .2em}del{text-decoration-color:#b77}


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Как дела, не жалуешься?

[Assistant] Да не жалуюсь! Надеюсь, у тебя тоже всё хорошо.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Напиши текс в стиле автора Достоевский Ф

[Assistant]
Я видел, как он пожал плечами и в ответ на сыпавшиеся вопросы резко и ясно выговорил:
    - Я ни за кого не отвечаю. Прошу оставить меня в покое.
Между тем Афердов стоял среди толпы и громко требовал, чтоб его обыскали. Он выворачивал сам свои карманы.
Но на требование его отвечали криками: "Нет, нет, вор известен!" Два призванные лакея схватили меня сзади за руки.
- Я не дам себя обыскивать, не позволю! - кричал я вырываясь.
Но меня увлекли в соседнюю комнату, там, среди толпы, меня обыскали всего до последней складки. Я кричал и рвался.
    - Сбросил, должно быть, надо на полу искать, - решил кто-то.
- Где ж теперь искать на полу!
    - Под стол, должно быть, как-нибудь успел забросить!
    - Конечно, след простыл...
Меня вывели, но я как-то успел стать в дверях и с бессмысленной яростию прокричать на всю залу:
    - Рулетка запрещена полицией. Сегодня же донесу на всех вас!
Меня свели вниз, одели и... отворили передо мною дверь на улицу.

