[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай текс похожий на текст автора Лесков Н

[Assistant]
- Нет-с, не особенно, а впрочем - как в чем и насчет чего. Если насчет того, будто бы древле было все лучше и дешевле, так я не старовер.
А что насчет любви и склонности, а также серьезности брачных отношений, так тут я действительно люблю старинных людей.
Они, конечно, кое-чего такого, что мы знаем, не знали, а уж что касается любить, то это они посерьезнее нас умели.
- Так ли? - говорю.
- Да уж так-с. Вы ведь - я знаю - сейчас готовы небось заговорить про рыцарей. А что за кушанье рыцари? - Это чушь.
Нет, а вы в глубь веков погрузитесь, отколе ключ жизни идет: там настоящую прелесть любви и найдете.
- Где же это?
- В библии. Страстная книга: оттого ею многие иноки соблазняются. У меня ее раз инспектор из рук вырвал: "начитаешься, говорит, жениться захочешь".
А он хлопотал, чтобы я в монахи пошел. Вот там любовь так любовь. Дочери-то человеческие каково описаны: голенькие, без всяких нарядов, исполинов пленяли.
- Это, - говорю, - все доисторическое.
- А в историческом-то еще лучше: начнем хоть с отца нашего Иакова.
Посмотрите, пожалуйста, что это за молодчина был по сердечной части!
Вот настоящий месопотамский рыцарь - влюбился в Рахиль и шесть лет за нее, сердега, прослужил ее отцу - да ведь как отслужил:
не в прохладном магазине за прилавком, а на поле под палящим солнцем.
И что же? Его надули, и надули самым подлым образом: ему дурнолиценькую Лию подложили, а он впопыхах не разобрал.
Винить нельзя: разговоров, верно, не было, а впотьмах все кошки серые.
Но ведь он не унялся: не потянул тестя в суд, а еще на шесть лет себя забатрачил, чтобы добыть-таки свою зазнобу, и добыл.
Так вот это человек - во всем значении слова, значит, любил.
И женщине-то, как ей этакого чудесного мужчину не полюбить, потому что хоть он загорелый пастух, а меж тем кавалер во весь рост и во всю силу. Ну а нынче что же?.
. Все проходимцы - все приданого ищут, либо завертят девчонку и уговорят, будто ей стыдно, если муж на нее работать станет.
"Сама, говорят, матушка, рук не покладай - работай". Это женское равноправие, видите, называется; хитрость все, чтобы самому легче было.
Снизойдет к ней когда-нибудь вечерком, как Юпитер, на ложе, и то если деться некуда, - осчастливит ее, когда той, бедняге,
уже с усталости и не до утех любовных вовсе, а потом, наутро, встряхнулся, да и пошел опять свои рацеи разводить.
А она опять работай, да еще, глядишь, с шарманочкой. Вот ей и равноправие.
А другой, если увозит девушку, будто ее крадет, одним словом - "тайно венчается", а сам черт его не разберет, что такое он этим устраивает;
даже, право, не разберешь, для чего это они делают: по любви, или по глупости, или еще того хуже - по подлости тайнобрачие ломают.
- Но по какой же подлости-то может быть нужно ломать тайнобрачие?
- По какой подлости?.
.
Эх, государь мой, еще какие, когда б вы знали, нынче являются на этот фасон выжиги и какие отхватывают коленца,
так иной раз просто либо только диву дашься и расхохочешься или прямо вон от себя подлеца выгонишь.
- Скажите хоть один пример.
- А вот, например: подло или не подло сбить с толку дурочку, которую родные берегут и не дают обобрать? Ко мне явился раз с такою просьбою опекун, и в большом чине... ух, выжига!
- Вы их обвенчали?
- Нет, я-то не обвенчал. Я ему сказал: "Вы вельможа большая, да я не плут большой", а отец N. и их обвенчал.
    - Он, по-видимому, отчаянный.
- Нет, куда там отчаянный! самый презренный трусишка, только ловок на выдумку.
    - Но, однако, как же он: неужели всех, кого попало, венчает?
- Решительно кого попало, на это у него жадность, по привычке от отца, потому что его покойник отчаянный мастер на эти дела был;
только я их не сравню: тот был благороден - дорого брал, но и знал, с кем поделиться.
А этот как гиена: все ничком, сам с собою - один только все новые штуки подлые выдумывает.
- Значит, и тут, в тайнобрачии, замечается понижение тона и измельчание типа?..
- Да ведь как же иначе. Все "идет со временем", - как говорит блаженный Августин, - "все, освещаемое солнцем, разделяет его движимость, все изнемогает под тяжестью веков".
А уж нашего брата, попа, тяжести веков-то давили, давили, да еще и сейчас не дают ослабы. К тайнобрачию-то наши духовные знаете ли как приучались.
- Как?
- Сначала по-девичьи, со стыдом и с мукою великою, - все равно как первую песенку зардевшись спеть, а потом из сострадания это делали,
потому что наш закон очень лют, а ныне и они уж так, под кадриль всему всероссийскому плутовству, до бесстыдства дошли.
- Но это может служить не во вред людям.
- Совершенно верно, и потому-то надо бы только, чтобы люди, которым в этом нужда, знали практику и не попадались вот таким...
    - Портным, которые без узлов шьют?
- Именно-с. Наше общество ведь еще очень глупо. Сведали, что попы нынче тайно венчают без затруднения, и думают, что это всеми все равно одинаково делается.
А это совсем не все равно: поп попу рознь. Иной прямо откажет, другой возьмется, но с осторожкою, и хорошо сделает, а третий так слукавит, что ничего не стоит, даром что венчаны.
- Интересная, - говорю, - история.
- Да, небезынтересная, и очень небезынтересная-с. И издавна она. В старину, например, тайнобрачие часто по страху делалось.
Мне мой дед рассказывал, как он в царствование Екатерины одного помещика с насильно увезенной боярышней венчал.
Взяли дедушку обманом, из дому вызвали, да первое дело, благослови господи, веревочную петлю ему на шею накинули и повели в церковь.
Дедушка думал, разбойники, - грабить храм хотят, и ключи им выставляет:
"Берите, дескать, все, что хотите - последнюю ризу с царицы небесной снимайте, только мою грешную душу пощадите".
Но видит: помещик и его люди стоят в церкви и пучки розог держат. "Венчай, говорят, сию минуту, а то запорем или на колокольне повесим".
Дедушка был уже очень старый старичок и до беспамятства перепугался, но одно только вспомнил - про архиерея.
"Смилуйтесь, - говорит, - наш архиерей змей этакий безжалостный, он узнает, тогда меня расстрижет, и моя старуха попадья без хлеба околеет".
    А помещик отвечает:
"Не блекочи, старый баран, о пустяках: кому он архиерей, а кому все равно что ничего. Сейчас надевай ризу да пой покороче, за нами погоня скачет.
Успеешь обвенчать - я тебе за это выгон целины дам и до смерти вашей с попадьею месячину давать буду, а не сделаешь по-моему, сейчас повешу".
Дедушка поклонился и стал облачаться, только просил, чтобы с него петли уже и не снимали, на тот конец, чтобы все-таки оправдание было.
    - Так он и венчал их в петле?
- Так и венчал: впереди вокруг налою гайдук идет и деда ведет на обрывке, а он молодых ведет за руки.
    - Что же - значит, дед ваш сделал дело невеликодушное.
    - Чем-с?
- Способствовал насилию: вы же сами говорите, что невеста была взята насильно.
- Да разумеется, только ведь это дело-то, государь мой, все под петлей шло.
Ишь вы, захотели еще при наших порядках геройства! Героев, сударь, вообще на свет родится не много, да много-то их и не нужно, а особенно на Руси их не требуется.