    Глава девятая

    I.
    День закончился катастрофой, но оставалась ночь, и вот что я запомнил из этой ночи.
Я думаю, был первый час в начале, когда я очутился на улице. Ночь была ясная, тихая и морозная. Я почти бежал, страшно торопился, но - совсем не домой.
"Зачем домой? разве теперь может быть дом? В доме живут, я завтра проснусь, чтоб жить, - а разве это теперь возможно? Жизнь кончена, жить теперь уже совсем нельзя".
И вот я брел по улицам, совсем не разбирая, куда иду, да и не знаю, хотел ли куда добежать? Мне было очень жарко, и я поминутно распахивал тяжелую енотовую мою шубу.
"Теперь уже никакое действие, казалось мне в ту минуту, не может иметь никакой цели".
И странно: мне все казалось, что все кругом, Даже воздух, которым я дышу, был как будто с иной планеты, точно я вдруг очутился на Луне.
Все это - город, прохожие, тротуар, по которому я бежал, - все это было уже не мое.
"Вот это - Дворцовая площадь, вот это - Исаакий, - мерещилось мне, - но теперь мне до них никакого дела"; все как-то отчудилось, все это стало вдруг не мое.
"У меня мама, Лиза - ну что ж, что мне теперь Лиза и мать? Все кончилось, все разом кончилось, кроме одного: того, что я - вор навечно".
"Чем доказать, что я - не вор? Разве это теперь возможно? Уехать в Америку? Ну что ж этим докажешь? Версилов первый поверит, что я украл! "Идея"? Какая "идея"?
Что теперь "идея"? Через пятьдесят лет, через сто лет я буду идти, и всегда найдется человек, который скажет, указывая на меня: "Вот это - вор".
Он начал с того "свою идею", что украл деньги с рулетки..."
Была ли во мне злоба? Не знаю, может быть, была.
Странно, во мне всегда была, и, может быть, с самого первого детства, такая черта:
коли уж мне сделали зло, восполнили его окончательно, оскорбили до последних пределов,
то всегда тут же являлось у меня неутолимое желание пассивно подчиниться оскорблению и даже пойти вперед желаниям обидчика:
"Нате, вы унизили меня, так я еще пуще сам унижусь, вот смотрите, любуйтесь!
" Тушар бил меня и хотел показать, что я - лакей, а не сенаторский сын, и вот я тотчас же сам вошел тогда в роль лакея.
Я не только подавал ему одеваться, но я сам схватывал щетку и начинал счищать с него последние пылинки, вовсе уже без его просьбы или приказания,
сам гнался иногда за ним со щеткой, в пылу лакейского усердия, чтоб смахнуть какую-нибудь последнюю соринку с его фрака, так что он сам уже останавливал меня иногда:
"Довольно, довольно, Аркадий, довольно".
Он придет, бывало, снимет верхнее платье - а я его вычищу, бережно сложу и накрою клетчатым шелковым платочком.
Я знаю, что товарищи смеются и презирают меня за это, отлично знаю, но мне это-то и любо: "Коли захотели, чтоб я был лакей, ну так вот я и лакей, хам - так хам и есть".
Пассивную ненависть и подпольную злобу в этом роде я мог продолжать годами.
И что же? У Зерщикова я крикнул на всю залу, в совершенном исступлении: "Донесу на всех, рулетка запрещена полицией!
" И вот клянусь, что и тут было нечто как бы подобное: меня унизили, обыскали, огласили вором, убили - "ну так знайте же все, что вы угадали, я - не только вор, но я - и доносчик!
" Припоминая теперь, я именно так подвожу и объясняю; тогда же было вовсе не до анализа;
крикнул я тогда без намерения, даже за секунду не знал, что так крикну: само крикнулось - уж черта такая в душе была.
Когда я бежал, несомненно начинался уже бред, но я очень вспоминаю, что действовал сознательно.
А между тем твердо говорю, что целый цикл идей и заключений был для меня тогда уже невозможен;
я даже и в те минуты чувствовал про себя сам, что "одни мысли я могу иметь, а других я уже никак не могу иметь".
Равно и некоторые решения мои, хотя и при ясном сознании, могли не иметь в себе тогда ни малейшей логики.
Мало того, я очень хорошо помню, что я мог в иные минуты вполне сознавать нелепость иного решения и в то же время с полным сознанием тут же приступить к его исполнению.
Да, преступление навертывалось в ту ночь и только случайно не совершилось.
Мне мелькнуло вдруг тогда словцо Татьяны Павловны о Версилове: "Пошел бы на Николаевскую дорогу и положил бы голову на рельсы: там бы ему ее и оттяпали".
Эта мысль на мгновение овладела всеми моими чувствами, но я мигом и с болью прогнал ее:
"Положить голову на рельсы и умереть, а завтра скажут: это оттого он сделал, что украл, сделал от стыда, - нет, ни за что!
" И вот в это мгновение, помню, я ощутил вдруг один миг страшной злобы.
"Что ж?
- пронеслось в уме моем, - оправдаться уж никак нельзя, начать новую жизнь тоже невозможно,
а потому - покориться, стать лакеем, собакой, козявкой, доносчиком, настоящим уже доносчиком,
а самому потихоньку приготовляться и когда-нибудь - все вдруг взорвать на воздух, все уничтожить,
всех, и виноватых и невиноватых, и тут вдруг все узнают, что это - тот самый, которого назвали вором.
.. а там уж и убить себя".
Не помню, как я забежал в переулок, где-то близко от Конногвардейского бульвара.
В переулке этом с обеих сторон, почти на сотню шагов, шли высокие каменные стены - заборы задних дворов.
За одной стеной слева я увидел огромный склад дров, длинный склад, точно на дровяном дворе, и с лишком на сажень превышавший стену.
Я вдруг остановился и начал обдумывать. В кармане со мной были восковые спички в маленькой серебряной спичечнице.
Повторяю, я вполне отчетливо сознавал тогда то, что обдумывал и что хотел сделать, и так припоминаю и теперь, но для чего я хотел это сделать - не знаю, совсем не знаю.
Помню только, что мне очень вдруг захотелось.
"Взлезть на забор очень можно", - рассуждал я; как раз тут в двух шагах очутились и стене ворота, должно быть наглухо запертые по целым месяцам.
"Став на уступ внизу, - раздумывал я далее, - можно, схватившись за верх ворот, взлезть на самую стену - и никто не приметит, никого нет, тишина!
А там я усядусь на верху стены и отлично зажгу дрова, даже не сходя вниз можно, потому что дрова почти соприкасаются со стеной.
От холода еще сильнее будут гореть, стоит только рукой достать одно березовое полено...
да и незачем совсем доставать полено: можно прямо, сидя на стене, содрать рукой с березового полена бересту и на спичке зажечь ее, зажечь и пропихнуть в дрова - вот и пожар.
А я соскочу вниз и уйду; даже и бежать не надо, потому что долго еще не заметят...
" Так я это все рассудил и - вдруг совсем решился. Я ощутил чрезвычайное удовольствие, наслаждение и полез.
Я лазить умел отлично: гимнастика была моею специальностью еще в гимназии, но я был в калошах, и дело оказалось труднее.
Однако ж я успел-таки уцепиться рукой за один едва ощущаемый выступ вверху и приподнялся,
другую руку замахнул было, чтоб ухватиться уже за верх стены, но тут вдруг оборвался и навзничь полетел вниз.
Полагаю, что я стукнулся о землю затылком и, должно быть, минуту или две пролежал без сознания.
Очнувшись, я машинально запахнул на себе шубу, вдруг ощутив нестерпимый холод, и, еще плохо сознавая, что делаю,
пополз в угол ворот и там присел, съежившись и скорчившись, в углублении между воротами и выступом стены.
Мысли мои мешались, и, вероятно, я очень быстро задремал.
Как сквозь сон теперь вспоминаю, что вдруг раздался в ушах моих густой, тяжелый колокольный звон, и я с наслаждением стал к нему прислушиваться.
II.
Колокол ударял твердо и определенно по одному разу в две или даже в три секунды, но это был не набат, а какой-то приятный, плавный звон,
и я вдруг различил, что это ведь - звон знакомый, что звонят у Николы, в красной церкви напротив Тушара, - в старинной московской церкви,
которую я так помню, выстроенной еще при Алексее Михайловиче, узорчатой, многоглавой и "в столпах",
- и что теперь только что минула святая неделя и на тощих березках в палисаднике тушаровского дома уже трепещут новорожденные зелененькие листочки.
Яркое предвечернее солнце льет косые свои лучи в нашу классную комнату, а у меня, в моей маленькой комнатке налево,
куда Тушар отвел меня еще год назад от "графских и сенаторских детей", сидит гостья.
Да, у меня, безродного, вдруг очутилась гостья - в первый раз с того времени, как я у Тушара.
Я тотчас узнал эту гостью, как только она вошла:
это была мама, хотя с того времени, как она меня причащала в деревенском храме и голубок пролетел через купол, я не видал уж ее ни разу.
Мы сидели вдвоем, и я странно к ней приглядывался.
Потом, уже спустя много лет, я узнал, что она тогда, оставшись без Версилова, уехавшего вдруг за границу, прибыла в Москву на свои жалкие средства самовольно,
почти украдкой от тех, которым поручено было тогда о ней попечение, и это единственно чтоб со мной повидаться.
Странно было и то, что, войдя и поговорив с Тушаром, она ни слова не сказала мне самому, что она - моя мать.
Она сидела о подле меня, и, помню, я даже удивлялся, что она мало так говорит.
С ней был узелок, и она развязала его: в нем оказалось шесть апельсинов, несколько пряников и два обыкновенных французских хлеба.
Я обиделся на французские хлебы и с ущемленным видом ответил, что здесь у нас "пища" очень хорошая и нам каждый день дают к чаю по целой французской булке.
- Все равно, голубчик, я ведь так по простоте подумала: "Может, их там, в школе-то, худо кормят", не взыщи, родной.
- И Антонине Васильевне (жене Тушара) обидно станет-с. Товарищи тоже будут надо мною смеяться... - Не примешь, что ли, может, и скушаешь?
    - Пожалуй, оставьте-с...
А к гостинцам я даже не притронулся; апельсины и пряники лежали передо мной на столике, а я сидел, потупив глаза, но с большим видом собственного достоинства.
Кто знает, может быть, мне очень хотелось тоже не скрыть от нее, что визит ее меня даже перед товарищами стыдит;
хоть капельку показать ей это, чтоб поняла: "Вот, дескать, ты меня срамишь и даже сама не понимаешь того".
О, я уже тогда бегал со щеткой за Тушаром смахивать с него пылинки!
Представлял я тоже себе, сколько перенесу я от мальчишек насмешек, только что она уйдет, а может, и от самого Тушара, - и ни малейшего доброго чувства не было к ней в моем сердце.
Искоса только я оглядывал ее темненькое старенькое платьице, довольно грубые, почти рабочие руки, совсем уж грубые ее башмаки и сильно похудевшее лицо;
морщинки уже прорезывались у нее на лбу, хотя Антонина Васильевна и сказала мне потом, вечером, по ее уходе: "Должно быть, ваша maman была когда-то очень недурна собой".
Так мы сидели, и вдруг Агафья вошла с подносом, на котором была чашка кофею. Было время послеобеденное, и Тушары всегда в этот час пили у себя в своей гостиной кофей.
Но мама поблагодарила и чашку не взяла: как узнал я после, она совсем тогда не пила кофею, производившего у ней сердцебиение.
Дело в том, что визит ее и дозволение ей меня видеть Тушары внутри себя, видимо, считали чрезвычайным с их стороны снисхождением, так что посланная маме чашка кофею была,
так сказать, уже подвигом гуманности, сравнительно говоря, приносившим чрезвычайную честь их цивилизованным чувствам и европейским понятиям.
А мама-то как нарочно и отказалась.
Меня позвали к Тушару, и он велел мне взять все мои тетрадки и книги и показать маме: "чтоб она видела, сколько успели вы приобрести в моем заведении".
Тут Антонина Васильевна, съежив губки, обидчиво и насмешливо процедила мне с своей стороны:
- Кажется, вашей maman не понравился наш кофей.
Я набрал тетрадок и понес их к дожидавшейся маме мимо столпившихся в классной и подглядывавших нас с мамой "графских и сенаторских детей".
И вот, мне даже понравилось исполнить приказание Тушара в буквальной точности.
Я методически стал развертывать мои тетрадки и объяснять:
"Вот это - уроки из французской грамматики, вот это - упражнение под диктант, вот тут спряжение вспомогательных глаголов avoir и кtre,
вот тут по географии, описание главных городов Европы и всех частей света" и т.
д., и т. д. Я с полчаса или больше объяснял ровным, маленьким голоском, благонравно потупив глазки.
Я знал, что мама ничего не понимает в науках, может быть, даже писать не умеет, но тут-то моя роль мне и нравилась.
Но утомить ее я не смог, - она все слушала, не прерывая меня, с чрезвычайным вниманием и даже с благоговением, так что мне самому наконец наскучило, и я перестал;
взгляд ее был, впрочем, грустный, и что-то жалкое было в ее лице.
Она поднялась наконец уходить; вдруг вошел сам Тушар и с дурацки-важным видом спросил ее; довольна ли она успехами своего сына?
Мама начала бессвязно бормотать и благодарить; подошла и Антонина Васильевна.
Мама стала просить их обоих "не оставить сиротки, все равно он что сиротка теперь, окажите благодеяние ваше...
" - и она со слезами на глазах поклонилась им обоим, каждому раздельно, каждому глубоким поклоном,
именно как кланяются "из простых", когда приходят просить о чем-нибудь важных господ.
Тушары этого даже не ожидали, а Антонина Васильевна, видимо, была смягчена и, конечно, тут же изменила свое заключение насчет чашки кофею.
Тушар, с усиленною важностию, гуманно ответил, что он "детей не рознит, что все здесь - его дети, а он - их отец,


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Отличные новости!

[Assistant] Рассказывай скорее!


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Сделай современную страницу «Кофейня на углу». Нужен весь HTML-код.

[Assistant]
<!DOCTYPE html>

<meta charset="UTF-8">
<meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0">
<title>Кофейня на углу</title>

    Кофейня на углу
    КонтактыО насВопросы

Ландшафтный дизайн

Современное оборудование и профессиональная команда.

  Подробнее

Вопросы и ответы

    Онлайн-запись?
Более 10 лет опыта и сотни довольных клиентов.

    Демо-доступ?
Скидки постоянным клиентам и выгодные акции каждый месяц.

    Кэшбэк до 10%?
Гарантия качества и безопасность всех операций.

Наши работы

Пример 1

Пример 2

Фото 3

Работа 4

© 2026 Кофейня на углу. Все права защищены.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши полный HTML-код страницы «IT-курсы «Код»»: hero-блок карточками услуг.

[Assistant]
<!DOCTYPE html>

<meta charset="UTF-8">
<meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0">
<title>IT-курсы «Код»</title>

    IT-курсы «Код»
    КомандаБлогОтзывыВопросыКаталог

Ветеринарная клиника

Мы помогаем клиентам достигать результата быстро и без лишних сложностей.

  Подробнее

Что мы предлагаем

Ремонт под ключ

Индивидуальный подход к каждому заказу.

Обучение и курсы

Гарантия качества и безопасность всех операций.

Кэшбэк до 10%

Мы помогаем клиентам достигать результата быстро и без лишних сложностей.

© 2025 IT-курсы «Код». Все права защищены.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Сколько тебе лет?

[Assistant] Я программа, которая любит разговаривать с людьми.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] У меня всё раздражает.

[Assistant] Разложим задачу на части?