У нас ведь их не жалуют. И знаете, через что?.. Хлопотно с ними. Право.
Вот посмотри, например, на нас теперь откуда-нибудь честные люди - могут сказать, зачем это здесь все в карты играют, а не занимаются чем-нибудь серьезным;
а займись-ка серьезностью - скажут: что это они засерьезкичали: о чем закручинились?
Послать-ка к ним того, другого да третьего, разогнать им кручину.
.. Ну их совсем, лучше шлепай картой да шлепай - покойнее.
Или все говорят: мало правды на свете. И оно точно: ее мало. А начли-ка иному правдолюбцу всю правду-то сказывать, так он и слушать не станет, да еще "беспокойным" прозовет.
Оттого и нет правды... А что до духовенства, то попишки наши, конечно, худы, но, поверьте, они по нашему времени такие и надобны.
И это не от крови, а от тьмы века сего - от духов злобы поднебесной. Были бы у нас и не такие попы, да... говорить только не хочется.
А то я, не выходя вот из этой же самой семейной моей, так сказать, хроники, имею тому доказательство,
что попики с огоньком у нас бывали и есть, но только они нам не годятся, и ждет их конец часто бедственный.
Это касается родного брата моего отца и моего дяди, тоже сельского священника той же губернии, откуда все мы родом, а начало тому делу восходит к двенацатому году.
Дядюшка, отец Алексей, был старше моего отца и поступил на место того самого деда, который с веревкою на шее помещика венчал.
А был он человек, по тогдашнему времени, нового поповского закала, что называлось, "платоновского" - разумеется, не по Платону-философу, а по митрополиту Платону Левшину,
которым тогда по семинариям восторгалось немало пылких и благородных юношей и пламенно старались ему подражать в высоте мысли,
в стойкости нрава, в достоинстве поведения и в благородстве чувств, да наставшая вскоре затем филаретовщина всех их свела и скорчила.
Вот такой был и дядя, от которого произошел на свет мой двоюродный брат, знаменитейший и самый благонамереннейший из наших нынешних тайнобрачных венчальников.
Священствовать дядя о. Алексей начал незадолго перед Отечественною войною, а в ту пору в одно село его прихода от французов прибежало из Москвы некое семейство чиновничье.
Люди были бедные, беспристальные и бескровные - муж да жена с одним грудным сынишкой.
Помещик, сын того же самого насильника Катерининых времен, почему-то знавал немножко этих можайских сирот и теперь, в их тяжкой беде, принял, но не на радость, а на новое горе.
У чиновника жена была раскрасавица-красавица, из московского купеческого рода.
Помещик чиновнику место где-то по карантинам достал, а жену у себя во флигелях поместил, да и воспользовался ее одиночеством.
Не знаю уже, сталось это волею, или неволею, или своею охотою, а говорили только, будто она сделалась его добычею, хотя при этом всегда мужа любила.
Долго ее грех, разумеется, не утаился, потому что у помещика прежде этого свой крепостной гарем был и отставные наложницы все скоро разведали и заныли.
Особенно одна, как сейчас помню, - старухою ее мне еще показывали, - она в такое пришла неистовство, что, вероятно из мести, стала выкликать об этом в церкви за обеднею.
Как херувимскую песнь запоют на клиросе, она ладан почует, и сейчас с ног хлоп на пол врастяжку, и пойдет причитать обличения.
Всю эту публицистику она вела от лица помещенного будто в нее беса...
"Сижу, - выкликает, - у Афимьи в утробе, под горячим сердцем, - тоской ее мучу ревнивою, а сам все вижу.
Вижу, как Самоха с Давыда пример взял: Урию на войну услал, а к его Вирсаве со грехом ходит. Я-то все знаю и тем Химкино сердце сушу".
Кричит, кричит этак, а потом взвоет: "Ах, куда деться, куда деваться".
Жуткость даже этими криками на весь приход навела, тем более что за нею, по ее примеру, и другие закликали,
все про ту же бедную барыньку, которая, может быть, и сама не рада была, что такого прелестника у подобных соперниц отбила.
Шла эта бесцензурная гласность до тех пор, пока узнал про нее "сам Самоха" и расправился с обличительницами по силе своей божественной власти,
то есть одних отечески перепорол, а самую главную зачинщицу замуровал в какой-то чулан и держал там чуть не целых десять лет.
А в это время, разумеется, невольный грех барыньки все продолжался, или по крайности так о нем все полагали.
Дядя же, отец Алексей, больше всех знал, потому что и чиновник, и жена его, да и "сам Самоха" у него исповедовались и, как люди верующие, сами ему все на духу сказывали.
А чиновник-то даже и не на духу, а так прямо, по приязни, не раз ему свое горе открывал и искал у него духовного утешения.
В селах ведь попам сердечное горе и до сих пор сказывают, особенно если попик не жаден да прост.
Дядя же был человек добрый и в свою меру благочестивый; его все любили.
Он и чиновника этого в его огорчении добрым словом пользовал:
когда, бывало, ему что-нибудь из Евстафия Плакиды приведет или из другой трогательной книжечки прочитает,
а другой раз вечерком с ним домашних наливочек попьет или в мушку от скуки поиграет,
и такими разнообразными приемами доброго участия очень успел его успокоить и примирить с его положением.
Так жили они все лет пятнадцать и всякий день, как ныне в удивление пишут, "втроем по утрам чай пили".
Муж считался управителем и помещался на особой половине, а помещик вблизи к его супруге; утром же опять к чаю трое садятся.
Ревности муж по привычке уже никакой не чувствовал, но только стал, горький, запивать жестоко запоем и тогда опять, взволновавшись, плакался.
Однако и это горе минуло;
но настало новое, еще худшее, да и поучительное, поучительное в том смысле, что может показать вам, как иногда священник-то бывает высок и совестлив,
да к тому же и сведущ в делах, ускользающих от всякого контроля не только высшей духовной власти, но и самого закона, который вотще все предузреть тщится.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
У чиновницы с тех пор, как она стала по утрам втроем чай пить, народилось много детей, и в числе оных была одна дочка, красавица-раскрасавица, не хуже матери.
Помещик, лихо его ешь, глядел, глядел на нее, выбирал, выбирал ей женихов, да вдруг, в один прекрасный день, сам вздумал на ней жениться.
Законные все претексты были к тому, что их можно было обвенчать, а только дядя отец Алексей больше всех законоведов знал: он, как духовник, знал грехи родительские.
Да-с; он знал, что тут незаконного: девочка приходилась дочь жениху, - и как дело дошло до отца Алексея, он и уперся.
- Нет, - говорит, - не только не могу вас венчать, но обличаю вас. Бога убойтесь, сами ведь во грехе каялись, и мать ее каялась: эта девица есть ваша дочь.
Помещик рассвирепел и покатил к архиерею, а архиерей о ту пору был Г<авр>иил.
Умный был человек, но любил пожить, а жить было не на что, и потому он не всегда себе господином выходил: попросту - взятки любил.
Тут архиерей видит, что дело кормное, и сейчас вытребовал к себе в О<рел> дядю, отца Алексея, и спрашивает:
- Почему ты такого-то помещика на такой-то девице не венчаешь? Какие к тому препятствия? А отец Алексей отвечает:


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Дай CSS-стили для аватар.