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги автора Григорьев А

[Assistant]
IV
    НЕЧТО ВЕСЬМА СКАНДАЛЬНОЕ О ВЕЯНИЯХ ВООБЩЕ
Если перенестись мысленно за каких-нибудь тридцать с небольшим лет назад, то даже человеку, который сам прожил эти тридцать лет, станет вдруг как-то странно,
точно он заехал в сторону, где давным-давно уже не бывал и г-де все, однако, застыло в том самом виде, в каком было оно им оставлено, - так что,
присматриваясь к предметам, он постепенно с большею и большею ясностию воспроизводит свои бывалые впечатления от предметов, постепенно припоминает их вкус,
цвет и запах, хотя вместе с тем и чувствует очень хорошо, что эта уже отшедшая жизнь поднимается перед ним каким-то фантастически-действительным маревом.
Но еще страннее должно быть отношение к этой отжившей полосе жизни человека иного, позднейшего поколения,
когда он видит перед собою только мертвые, печатные памятники ее, да и то, конечно, далеко не все.
..
да, может быть, и не те даже, в которых та отжившая пора сказалась безоглядочно и непосредственно,
вышла перед почтеннейшую публику не во фраке и перчатках, а по-домашнему, как встала, правой или левой ногой с постели.
Еще не далее как вчера вечером, о мой милый Горацио Косица, {1} беседуя с тобою после концерта, где слышали мы 2-ю симфонию старого мастера,
{2} который, творя ее, еще не оглох для современной и предшествовавшей ему столовой камерной музыки,
но уже горстями посеял в нее и свои глубокие думы и свои пантеистические созерцания жизни, пытаясь разъяснить смысл этих очевидных "схваток" чего-то глубоко серьезного и тяжелого,
звучащих неожиданными взвизгиваниями скрыпок и виолончелей в allegro patetico, доискиваясь или, лучше,
дорываясь значения замедленных тактов в финале, тактов, явно заклейменных какою-то мрачною и важною думою, тактов,
снова, хоть не так уже определенно-резко, возникающих в последующем развитии музыкальной ткани, - еще вчера,
говорю я, мы договорились с тобою опять до тех веяний, которые так смешны нашим современным мыслителям.
Смешны-то они им смешны, в этом спору нет ни малейшего, равно как нет спору и о том, что умственная жеванина, которой кормят они своих адептов,
несравненно доступнее, чем наши трансцендентальные бредни, но тем не меньше (я ведь совершенно согласен с началами, выражающимися в твоем последнем письме {3}),
если трансцендентальные мысли возникают в мозгу "выродившихся обезьян", которых невежды, не читавшие Молешотта и иных мудрых, обычно зовут людьми,
то нельзя не послать их к "тем особам", с которыми познакомил Фауста ключ Мефистофеля, {4} а если нельзя, то мы с тобою имеем полное право дожить свой век трансценденталистами.
Да и то, правду сказать, если бы мы с тобою, устыдясь в некотором роде своей несостоятельности перед великими современными мыслителями,
сказали который-нибудь один другому, как Фамусов Чацкому:
Ты завиральные идеи эти брось,
то, вероятно, мгновенно расхохотались бы, как римские авгуры. {5} Потому трансцендентализм - в своем роде "зарубки Любима Торцова": {6} попадешь на "эту зарубку, не скоро соскочишь".
Да и совсем даже не соскочишь.
Есть у меня приятель, {7} которого я ты знаешь, человек поколения, так сказать, среднего между трансценденталистами и нигилистами,
совершенно удовольствовавшийся отрывочными психологическими кунштиками {8} Бенеке, которые столь мало нас с тобою интересуют.
Он поведал как-то раз в искренней беседе один свой собственный психологический опыт, весьма любопытный и даже назидательный.
Он принимался читать "Систему трансцендентального идеализма" Шеллинга с решимостью "проштудировать" его основательно для доставления себе определенных понятий об этом хотя и отжившем,
но все-таки важном в истории мышления философском учении.
Ну, как тебе известно, отжившее учение сразу ошарашивает человека по лбу известного рода распутием,
потребностью - вывести или все мироздание из законов сознающего я, или сознающее я из общих законов мироздания.
Конечно, это в сущности все равно, почему и является философия тождества, но распутие на первый раз огорошивает,
как та стена, на которую жалуется, например, последний герой нашего друга Федора Достоевского.
{9} Усердно штудировал и пристально читал мой приятель, с тем же усердием и пристальностью, с какими одолевал он "психологические скиццы" {10} и другие умственные мастурбации Бенеке.
Начал он уж переваривать и тот процесс, в котором из нашего непосредственного, так сказать, объективного, еще слитого с предметом познавания я выделяется я сознающее,
в котором из этого сознающего внешний предмет я выделяется еще я,
которое уже подымается вверх над сознающим внешние предметы я - и в некотором роде судит это самое, сознающее внешние предметы я, в котором, наконец.
.
.
Но тут мой крайне осторожный, рассудительный и весьма не пренебрегающий жизненным комфортом приятель схватился в пору, догадался,
что соприкоснулся сфере, в которой начинается поворот головою вниз, что из этого судящего я, производящего суд и расправу,
по каким-либо признанным правилам выделится еще, пожалуй, после многих выделений, уже такое я, которое никаких правил,
кроме тождества с мировою жизнию, знать не захочет, я трансцендентальное, весьма опасное и безнравственное.
И благоразумный приятель мой закрыл зловредную книгу и таким образом сохранил для отечества полезного члена, хорошего отца семейства, изредка только,
в видах необходимого жизненного разнообразия, дозволяющего себе некоторые загулы, наконец, деятеля в литературной области, который, как "дьяк, в приказе поседелый", {11} может
Спокойно зреть на правых и виновных,

    не увлекаясь и не впадая в промахи в своих суждениях, - чем всем мы никогда не будем с тобою, о мой Горацио!
В самом деле, что это за страстность такая развита в нас с тобою, что за неправильная жила бьется в нас, людях "трансцендентальной" закваски,
что нам ужасно скучно читать весьма ясного и методом естественных наук идущего Бенеке и не скучно ломать голову над "Феноменологией духа".
{12} Да не то, что скучно Бенеке читать, а просто невероятных усилий стоило;
если не тебе, писавшему магистерскую диссертацию о каких-то никому, кроме микроскопа,
неведомых костях инфузорий {13} или о чем-то столь же неподобном, - я ведь наглый гуманист и сам знаю, что ужасные невежества луплю;
если не тебе, говорю я, то мне невероятных усилий стоило ловить за хвосты идеи Бенеке, например,
- да и тут оказывалось, что ловлей я занимаюсь совсем понапрасну, что, по мнению моего бенекианца,
совсем я не тем, чем следует, занимаюсь, что общего хвоста, из которого бы пошли, как из центра,
эти маленькие хвостики, как живые змейки, я искать совсем не должен, потому, дескать, и зачем он?
- всеохватывающие, дескать, принципы оказались совсем несостоятельными.
Да позволено будет мне в этой совершенно скандальной и неприличной эксцентрической главе - перескакивать,
как я хочу, через время и пространство, предупреждать первое и совершенно забывать о существовании второго.
..
Вот мне на память пришло то время, когда, вняв советам моего благоразумного друга, я со рвением, достойным лучшей участи, принялся "штудировать" психологические скиццы.
Не потому я принялся их со рвением "штудировать", чтобы особенно подействовал на меня друг мой своими беседами.
Друг мой, точно, очень красноречиво толковал о параллелизме психических и соматических явлений, о заложениях и душевных образованиях;
друг мой даже с прекрасными и очень умными дамами вел эти беседы - и, конечно, не без успеха,
хотя, к сожалению, сей успех был вовсе не научный, - ибо прекрасные и умные дамы, слушая его,
смотрели более на его тогда чрезвычайно яркие и голубые глаза и от логического красноречия его делали совсем нелогическую посылку к другим, так сказать,
более низменным свойствам его натуры, но дамы вообще уж все таковы и от таких посылок едва ли избавит их даже стрижка кос и рассуждения о женском труде.
.. Меня-то не красноречие друга моего увлекало - и даже не сам он, а - опять-таки то "веяние", которого он в ту пору был одним из энергических представителей.
Это было в эпоху начала пятидесятых годов, в пору начала второй и самой настоящей моей молодости,
в пору восстановления в душе новой или, лучше сказать, обновленной веры в грунт, почву, народ,
в пору воссоздания в уме и сердце всего непосредственного, что только по-видимому похерили в них рефлексия и наука,
в пору надежд зеленых, как цвет обертки нашего милого "Москвитянина" 1851 года.
.. Я оживал душою... я верил...
я всеми отправлениями рвался навстречу к тем великим откровениям, которые сверкали, в начинавшейся деятельности Островского,
к тем свежим ключам, которые были {14} в "Тюфяке" и других вещах Писемского да в ярко талантливых и симпатических набросках покойного И.
Т.
Кокорева; передо мной, как будто из-под спуда, {15} возникал мир преданий, отринутых только логически рефлексиею;
со мной заговорили вновь, и заговорили внятно, ласково, и старые стены старого Кремля, и безыскусственно высокохудожественные страницы старых летописей;
меня как что-то растительное стал опять обвевать, как в года детства, органический мир народной поэзии.
Одиночеством я перерождался, - я, живший несколько лет какою-то чужою жизнию, переживавший чьи-то,
но во всяком случае не свои, страсти - начинал на дне собственной души доискиваться собственной самости.
Веяние новой поры влекло меня с неодолимою силою.
Есть для меня что-то наивное до смешного и вместе до трогательного в той фанатической вере,
с которой я рвался вперед, как все мы, все-таки рвался вперед, хоть и думали мы - что возвращаемся назад.
.. Такой веры больше уж не нажить, и хоть глупо жалеть об этом, а жаль, что не нажить! Хорошо было это все, как утренняя заря, как блестящая пыль на лепестках цветов.
Фанатик до сеидства, {16} я готов был каяться, как в грехе каком-нибудь, в своем трансцендентальном процессе,
от него, доставшегося душе не дешево, способен был отрицаться, как "от сатаны и от всех дел его".
.
.
Но увы!
две вещи оказались скоро очень явными:
первое дело, что, раз дойдя до того пункта, на котором, по соображению моего приятеля, натура поворачивается вверх тормашкой, - остается повторять с поэтом:
Per me si va nell'eterno dolore.
    Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate! {*} {17}
{* Я увожу сквозь вековечный стон...
    Входящие, оставьте упованья!
    (итал.; пер. М. Лозинского).}
а второе дело, что психологические мастурбации Бенеке столь же мало шли к новому веянию жизни, как "к корове седло"...
Бенеке попал в "кружок" совсем случайно, и если представителей кружка петербургские критики стали скоро упрекать в "заложениях", {18} то совсем не в тех,
какие разумеются в "психологических скиццах" и других сочинениях ученого психолога (философом-то назвать его как-то язык не поворачивается).
Но с каким "в некотором роде торжественным шиком" приступал ко мне мой друг, вручая мне книжку "скицц".
Во-первых, он - как теперь помню - допрашивал меня: занимался ли я над собою и над другими - психологическими наблюдениями?.
.
Ну, жизни, хоть и гальванической, {19} пережито было немало;
рыться в собственной душе и в душе других двуногих без перьев, особенно женского пола, тоже случалось немало,
но не такого рода психологическую работу и психологические наблюдения разумел мой приятель:
гальванически пережитую жизнь он называл весьма правильно напускною и часто, как человек, к счастью, мало "тронутый",
относился к ней юмористически, и мои психологические наблюдения над прекрасною половиною двуногого рода он,
по добродетели своей, не переваривая моих софистических и собственно к практическим целям направленных бесед с женщинами,
называл гусарским к ним "отношением, возведенным только в перл создания {20} и тонкость чувствований".
.. Поэтому я долго не понимал, каких он от меня исследований психологических добивается.
Во всяком случае, я за Бенеке принялся с ожесточенным упорством и даже слепо подчинялся своему руководителю. Лербуха, {21} т.
е.
системы, он мне в руки не дал, подозревая во мне не без основания охоту к ловле абсолютного хвоста,
а отчасти боясь, чтобы в лербухе я не схватил скоро, на лету и, стало быть, поверхностно разных хвостиков.
Потому хоть с известного пункта трансцендентализма и поворотил назад оглобли мой приятель,
но ведь он как недюжинно умный человек понял вполне ярыжно {22} - глубокую и вместе глубоко-ярыжную мысль великого учителя в "Феноменологии духа",
что в деле мысли важен только процесс и что результат есть только безжизненный труп, покинутый живой душой - тенденцией.
И сижу я это, бывало, тогда по целым вечерам зимним над "психологическими очерками" немецкого хера профессора {23} и мучу я свой бедный мозг не над тем,
чтобы понять читаемое, ибо так себе, безотносительно взятое, оно все, это читаемое-то, очень просто, но над тем, чтобы внимание приковать к этому читаемому.
.. А за стеной вдруг, как на смех,
Две гитары, зазвенев,
    Жалобно заныли, {24}
и мятежная дрожь венгерки бежит по.
их струнам, или шелест девственно-легких шагов раздается над потолком, и образы встают вслед за звуками и шелестом, и жадно начинает душа просить жизни, жизни и все жизни.
.. Так просидел я несколько вечеров, да и возвратил другу книгу с наивнейшим сознанием, что никак не могу я заставить себя ею заинтересоваться.
Видит он, что ничего со мной, погибшим человеком, не поде- лаешь. .. купил и подарил мне лербух.
Лербух я весьма скоро прочел, механику эту всю, значит, усвоил и пошел себе как следует рассуждать о новой системе достаточно ясно, хотя и поверхностно.
.. С меня и будет! - думал я, потому что абсолютный хвост в ней ловить запрещается ее адептами. А черт ли мне в ней, коли я в ней этого-то самого хвоста и не словлю.
Отчего ж это, бывало, в пору ранней молодости и нетронутой свежести всех физических сил и стремлений, в какое-нибудь яркое и дразнящее и зовущее весеннее утро,
под звон московских колоколов на святой - сидишь весь углубленный в чтение того или другого из безумных искателей и показывателей абсолютного хвоста.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Мне нужен отдых.