[Assistant]
.avatar { width: 48px; height: 48px; border-radius: 50%; background: linear-gradient(135deg, #2563eb, #7c3aed); color: #fff; display: flex; align-items: center; justify-content: center; font-weight: 700; }
.avatar.lg { width: 72px; height: 72px; font-size: 1.4rem; }
.avatar.sm { width: 32px; height: 32px; font-size: 0.8rem; }


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги автора Толстой Л

[Assistant]
Он теперь хотел только одного: отдыха и прелести семейной ласки любимейшей из жен своих, восемнадцатилетней черноглазой, быстроногой кистинки Аминет.
Но не только нельзя было и думать о том, чтобы видеть теперь Аминет, которая была тут же за забором,
отделявшим во внутреннем дворе помещение жен от мужского отделения (Шамиль был уверен,
что даже теперь, пока он слезал с лошади, Аминет с другими женами смотрела в щель забора),
но нельзя было не только пойти к ней, нельзя было просто лечь на пуховики отдохнуть от усталости.
Надо было прежде всего совершить полуденный намаз, к которому он не имел теперь ни малейшего расположения,
но неисполнение которого было не только невозможно в его положении религиозного руководителя народа, но и было для него самого так же необходимо, как ежедневная пища.
И он совершил омовение и молитву. Окончив молитву, он позвал дожидавшихся его.
Первым вошел к нему его тесть и учитель, высокий седой благообразный старец с белой, как снег, бородой и красно-румяным лицом, Джемал-Эдин,
и, помолившись богу, стал расспрашивать Шамиля о событиях похода и рассказывать о том, что произошло в горах во время его отсутствия.
В числе всякого рода событий - об убийствах по кровомщению, о покражах скота, об обвиненных в несоблюдении предписаний тариката:
курении табаку, питии вина, - Джемал-Эдин сообщил о том, что Хаджи-Мурат высылал людей для того, чтобы вывести к русским его семью,
но что это было обнаружено, и семья привезена в Ведено, где и находится под стражей, ожидая решения имама.
В соседней кунацкой были собраны старики для обсуждения всех этих дел, и Джемал-Эдин советовал Шамилю нынче же отпустить их, так как они уже три дня дожидались его.
Поев у себя обед, который принесла ему остроносая, черная, неприятная лицом и нелюбимая, но старшая жена его Зайдет, Шамиль пошел в кунацкую.
Шесть человек, составляющие совет его, старики с седыми, серыми и рыжими бородами, в чалмах и без чалм,
в высоких папахах и новых бешметах и черкесках, подпоясанные ремнями с кинжалами, встали ему навстречу.
Шамиль был головой выше всех их.
Все они, так же как и он, подняли руки ладонями кверху и, закрыв глаза, прочли молитву, потом отерли лицо руками, спуская их по бородам и соединяя одну с другою.
Окончив это, все сели, Шамиль посередине, на более высокой подушке, и началось обсуждение всех предстоящих дел.
Дела обвиняемых в преступлениях лиц решали по шариату: двух людей приговорили за воровство к огрублению руки, одного к огрублению головы за убийство, троих помиловали.
Потом приступили к главному делу: к обдумыванию мер против перехода чеченцев к русским. Для противодействия этим переходам Джемал-Эдином было составлено следующее провозглашение:
"Желаю вам вечный мир с богом всемогущим.
Слышу я, что русские ласкают вас и призывают к покорности. Не верьте им и не покоряйтесь, а терпите. Если не будете вознаграждены за это в этой жизни, то получите награду в будущей.
Вспомните, что было прежде, когда у вас отбирали оружие.
Если бы не вразумил вас тогда, в 1840 году, бог, вы бы уже были солдатами и ходили вместо кинжалов со штыками, а жены ваши ходили бы без шаровар и были бы поруганы.
Судите по прошедшему о будущем. Лучше умереть во вражде с русскими, чем жить с неверными. Потерпите, а я с Кораном и шашкою приду к вам и поведу вас против русских.
Теперь же строго повелеваю не иметь не только намерения, ко и помышления покоряться русским".
Шамиль одобрил это провозглашение и, подписав его, решил разослать его.
После этих дел было обсуждаемо и дело Хаджи-Мурата. Дело это было очень важное для Шамиля.
Хотя он и не хотел признаться в этом, он знал, что, будь с ним Хаджи-Мурат с своей ловкостью, смелостью и храбростью, не случилось бы того, что случилось теперь в Чечне.
Помириться с Хаджи-Муратом и опять пользоваться его услугами было хорошо; если же этого нельзя было, все-таки нельзя было допустить того, чтобы он помогал русским.
И потому во всяком случае надо было вызвать его и, вызвав, убить его.
Средство к этому было или то, чтобы подослать в Тифлис такого человека, который бы убил его там, или вызвать его сюда и здесь покончить с ним.
Средство для этого было одно - его семья, и главное - его сын, к которому, Шамиль знал, что Хаджи-Мурат имел страстную любовь. И потому надо было действовать через сына.
Когда советники переговорили об этом, Шамиль закрыл глаза и умолк.
Советники знали, что это значило то, что он слушает теперь говорящий ему голос пророка, указывающий то, что должно быть сделано.
После пятиминутного торжественного молчания Шамиль открыл глаза, еще более прищурил их и сказал:
- Приведите ко мне сына Хаджи-Мурата.
    - Он здесь, - сказал Джемал-Эдин.
И действительно, Юсуф, сын Хаджи-Мурата, худой, бледный, оборванный и вонючий, но все еще красивый и своим телом и лицом,
с такими же жгучими, как у бабки Патимат, черными глазами, уже стоял у ворот внешнего двора, ожидая призыва.
Юсуф не разделял чувств отца к Шамилю. Он не знал всего прошедшего, или знал, но, не пережив его, не понимал, зачем отец его так упорно враждует с Шамилем.
Ему, желающему только одного: продолжения той легкой, разгульной жизни, какую он, как сын наиба, вел в Хунзахе, казалось совершенно ненужным враждовать с Шамилем.
В отпор и противоречие отцу, он особенно восхищался Шамилем и питал к нему распространенное в горах восторженное поклонение.
Он теперь с особенным чувством трепетного благоговения к имаму вошел в кунацкую и, остановившись у двери, встретился с упорным сощуренным взглядом Шамиля.
Он постоял несколько времени, потом подошел к Шамилю и поцеловал его большую, с длинными пальцами белую руку.
- Ты сын Хаджи-Мурата?
    - Я, имам.
    - Ты знаешь, что он сделал?
    - Знаю, имам, и жалею об этом.
- Умеешь писать?
    - Я готовился быть муллой.
- Так напиши отцу, что, если он выйдет назад ко мне теперь, до байрама, я прощу его и все будет по-старому.
Если же нет и он останется у русских, то, - Шамиль грозно нахмурился, - я отдам твою бабку, твою мать по аулам, а тебе отрублю голову.
Ни один мускул не дрогнул на лице Юсуфа, он наклонил голову в знак того, что понял слова Шамиля.
- Напиши так и отдай моему посланному.
    Шамиль замолчал и долго смотрел на Юсуфа.
    - Напиши, что я пожалел тебя и не убью, а выколю глаза, как я делаю всем изменникам. Иди.
Юсуф казался спокойным в присутствии Шамиля, но когда его вывели из кунацкой, он бросился на того, кто вел его, и,
выхватив у него из ножен кинжал, хотел им зарезаться, но его схватили за руки, связали их и отвели опять в яму.
В этот вечер, когда кончилась вечерняя молитва и смеркалось, Шамиль надел белую шубу и вышел за забор в ту часть двора, где помещались его жены, и направился к комнате Аминет.
Но Аминет не было там. Она была у старших жен. Тогда Шамиль, стараясь быть незаметным, стал за дверь комнаты, дожидаясь ее.