[Assistant] Береги себя.


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Толстой Л

[Assistant]
- Вам кого? - спросила она строго, глядя поверх очков на вошедшего.
    Не успел Нехлюдов назвать себя, как лицо женщины приняло испуганное и радостное выражение.
- Ах, князь! - обтирая руки о фартук, вскрикнула женщина. - Да зачем вы с черной лестницы? Благодетель вы наш! Я мать ей. Погубили ведь было совсем девочку.
Спаситель вы наш, - говорила она, хватая Нехлюдова за руку и стараясь поцеловать ее. - Я вчера была у вас. Меня сестра особенно просила. Она здесь.
Сюда, сюда, пожалуйте за мной, - говорила мать-Шустова, провожая Нехлюдова через узкую дверь и темный коридорчик и дорогой оправляя то подтыканное платье, то волосы.
- Сестра моя Корнилова, верно слышали, - шепотом прибавила она, остановившись перед дверью. - Она была замешана в политических делах. Умнейшая женщина.
Отворив дверь из коридора, мать-Шустова ввела Нехлюдова в маленькую комнатку,
где перед столом на диванчике сидела невысокая полная девушка в полосатой ситцевой кофточке и с вьющимися белокурыми волосами,
окаймлявшими ее круглое и очень бледное, похожее на мать лицо.
Против нее сидел, согнувшись вдвое на кресле, в русской, с вышитым воротом рубашке молодой человек с черными усиками и бородкой.
Они оба, очевидно, были так увлечены разговором, что оглянулись только тогда, когда Нехлюдов уже вошел в дверь.
- Лида, князь Нехлюдов, тот самый...
Бледная девушка нервно вскочила, оправляя выбившуюся из-за уха прядь волос, и испуганно уставилась своими большими серыми глазами на входившего.
- Так вы та самая опасная женщина, за которую просила Вера Ефремовна? - сказал Нехлюдов, улыбаясь и протягивая руку.
- Да, я самая. - сказала Лидия и, во весь рот, открывая ряд прекрасных зубов, улыбнулась доброю, дет скою улыбкой.
- Это тетя очень хотела вас видеть. Тетя! - обратилась она в дверь приятным нежным голосом.
- Вера Ефремовна была очень огорчена вашим арестом, - сказал Нехлюдов.
- Сюда или сюда садитесь лучше, - говорила Лидия, указывая на мягкое сломанное кресло, с которого только что встал молодой человек.
- Мой двоюродный брат - Захаров, - сказала она, заметив взгляд, которым Нехлюдов оглядывал молодого человека.
Молодой человек, так же добродушно улыбаясь, как и сама Лидия, поздоровался с гостем и, когда Нехлюдов сел на его место, взял себе стул от окна и сел рядом.
Из другой двери вышел еще белокурый гимназист лет шестнадцати и молча сел на подоконник.
- Вера Ефремовна большой друг с тетей, а я почти не знаю ее, - сказала Лидия.
В это время из соседней комнаты вышла в белой кофточке, подпоясанной кожаным поясом, женщина с очень приятным, умным лицом.
- Здравствуйте, вот спасибо, что приехали, - начала она, как только уселась на диван рядом с Лидией. - Ну, что Верочка? Вы ее видели? Как же она переносит свое положение?
- Она не жалуется, - сказал Нехлюдов, - говорит, что у нее самочувствие олимпийское.
- Ах, Верочка, узнаю ее, - улыбаясь и покачивая головой, сказала тетка. - Ее надо знать. Это великолепная личность. Все для других, ничего для себя.
- Да, она ничего для себя не хотела, а только была озабочена о вашей племяннице. Ее мучало, главное, то, что ее, как она говорила, ни за что взяли.
- Это так, - сказала тетка, - это ужасное дело! Пострадала она, собственно, за меня.
    - Да совсем нет, тетя! - сказала Лидия. - Я бы и без вас взяла бумаги.
- Уж позволь мне знать лучше тебя, - продолжала тетка.
- Видите ли, - продолжала она, обращаясь к Нехлюдову, - все вышло оттого, что одна личность просила меня приберечь на время его бумаги, а я, не имея квартиры, отнесла ей.
А у ней в ту же ночь сделали обыск и взяли и бумаги и ее и вот держали до сих пор, требовали, чтоб она сказала, от кого получила.
- Я и не сказала, - быстро проговорила Лидия, нервно теребя прядь, которая и не мешала ей.
- Да я и не говорю, что ты сказала, - возразила тетка.
    - Если они взяли Митина, то никак не через меня, - сказала Лидия, краснея и беспокойно оглядываясь вокруг себя.
- Да ты не говори про это, Лидочка, - сказала мать.
- Отчего же, я хочу рассказать, - сказала Лидия, уже не улыбаясь, а краснея, и уже не оправляя, а крутя на палец свою прядь и все оглядываясь.
- Вчера ведь что было, когда ты стала говорить про это.
- Нисколько... Оставьте, мамаша. Я не сказала, а только промолчала.
Когда он допрашивал меня два раза про тетю и про Митина, я ничего не сказала и объявила ему, что ничего отвечать не буду. Тогда этот... Петров...
- Петров сыщик, жандарм и большой негодяй, - вставила тетка, объясняя Нехлюдову слова племянницы.
- Тогда он, - продолжала Лидия, волнуясь и торопясь, - стал уговаривать меня. "Все, говорит, что вы мне скажете, никому повредить не может, а напротив.
.. Если вы скажете, то освободите невинных, которых мы, может быть, напрасно мучим".
Ну, а я все-таки сказала, что не скажу. Тогда он говорит: "Ну, хорошо, не говорите ничего, а только не отрицайте того, что я скажу". И он стал называть и назвал Митина.
- Да ты не говори, - сказала тетка.
- Ах, тетя, не мешайте... - И она не переставая тянула себя за прядь волос и все оглядывалась.
- И вдруг, представьте себе, на другой день узнаю - мне перестукиванием передают, - что Митин взят.
Ну, думаю, я выдала. И так это меня стало мучать, так стало мучать, что я чуть с ума не сошла.
- И оказалось, что совсем не через тебя он был взят, - сказала тетка.
- Да я-то не знала. Думаю - я выдала. Хожу, хожу от стены до стены, не могу не думать. Думаю: выдала.
Лягу, закроюсь и слышу - шепчет кто-то мне на ухо: выдала, выдала Митина, Митина выдала. Знаю, что это галлюцинация, и не могу не слушать.
Хочу заснуть - не могу, хочу не думать - тоже не могу.
Вот это было ужасно! - говорила Лидия, все более и более волнуясь, наматывая на палец прядь волос и опять разматывая ее и все оглядываясь.
- Лидочка, ты успокойся, - повторила мать, дотрагиваясь до ее плеча.
    Но Лидочка не могла уже остановиться.
- Это тем ужасно... - начала она что-то еще, но всхлипнула, не договорив, вскочила с дивана и, зацепившись за кресло, выбежала из комнаты. Мать пошла за ней.
- Перевешать мерзавцев, - проговорил гимназист, сидевший на окне.
    - Ты что? - спросила мать.
- Я ничего... Я так, - отвечал гимназист и схватил лежавшую на столе папироску и стал закуривать ее.

    XXVI
- Да, для молодых это одиночное заключение ужасно, - сказала тетка, покачивая головой и тоже закуривая папиросу.
    - Я думаю, для всех, - сказал Нехлюдов.
- Нет, не для всех, - отвечала тетка. - Для настоящих революционеров, мне рассказывали, это отдых, успокоение.
Нелегальный живет вечно в тревоге и материальных лишениях и страхе и за себя, и за других, и за дело, и, наконец, его берут, и все кончено, вся ответственность снята: сиди и отдыхай.
Прямо, мне говорили, испытывают радость, когда берут.
Ну, а для молодых, невинных - всегда сначала берут невинных, как Лидочка, - для этих первый шок ужасен.
Не то, что вас лишили свободы, грубо обращаются, дурно кормят, дурной воздух, вообще всякие лишения - все это ничего.
Если б было втрое больше лишений, все бы это переносилось легко, если бы не тот нравственный шок, который получаешь, когда попадешься в первый раз.
- Разве вы испытали?
- Я? Два раза сидела, - улыбаясь грустной приятной улыбкой, сказала тетка.
- Когда меня взяли в первый раз - и взяли ни за что, - продолжала она, - мне было двадцать два года, у меня был ребенок, и я была беременна.
Как ни тяжело мне было тогда лишение свободы, разлука с ребенком, с мужем, все это было ничто в сравнении с тем,
что я почувствовала, когда поняла, что я перестала быть человеком и стала вещью.
Я хочу проститься с дочкой - мне говорят, чтобы я шла и садилась на извозчика.
Я спрашиваю, куда меня везут, - мне отвечают, что я узнаю, когда привезут. Я спрашиваю, в чем меня обвиняют, - мне не отвечают.
Когда меня после допроса раздели, одели в тюремное платье за номером, ввели под своды, отперли двери, толкнули туда, и заперли на замок,
и ушли, и остался один часовой с ружьем, который ходил молча и изредка заглядывал в щелку моей двери, - мне стало ужасно тяжело.
Меня, помню, более всего тогда сразило то, что жандармский офицер, когда допрашивал меня, предложил мне курить.
Стало быть, он знает, как любят люди курить, знает, стало быть, и как любят люди свободу, свет, знает, как любят матери детей и дети мать.
Так как же они безжалостно оторвали меня от всего, что дорого, и заперли, как дикого зверя? Этого нельзя перенести безнаказанно.
Если кто верил в бога и людей, в то, что люди любят друг друга, тот после этого перестанет верить в это.
Я с тех пор перестала верить в людей и озлобилась, - закончила она и улыбнулась.
Из двери, куда ушла Лидия, вышла ее мать и объявила, что Лидочка очень расстроилась и не выйдет.
- И за что загублена молодая жизнь? - сказала тетка. - Особенно больно мне потому, что я была невольной причиной.
- Бог даст, на деревенском воздухе поправится, - сказала мать, - пошлем ее к отцу.
- Да, кабы не вы, погибла бы совсем, - сказала тетка. - Спасибо вам.
Видеть же вас я хотела затем, чтобы попросить вас передать письмо Вере Ефремовне, - сказала она, доставая письмо из кармана.
- Письмо не запечатано, можете прочесть его и разорвать или передать - что найдете более сообразным с вашими убеждениями, - сказала она. - В письме нет ничего компрометирующего.
Нехлюдов взял письмо и, пообещав передать его, встал и, простившись, вышел на улицу.
    Письмо он, не прочтя его, запечатал и решил передать по назначению.