Но Аминет была сердита на Шамиля за то, что он подарил шелковую материю не ей, а Зайдет. Она видела, как он вышел и как входил в ее комнату, отыскивая ее, и нарочно не пошла к себе.
Она долго стояла в двери комнаты Зайдет и, тихо смеясь, глядела на белую фигуру, то входившую, то уходившую из ее комнаты.
Тщетно прождав ее, Шамиль вернулся к себе уже ко времени полуночной молитвы.
XX
Хаджи-Мурат прожил неделю в укреплении в доме Ивана Матвеевича.
Несмотря на то, что Марья Дмитриевна ссорилась с мохнатым Ханефи (Хаджи-Мурат взял с собой только двух:
Ханефи и Элдара) и вытолкала его раз из кухни, за что тот чуть не зарезал ее, она, очевидно, питала особенные чувства и уважения и симпатии к Хаджи-Мурату.
Она теперь уже не подавала ему обедать, передав эту заботу Элдару, но пользовалась всяким случаем увидать его и угодить ему.
Она принимала также самое живое участие в переговорах об его семье, знала, сколько у него жен, детей,
каких лет, и всякий раз после посещения лазутчика допрашивала, кого могла, о последствиях переговоров.
Бутлер же в эту неделю совсем сдружился с Хаджи-Муратом. Иногда Хаджи-Мурат приходил в его комнату, иногда Бутлер приходил к нему.
Иногда они беседовали через переводчика, иногда же собственными средствами, знаками и, главное, улыбками. Хаджи-Мурат, очевидно, полюбил Бутлера.
Это видно было по отношению к Бутлеру Элдара.
Когда Бутлер входил в комнату Хаджи-Мурата, Элдар встречал Бутлера, радостно оскаливая свои блестящие зубы,
и поспешно подкладывал ему подушки под сиденье и снимал с него шашку, если она была на нем.
Бутлер познакомился и сошелся также и с мохнатым Ханефи, названым братом Хаджи-Мурата. Ханефи знал много горских песен и хорошо пел их.
Хаджи-Мурат, в угождение Бутлеру, призывал Ханефи и приказывал ему петь, называя те песни, которые он считал хорошими.
Голос у Ханефи был высокий тенор, и пел он необыкновенно отчетливо и выразительно.
Одна из песен особенно нравилась Хаджи-Мурату и поразила Бутлера своим торжественно-грустным напевом. Бутлер попросил переводчика пересказать ее содержание и записал ее.
Песня относилась к кровомщению - тому самому, что было между Ханефи и Хаджи-Муратом.
Песня была такая: "Высохнет земля на могиле моей - и забудешь ты меня, моя родная мать! Порастет кладбище могильной травой - заглушит трава твое горе, мой старый отец.
Слезы высохнут на глазах сестры моей, улетит и горе из сердца ее.
Но не забудешь меня ты, мой старший брат, пока не отомстишь моей смерти. Не забудешь ты меня, и второй мой брат, пока не ляжешь рядом со мной.
Горяча ты, пуля, и несешь ты смерть, но не ты ли была моей верной рабой? Земля черная, ты покроешь меня, но не я ли тебя конем топтал? Холодна ты, смерть, но я был твоим господином.
Мое тело возьмет земля, мою душу примет небо".
Хаджи-Мурат всегда слушал эту песню с закрытыми глазами и, когда она кончалась протяжной, замирающей нотой, всегда по-русски говорил:
    - Хорош песня, умный песня.
Поэзия особенной, энергической горской жизни, с приездом Хаджи-Мурата и сближением с ним и его мюридами, еще более охватила Бутлера.
Он завел себе бешмет, черкеску, ноговицы, и ему казалось, что он сам горец и что живет такою же, как и эти люди, жизнью.
В день отъезда Хаджи-Мурата Иван Матвеевич собрал несколько офицеров, чтобы проводить его.
Офицеры сидели кто у чайного стола, где Марья Дмитриевна разливала чай, кто у другого стола - с водкой,
чи-хирем и закуской, когда Хаджи-Мурат, одетый подорожному и в оружии, быстрыми мягкими шагами вошел, хромая, в комнату.
Все встали и по очереди за руку поздоровались с ним. Иван Матвеевич пригласил его на тахту, но он, поблагодарив, сел на стул у окна.
Молчание, воцарившееся при его входе, очевидно, нисколько не смущало его.
Он внимательно оглядел все лица и остановил равнодушный взгляд на столе с самоваром и закусками.
Бойкий офицер Петроковский, в первый раз видевший Хаджи-Мурата, через переводчика спросил его, понравился ли ему Тифлис.
- Айя, - сказал он.
    - Он говорит, что да, - отвечал переводчик.
- Что же понравилось ему? Хаджи-Мурат что-то ответил.
    - Больше всего ему понравился театр.
    - Ну, а на бале у главнокомандующего понравилось ему?
Хаджи-Мурат нахмурился.
    - У каждого народа свои обычаи. У нас женщины так не одеваются, - сказал он, взглянув на Марью Дмитриевну.
- Что же ему не понравилось?
- У нас пословица есть, - сказал он переводчику, - угостила собака ишака мясом, а ишак собаку сеном, - оба голодные остались. - Он улыбнулся. - Всякому народу свой обычай хорош.
Разговор дальше не пошел. Офицеры кто стал пить чай, кто закусывать. Хаджи-Мурат взял предложенный стакан чаю и поставил его перед собой.
- Что ж? Сливок? Булку? - сказала Марья Дмитриевна, подавая ему.
    Хаджи-Мурат наклонил голову.
- Так что ж, прощай! - сказал Бутлер, трогая его по колену. - Когда увидимся?
- Прощай! прощай, - улыбаясь, по-русски сказал Хаджи-Мурат. - Кунак булур. Крепко кунак твоя.
Время - айда пошел, - сказал он, тряхнув головой как бы тому направлению, куда надо ехать.
В дверях комнаты показался Элдар с чем-то большим белым через плечо и с шашкой в руке.
Хаджи-Мурат поманил его, и Элдар подошел своими большими шагами к Хаджи-Мурату и подал ему белую бурку и шашку.
Хаджи-Мурат встал, взял бурку и, перекинув ее через руку, подал Марье Дмитриевне, что-то сказав переводчику. Переводчик сказал:
- Он говорит: ты похвалила бурку, возьми.
    - Зачем это? - сказала Марья Дмитриевна, покраснев.
    - Так надо. Адат так, - сказал Хаджи-Мурат.
- Ну, благодарю, - сказала Марья Дмитриевна, взяв бурку. - Дай бог вам сына выручить. Улан якши, - прибавила она. - Переведите ему, что желаю ему семью выручить.
Хаджи-Мурат взглянул на Марью Дмитриевну и одобрительно кивнул головой. Потом он взял из рук Элдара шашку и подал Ивану Матвеевичу. Иван Матвеевич взял шашку и сказал переводчику:
- Скажи ему, чтобы мерина моего бурого взял, больше нечем отдарить.
Хаджи-Мурат помахал рукой перед лицом, показывая этим, что ему ничего не нужно и что он не возьмет, а потом, показав на горы и на свое сердце, пошел к выходу.
Все пошли за ним. Офицеры, оставшиеся в комнатах, вынув шашку, разглядывали клинок на ней и решили, что эта была настоящая гурда.
Бутлер вышел вместе с Хаджи-Муратом на крыльцо.
Но тут случилось то, чего никто не ожидал и что могло кончиться смертью Хаджи-Мурата, если бы не его сметливость, решительность и ловкость.
Жители кумыцкого аула Таш-Кичу, питавшие большое уважение к Хаджи-Мурату и много раз приезжавшие в укрепление,
чтобы только взглянуть на знаменитого наиба, за три дня до отъезда Хаджи-Мурата послали к нему послов просить его в пятницу в их мечеть.
Кумыцкие же князья, жившие в Таш-Кичу и ненавидевшие Хаджи-Мурата и имевшие с ним кровомщение, узнав об этом, объявили народу, что они не пустят Хаджи-Мурата в мечеть.
Народ взволновался, и произошла драка народа с княжескими сторонниками.
Русское начальство усмирило горцев и послало Хаджи-Мурату сказать, чтобы он не приезжал в мечеть. Хаджи-Мурат не поехал, и все думали, что дело тем и кончилось.
Но в самую минуту отъезда Хаджи-Мурата, когда он вышел на крыльцо и лошади стояли у подъезда,