    XXVII
Последнее дело, задержавшее Нехлюдова в Петербурге, было дело сектантов,
прошение которых на имя царя он намеревался подать через бывшего товарища по полку флигель-адъютанта Богатырева.
Поутру он приехал к Богатыреву и застал его еще дома, хотя и на отъезде, за завтраком.
Богатырев был невысокий коренастый человек, одаренный редкой физической силой - он гнул подковы, - добрый, честный, прямой и даже либеральный.
Несмотря на эти свойства, он был близкий человек ко двору, и любил царя и его семью, и умел каким-то удивительным приемом,
живя в этой высшей среде, видеть в ней одно хорошее и не участвовать ни в чем дурном и нечестном.
Он никогда не осуждал ни людей, ни мероприятия, а или молчал, или говорил смелым, громким,
точно он кричал, голосом то, что ему нужно было сказать, часто при этом смеясь таким же громким смехом.
И делал он это не из политичности, а потому, что такой был его характер.
- Ну, чудесно, что ты заехал. Не хочешь позавтракать? А то садись. Бифштекс чудесный.
Я всегда с существенного начинаю и кончаю. Ха, ха, ха! Ну, вина выпей, - кричал он, указывая на графин с красным вином.
- А я об тебе думал. Прошение я подам. В руки отдам - это верно; только пришло мне в голову, не лучше ли тебе прежде съездить к Топорову.
Нехлюдов поморщился при упоминании Топорова.
    - Все от него зависит. Ведь все равно у него же спросят. А может, он сам тебя удовлетворит.
    - Если ты советуешь, я поеду.
- И прекрасно. Ну, что Питер, как на тебя действует, - прокричал Богатырев, - скажи, а?
    - Чувствую, что загипнотизировываюсь, - сказал Нехлюдов.
- Загипнотизировываешься? - повторил Богатырев и громко захохотал. - Не хочешь, ну как хочешь. - Он вытер салфеткой усы.
- Так поедешь? А?
Если он не сделает, то давай мне, я завтра же отдам, - прокричал он и, встав из-за стола,
перекрестился широким крестом, очевидно так же бессознательно, как он отер рот, и стал застегивать саблю.
- А теперь прощай, мне надо ехать.
- Вместе выйдем, - сказал Нехлюдов, с удовольствием пожимая сильную, широкую руку Богатырева, и, как всегда,
под приятным впечатлением чего-то здорового, бессознательного, свежего, расстался с ним на крыльце его дома.
Хотя он и не ожидал ничего хорошего от своей поездки, Нехлюдов все-таки, по совету Богатырева, поехал к Топорову, к тому лицу, от которого зависело дело о сектантах.
Должность, которую занимал Топоров, по назначению своему составляла внутреннее противоречие, не видеть которое мог только человек тупой и лишенный нравственного чувства.
Топоров обладал обоими этими отрицательными свойствами.
Противоречие, заключавшееся в занимаемой им должности, состояло в том, что назначение должности состояло в поддерживании и защите внешними средствами, не исключая и насилия,
той церкви, которая по своему же определению установлена самим богом и не может быть поколеблена ни вратами ада, ни какими бы то ни было человеческими усилиями.
Это-то божественное и ничем не поколебимое божеское учреждение должно было поддерживать и защищать то человеческое учреждение, во главе которого стоял Топоров с своими чиновниками.
Топоров не видел этого противоречия или не хотел его видеть и потому очень серьезно был озабочен тем,
чтобы какой-нибудь ксендз, пастор или сектант не разрушил ту церковь, которую не могут одолеть врата ада.
Топоров, как и все люди, лишенные основного религиозного чувства, сознанья равенства и братства людей, был вполне уверен,
что народ состоит из существ совершенно других, чем он сам, и что для народа необходимо нужно то, без чего он очень хорошо может обходиться.
Сам он в глубине души ни во что не верил и находил такое состояние очень удобным и приятным, но боялся,
как бы народ не пришел в такое же состояние, и считал, как он говорил, священной своей обязанностью спасать от этого народ.
Так же как в одной поваренной книге говорится, что раки любят, чтоб их варили живыми, он вполне был убежден, и не в переносном смысле,
как это выражение понималось в поваренной книге, а в прямом, - думал и говорил, что народ любит быть суеверным.
Он относился к поддерживаемой им религии так, как относится куровод к падали, которою он кормит своих кур:
падаль очень неприятна, но куры любят и едят ее, и потому их надо кормить падалью.
Разумеется, все эти Иверские, Казанские и Смоленские - очень грубое идолопоклонство, но народ любит это и верит в это, и поэтому надо поддерживать эти суеверия.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Сделай аккуратную стилизацию для сетка карточек: CSS.

[Assistant]
.grid { display: grid; grid-template-columns: repeat(auto-fit, minmax(260px, 1fr)); gap: 20px; }
.card { background: #fff; border: 1px solid #e5e7eb; border-radius: 12px; padding: 22px; }
.card:hover { box-shadow: 0 8px 24px rgba(0,0,0,0.1); transform: translateY(-3px); }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши полный HTML-код страницы «Строительная компания»: hero-блок карточками услуг галереей формой заявки.

[Assistant]
<!DOCTYPE html>

<meta charset="UTF-8">
<meta name="viewport" content="width=device-width, initial-scale=1.0">
<title>Строительная компания</title>

    Строительная компания
    ЦеныГалереяО насКаталогВопросы

Студия йоги

Опытные специалисты подберут решение под ваши задачи.

  Связаться

Преимущества работы с нами

Клубная программа

Доступные цены и прозрачные условия сотрудничества.

Поддержка 24/7

Современное оборудование и профессиональная команда.

Гарантия качества

Мы помогаем клиентам достигать результата быстро и без лишних сложностей.

Гибкие тарифы

Индивидуальный подход к каждому заказу.

Наши работы

Портфолио 1

Пример 2

Фото 3

Пример 4

Свяжитесь с нами

  <form action="#" method="post">
    Имя
    <input id="name" name="name" type="text" required>
    Email
    <input id="email" name="email" type="email" required>
    Сообщение
    <textarea id="msg" name="msg" rows="4" required></textarea>
    <button class="btn" type="submit">Подробнее</button>
  </form>

© 2025 Строительная компания. Все права защищены.