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги 10 История государства Российского. Том 10 автора Карамзин Н

[Assistant]
"Пределы России, - писал Феодор к Елисавете с Горсеем, - открыты для вольной торговли всех народов, сухим путем и морем.
К нам ездят купцы Султановы, Цесарские, Немецкие, Испанские, Французские, Литовские, Персидские, Бухарские, Хивинские,
Шамахинские и многие иные, так что можем обойтися и без Англичан, и в угодность им не затворим дорог в свою землю.
Для нас все равны; а ты, слушаясь корыстолюбивых гостей Лондонских, не хочешь равнять с ними и других своих подданных!
Говоришь, что у вас никогда не бывало наших людей торговых - правда: ибо они и дома торгуют выгодно; следственно, могут и впредь не ездить в Англию.
Мы рады видеть купцев Лондонских в России, если не будешь требовать для них исключительных прав, несогласных с уставами моего Царства".
Сии Феодоровы мысли о вольной торговле удивили Английского Историка, Юма, который находил в них гораздо более истины и проницания, нежели в Елисаветиных понятиях о купечестве.
Но Елисавета настояла:
извиняясь пред Феодором, что важные государственные дела мешали ей входить в дальние объяснения с Бекманом и что она виделась с ним только в саду,
где обыкновенно гуляет и беседует с людьми ближними, Королева уже не требовала монополии для купцев Лондонских:
убеждала Царя единственно освободить их от платежа тягостных пошлин - и, сведав от Горсея все обстоятельства Двора Московского,
писала особенно к Царице и к брату ее, именуя первую любезнейшею кровною сестрою, а Годунова родным приятелем;
славила ум и добродетель Царицы; уведомляла, что из дружбы к ней снова отпускает в Москву медика своего Якоби, особенно искусного в целении женских и родильных болезней;
благодарила Годунова за доброхотство к Англичанам, надеясь, что он, как муж ума глубокого, будет и впредь их милостивцем, сколько в одолжение ей, столько и для истинных выгод России.
Так хитрила Елисавета - и не бесполезно:
Царица приняла ее ласковую грамоту с любовью,
Годунов с живейшим удовольствием и (в 1587 году) дал право Англичанам торговать беспошлинно (лишив казну более двух тысяч фунтов стерлингов ежегодного доходу), с обязательством:
1) не привозить к нам чужих изделий;
2) не рассылать закупщиков по городам, но лично самим меняться товарами; 3) не продавать ничего в розницу, а только оптом: сукна, камки, бархаты кипами, вина куфами, и проч.
; 4) не отправлять людей своих сухим путем в Англию без ведома Государева; 5) в тяжбах с Россиянами зависеть от суда царских казначеев и Дьяка Посольского.
Честолюбивый Борис не усомнился известить Королеву, что он доставил сии выгоды гостям Лондонским, чувствуя ее милость, и желает всегда блюсти их под своею рукою,
в надежде, что они будут вести себя тихо, честно, без обманов, не мешая Испанцам, Французам, Немцам, ни другим Англичанам торговать в наших пристанях и городах:
"ибо море Океан есть путь Божий, всемирный, незаградимый".
Здесь в первый раз видим Вельможу Российского в переписке с иноземным Венценосцем: чего дотоле не терпела осторожная Политика наших Царей.
В то же время получив бумагу от министров Елисаветиных о разных неумеренных требованиях их купечества,
Годунов велел Дьяку Щелкалову написать в ответ, что все возможное для Англии сделано, а более уже ничего не сделается;
что им стыдно беспокоить такого великого человека суесловием и что шурину Царскому, знаменитейшему Боярину Великой Державы Российской, неприлично самому отвечать на бумагу нескромную.
Высоко ценя благосклонность славной Королевы и чувствительный к ее лести, Годунов знал однако ж меру угождения.
Англичане старались низвергнуть ненавистного для них Щелкалова;
но Борис, уважая его опытность и способности, вверял ему все дела иноземные и дал новое, знаменитое титло Дьяка Ближнего.
Еще гораздо важнее и затруднительнее были для нас сношения с Литвою: ибо Стефан, как бы предчувствуя, что ему жить недолго, нетерпеливо хотел довершить начатое:
возвысить Державу свою унижением России, и считая Ливонию только задатком, а мир отдохновением, мечтало восстановлении древних границ Витовтовых на берегах Угры.
Посол его, Сапега, узнав в Москве о кончине Иоанновой, сказал Боярам, что он без нового Королевского наказа не может видеть нового Царя, ни говорить с ними о делах;
ждал сего наказа три месяца, и представленный Феодору (22 Июня), объявил ему за тайну, будто бы в знак искреннего доброжелательства,
о намерении Султана воевать Россию - то есть Баторий хотел испугать Феодора и страхом расположить к уступчивости против Литвы!
.
.
Во время сего пышного, как обыкновенно, представления Царь сидел на троне с державою и скипетром;
близ него стояли Рынды в белой одежде и в златых цепях, у трона один Годунов: все иные Вельможи сидели далее.
Но Послу оказали честь без ласки: не приглашенный Феодором к обеду, он с сердцем уехал домой и не впустил к себе чиновника с блюдами стола Царского.
Начав переговоры, Сапега требовал, чтобы Феодор дал Королю 120 тысяч золотых за наших пленников, освободил Литовских без выкупа,
удовлетворил всем жалобам его подданных на Россиян и не именовал себя в государственных бумагах Ливонским Князем, если не желает войны:
ибо смерть Иоаннова, как думал Баторий, уничтожала договор Запольский.
Ему ответствовали, что Феодор, движимый единственно человеколюбием, уже освободил 900 военопленных, Поляков, Венгров, Немцев в день своего Царского венчания;
что мы ожидаем такого же Христианского дела от Стефана;
что справедливые жалобы Литовские не останутся без удовлетворения; что сын Иоаннов наследовав Державу, наследовал и титул отца, который именовался Ливонским.
Вследствие многих прений Сапега заключил с Боярами мирное условие только на десять месяцев;
а Царь послал Боярина, Князя Федора Михайловича Троекурова, и Думного Дворянина, Михайла Безнина, в Варшаву, чтобы склонить Короля к истинному миролюбию.
Но Стефан более, нежели когда-нибудь, хотел войны и чаял в ней успеха, сведав, что делалось тогда в Москве, и с прибавлениями, внушенными злобою.
Годунов, стараясь деятельным, мудрым правлением заслуживать благодарность отечества, а ласками приязнь главных Бояр,
спокойно властвовал 16 или 17 месяцев, презирал недоброжелателей, имея в руке своей сердце Государево и,
снискав особенную дружбу двух знаменитейших Вельмож, Никиты Романовича Юрьева и Князя Ивана Федоровича Мстиславского,
один правительствовал, но советовался с ними, удовлетворяя тем их умеренному честолюбию.
Сия счастливая для него связь рушилась кончиною Юрьева: ибо слабодушный Князь Мстиславский, хотя и названный отец Борисов, будучи обманут кознями врагов его:
Шуйских, Воротынских, Головиных, пристал к ним и, если верить Летописцу, сделался участником заговора гнусного: хотели, чтобы он позвал Бориса на пир и предал в руки убийц!
Так сказали Годунову устрашенные друзья его, сведав о злобном кове; так сказал Годунов Царю.
.
.
Было ли законное следствие, разыскание, неизвестно;
знаем единственно, что Князя Ивана Мстиславского, неволею постриженного, сослали в обитель Кирилловскую; Воротынских, Головиных в места дальние;
иных заключили в темницу; Шуйских не коснулись: для того ли, что не могли обличить их, или из уважения к ходатайству Митрополита, связанного дружеством с ними?
Вообще не казнили смертию ни одного человека.
Может быть, Годунов опасался кровопролитием напомнить ненавистные времена Иоанновы;
может быть - что еще вероятнее - он карал единственно личных своих недоброжелателей, распустив слух о мнимом злодейском умысле.
Даже сын Мстиславского, Князь Федор Иванович, остался в Думе первым, или старейшим, Боярином.
Несмотря на такую умеренность в наказании действительного или вымышленного преступления, столица и двор были в тревоге:
ближние, друзья опальных, страшились дальнейшей мести, и знатный чиновник, Михайло Головин, ушел из Медынской своей отчины к Баторию, как бы в оправдание Годунова:
ибо сей беглец-изменник, милостиво принятый в Литве, заклинал Короля не мириться с Царем уверяя,
что Москва и Россия в безначалии, в неустройстве от малоумия Феодорова и несогласия Вельмож;
что Королю надобно только идти и взять все, ему угодное, в нашем сиром, бедном отечестве, где никто не хочет ни воевать, ни служить Государю.
Баторий верил и, холодно приняв Московских Послов, сказал им, что может из снисхождения дать нам перемирие на десять лет,
если возвратим Литве Новгород, Псков, Луки, Смоленск, землю Северскую, и примолвил:
"Отец Феодоров не хотел меня знать: но узнал;
сыну будет тоже".
Послы доказывали безрассудность Королевского требования: их не слушали.
Тогда они употребили хитрость: во-первых, искусно разгласили, что Михайло Головин есть лазутчик, посланный к Стефану Московскими Боярами;
во-вторых, предложили Вельможам Коронным и Литовским заключить тесный союз между их Державою и Россиею для истребления Хана Крымского.
Та и другая мысль имела счастливое действие.
В Варшаве перестали верить Головину, рассуждая, что знатные Россияне могли естественно уходить из отечества в Царствование жестокого Иоанна, а не Феодора милосердого;
что сей мнимый беглец сорит деньгами, без сомнения данными ему из казны Царской для подкупа людей,
и, нелепо унижая Россию, будто бы готовую упасть к ногам Стефановым, изобличает тем свою ложь;
что Король, обольщенный Давидом Бельским, изгубил многочисленное войско под стенами ужасного Пскова и не должен быть новою жертвою легковерия;
что он уже близок к старости; что незапная смерть может исхитить меч, если и победный, из рук неутомимого воителя;
что шумный Сейм будет спорить о выборе Стефанова преемника, а сильный враг опустошать Литву;
что лучше воспользоваться известною слабостию Феодоровою для утверждения с Московскими Боярами искреннего,
вечного союза между обоими Государствами, независимо от жизни или смерти их Венценосцев.
Сие мнение одержало верх в Думе Королевской, так что Троекуров и Безнин не только возвратились в Москву с новою мирною грамотою,
сроком на два года, но Король отправил к нам и своего посла чрезвычайного, с предложением столь неожиданным, что оно изумило Совет Царский!
Послом был знаменитый муж, Михайло Гарабурда, давно известный и приятный двору Московскому совершенным знанием нашего языка,
умом гибким, вежливостию, а всего более усердием к Закону Греческому.
Он вручил Боярам миролюбивые, ласковые письма от Вельмож Королевских и в тайной беседе с ними сказал:
"Имея полную доверенность от государя нашего, Духовенства и всех мужей Думных, Коронных и Литовских, объявляю,
что мы искренно хотим быть в неразрывном союзе с вашим отечеством и ревностно стоять против всех общих недругов.
Для того оставим суетные прения о городах и волостях, коих ни вы нам, ни мы вам не уступим без кровопролития.
Пусть каждый во веки веков бесспорно владеет тем, чем владеет ныне! Ничего не требуем: не требуйте и вы!.. Слушайте далее.
Мы с вами братья единого Славянского племени, отчасти и единой Веры: для чего нам не иметь и единого Властителя?
Господь да продолжит лета обоих Венценосцев;
но они смертные:
мы готовы, в случае Стефановой кончины, присоединить Великое Княжество Литовское и Польшу к Державе Феодора (так,
чтобы Краков считался наравне с Москвою, а Вильна с Новымгородом), если, в случае Феодоровой смерти, обяжетесь признать Стефана Государем всей России.
Вот самый надежный способ - и нет иного - утвердить тишину, незыблемое, истинное дружество между нашими Государствами!
" Бояре донесли Царю, и, после торжественного совещания Думы с знатнейшим Духовенством, дали следующий ответ: "Мы не дозволяем себе и мыслить о кончине нашего великого Самодержца;
не хотим даже предполагать и Стефановой: у вас иное обыкновение, едва ли достохвальное: ибо пристойно ли Послу ехать в чужую землю за тем, чтобы говорить о смерти своего Венценосца?
Устраняя сию непристойность, объявляем согласие Государя на мир вечный".
Но Гарабурда не хотел слышать о том без договора о соединении Держав, прибавив:
"разве отдадите нам и Новгород и Псков: ибо Стефан не удовольствуется ни Смоленскою, ни Северскою областию".
А наш Государь, - сказали ему Бояре, - не даст вам ни драницы с кровли. Можем обойтися без мира.
Россия ныне не старая: берегите от ее руки уже не Ливонию, не Полоцк, а Вильну!
Изъявив сожаление, что наши Вельможи и Духовенство не вразумились в мысль великую, добрую,
Гарабурда откланялся Царю, а после Боярам, которые особенно принимали его в набережных сенях,
сидя на рундуке (где Борис занимал четвертое место, уступая первенство Князьям Мстиславскому, Ивану Петровичу Шуйскому, Дмитрию Ивановичу Годунову);
дали ему руку и письмо учтивое к Королевским Вельможам, сказав: "Ты был у нас с делом важным, но ничего не сделал.
Ненавидя кровопролитие, Царь объяснится с Королем чрез своего Посла". Гарабурда уехал (30 Апреля), а Князь Троекуров вторично отправился к Стефану (28 Июня) с новым наказом.
Нет сомнения, что Баторий немедленно обнажил бы меч на Россию, если бы Вельможные Паны, особенно Литовские,
боясь разорения земли своей, не противились его славолюбию и не грозили Королю отказом Сейма в деньгах и в людях.
Обольщенный успехами войны с Иоанном, он только для вида и в угодность Вельможам сносился с нами, будто бы желая мира и,
нелепо предлагая Думе Царской отдать ему Россию по смерти Феодора, в то же время просил денег у Папы, чтобы идти к Москве, для себя завоевать нашу землю, а для Рима нашу Церковь:
Иезуит Антоний был его ревностным ходатаем (злобясь на Россиян за худой успех своего Посольства к Иоанну),
и Сикст V обязался давать Стефану ежемесячно 25 тысяч скудий для предприятия столь великого!
В сем расположении Стефан не думал следовать примеру Феодорова милосердия: хваля бескорыстное освобождение Литовских пленников, требовал неумеренного окупа за наших;
взяв с Царя 54 тысячи рублей, отпустил некоторых, но удержал знатнейших и не хотел возвратить серебра,
отнятого в Литве у гостей Московских, которые ехали в Грецию с милостынею для поминовения Царевича Иоанна;
не унимал Воевод своих, которые из Ливонии, Витебска и других мест посылали шайки разбойников в области Псковскую, Великолуцкую, Черниговскую;


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Что ты знаешь?

[Assistant] Расскажу, посоветую, выслушаю.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Доброе утро!

[Assistant] Здравствуй!


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «route planning dashboard».

[Assistant]
:root{--bg:#f8fafc;--fg:#0f172a;--card:#fff;--acc:#0284c7;--muted:#64748b}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:500 14px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif;letter-spacing:-.01em}
body>*{max-width:72rem;margin:auto;padding:1rem}
header,main>article,main>section,section article,table,form{background:var(--card);border:1px solid #e2e8f0;border-radius:.85rem;box-shadow:0 1px 2px rgba(15,23,42,.05)}
header nav,form,table{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap}main{display:grid;gap:1rem}h1,h2,h3{margin:0 0 .55rem;font-weight:700}h1{font-size:2rem}h2{font-size:.78rem;text-transform:uppercase;letter-spacing:.08em;color:var(--muted)}p,address,ol,figure,table{margin:.6rem 0}img{max-width:100%;border-radius:.7rem}
a,button,input,progress,meter{border-radius:.65rem}a{color:var(--acc);text-decoration:none}nav a,bdi,mark,button{display:inline-block;padding:.38rem .7rem;background:#e0f2fe;color:#075985}button,input{border:1px solid #cbd5e1;background:#fff;padding:.5rem .65rem;color:inherit}button{background:var(--acc);border-color:var(--acc);color:#fff}th,td{padding:.55rem .7rem;border-bottom:1px solid #e2e8f0;text-align:left}small,time,figcaption,abbr,data,code,var,samp,kbd,cite{color:var(--muted)}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Дай CSS-стили для слайдер-карусель.

[Assistant]
.carousel { position: relative; overflow: hidden; border-radius: 14px; }
.carousel .slide { min-width: 100%; height: 320px; background-size: cover; background-position: center; }
.carousel .dots { position: absolute; bottom: 14px; left: 50%; transform: translateX(-50%); display: flex; gap: 6px; }
.carousel .dot { width: 8px; height: 8px; border-radius: 50%; background: rgba(255,255,255,0.6); }
.carousel .dot.active { background: #fff; }


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «arcane hacker».

[Assistant]
:root{--bg:#070b0d;--fg:#c7f7ea;--card:#11181d;--acc:#32f0c8;--muted:#7ea399}
*{box-sizing:border-box}body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:14px/1.45 ui-sans-serif,system-ui,sans-serif;display:grid;grid-template-columns:14rem 1fr;gap:1rem;padding:1rem}
aside,main section{background:color-mix(in srgb,var(--card) 92%,black);border:1px solid color-mix(in srgb,var(--acc) 22%,transparent);padding:.85rem;border-radius:.4rem}aside{height:max-content;position:sticky;top:1rem}main{display:grid;gap:1rem}h1,h2,th,summary{margin:0 0 .55rem;color:#e7fffb;text-transform:uppercase;letter-spacing:.08em;font:600 12px/1.2 ui-monospace,monospace}p,li,td,caption,data,meter,progress{color:var(--muted)}table,form,nav{width:100%}table{border-collapse:collapse}th,td{padding:.35rem .45rem;border-top:1px solid #1c2b2f}
a,button,input{border:1px solid #22413b;background:#0b1114;color:var(--fg);padding:.5rem .6rem;border-radius:.35rem;text-decoration:none}nav{display:grid;gap:.45rem}form{display:flex;flex-wrap:wrap;gap:.5rem}button,a:hover,input:focus{border-color:var(--acc);outline:0;color:var(--acc)}@media (max-width:720px){body{grid-template-columns:1fr}aside{position:static}}


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Придумай отрывок из книги автора Пушкин А

[Assistant]
Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою.
"Посмотрим, - сказал он, - сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом.
А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?"
- Не твое дело, - отвечал я нахмурясь, - кто бы ни была эта Маша. Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок.
- Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник!
- продолжал Швабрин, час от часу более раздражая меня, - но послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками.
- Что это, сударь, значит? Изволь объясниться.
- С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег.
    Кровь моя закипела.
- А почему ты об ней такого мнения? - спросил я, с трудом удерживая свое негодование.
    - А потому, - отвечал он с адской усмешкою,- что знаю по опыту ее нрав и обычай.
- Ты лжешь, мерзавец! - вскричал я в бешенстве, - ты лжешь самым бесстыдным образом.
Швабрин переменился в лице.
    - Это тебе так не пройдет, - сказал он, стиснув мне руку. - Вы мне дадите сатисфакцию.
- Изволь; когда хочешь! - отвечал я, обрадовавшись. В эту минуту я готов был растерзать его.
Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу и застал его с иголкою в руках: по препоручению комендантши он нанизывал грибы для сушенья на зиму.
"А, Петр Андреич! - сказал он, увидя меня, - добро пожаловать! Как это вас бог принес? по какому делу, смею спросить?
" Я в коротких словах объяснил ему, что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу быть моим секундантом.
Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свои единственный глаз.
"Вы изволите говорить, - сказал он мне, - что хотите Алексея Иваныча заколоть и желаете, чтоб я при том был свидетелем? Так ли? смею спросить".
- Точно так.
- Помилуйте, Петр Андреич! Что это вы затеяли! Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет.
Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье - и разойдитесь; а мы вас уж помирим.
А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам до него не охотник.
Ну, а если он вас просверлит? На что это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить?
Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня. Я остался при своем намерении. "Как вам угодно, - сказал Иван Игнатьич, - делайте как разумеете.
Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся".
Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не мог меня понять. "Воля ваша, - сказал он.
- Коли уж мне и вмешаться в это дело, так разве пойти к Ивану Кузмичу да донести ему по долгу службы, что в фортеции умышляется злодействие, противное казенному интересу:
не благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры…"
Я испугался и стал просить Ивана Игнатьича ничего не сказывать коменданту; насилу его уговорил; он дал мне слово, и я решился от него отступиться.
Вечер провел я, по обыкновению своему, у коменданта.
Я старался казаться веселым и равнодушным, дабы не подать никакого подозрения и избегнуть докучных вопросов;
но, признаюсь, я не имел того хладнокровия, которым хвалятся почти всегда те, которые находились в моем положении.
В этот вечер я расположен был к нежности и к умилению. Марья Ивановна нравилась мне более обыкновенного.
Мысль, что, может быть, вижу ее в последний раз, придавала ей в моих глазах что-то трогательное. Швабрин явился тут же.
Я отвел его в сторону и уведомил его о своем разговоре с Иваном Игнатьичем. "Зачем нам секунданты, - сказал он мне сухо, - без них обойдемся".
Мы условились драться за скирдами, что находились подле крепости, и явиться туда на другой день в седьмом часу утра.
Мы разговаривали, по-видимому, так дружелюбно, что Иван Игнатьич от радости проболтался.
"Давно бы так, - сказал он мне с довольным видом, - худой мир лучше доброй ссоры, а и нечестен, так здоров".
- Что, что, Иван Игнатьич? - сказала комендантша, которая в углу гадала в карты, - я не вслушалась.
Иван Игнатьич, заметив во мне знаки неудовольствия и вспомня свое обещание, смутился и не знал, что отвечать. Швабрин подоспел к нему на помощь.
- Иван Игнатьич, - сказал он, - одобряет нашу мировую.
- А с кем это, мой батюшка, ты ссорился?
    - Мы было поспорили довольно крупно с Петром Андреичем.
    - За что так?
    - За сущую безделицу: за песенку, Василиса Егоровна.
- Нашли за что ссориться! за песенку!.. да как же это случилось?
    - Да вот как: Петр Андреич сочинил недавно песню и сегодня запел ее при мне, а я затянул мою любимую:
Капитанская дочь,
    Не ходи гулять в полночь…
    Вышла разладица. Петр Андреич было и рассердился; но потом рассудил, что всяк волен петь, что кому угодно. Тем и дело кончилось.
Бесстыдство Швабрина чуть меня не взбесило; но никто, кроме меня, не понял грубых его обиняков; по крайней мере никто не обратил на них внимания.
От песенок разговор обратился к стихотворцам, и комендант заметил, что все они люди беспутные и горькие пьяницы,
и дружески советовал мне оставить стихотворство, как дело службе противное и ни к чему доброму не доводящее.
Присутствие Швабрина было мне несносно.
Я скоро простился с комендантом и с его семейством; пришед домой, осмотрел свою шпагу, попробовал ее конец и лег спать, приказав Савельичу разбудить меня в седьмом часу.
На другой день в назначенное время я стоял уже за скирдами, ожидая моего противника. Вскоре и он явился.
"Нас могут застать, - сказал он мне, - надобно поспешить". Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги.
В эту минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять инвалидов. Он потребовал нас к коменданту.
Мы повиновались с досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед за Иваном Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностию.
Мы вошли в комендантский дом. Иван Игнатьич отворил двери, провозгласив торжественно: "привел!" Нас встретила Василиса Егоровна. "Ах, мои батюшки!.
На что это похоже? как? что? в нашей крепости заводить смертоубийство! Иван Кузмич, сейчас их под арест! Петр Андреич! Алексей Иваныч! подавайте сюда ваши шпаги, подавайте, подавайте.
Палашка, отнеси эти шпаги в чулан. Петр Андреич! Этого я от тебя не ожидала.
Как тебе не совестно? Добро Алексей Иваныч: он за душегубство и из гвардии выписан, он и в господа бога не верует; а ты-то что? туда же лезешь?"
Иван Кузмич вполне соглашался с своею супругою и приговаривал: "А слышь ты, Василиса Егоровна правду говорит.
Поединки формально запрещены в воинском артикуле". Между тем Палашка взяла у нас наши шпаги и отнесла в чулан.
Я не мог не засмеяться. Швабрин сохранил свою важность.
"При всем моем уважении к вам, - сказал он ей хладнокровно, - не могу не заметить, что напрасно вы изволите беспокоиться, подвергая нас вашему суду.
Предоставьте это Ивану Кузмичу: это его дело".
- "Ах! мой батюшка! - возразила комендантша, - да разве муж и жена не един дух и едина плоть? Иван Кузмич! Что ты зеваешь?
Сейчас рассади их по разным углам на хлеб да на воду, чтоб у них дурь-то прошла; да пусть отец Герасим наложит на них эпитимию, чтоб молили у бога прощения да каялись перед людьми".
Иван Кузмич не знал, на что решиться. Марья Ивановна была чрезвычайно бледна. Мало-помалу буря утихла; комендантша успокоилась и заставила нас друг друга поцеловать.
Палашка принесла нам наши шпаги. Мы вышли от коменданта по-видимому примиренные.
Иван Игнатьич нас сопровождал.
"Как вам не стыдно было, - сказал я ему сердито, - доносить на нас коменданту после того, как дали мне слово того не делать?
" - "Как бог свят, я Ивану Кузмичу того не говорил, - отвечал он, - Василиса Егоровна выведала все от меня.
Она всем и распорядилась без ведома коменданта. Впрочем, слава богу, что все так кончилось".
С этим словом он повернул домой, а Швабрин и я остались наедине. "Наше дело этим кончиться не может", - сказал я ему.
"Конечно, - отвечал Швабрин, - вы своею кровью будете отвечать мне за вашу дерзость; но за нами, вероятно, станут присматривать.
Несколько дней нам должно будет притворяться. До свидания!" И мы расстались как ни в чем не бывали.
Возвратясь к коменданту, я, по обыкновению своему, подсел к Марье Ивановне. Ивана Кузмича не было дома; Василиса Егоровна занята была хозяйством.
Мы разговаривали вполголоса. Марья Ивановна с нежностию выговаривала мне за беспокойство, причиненное всем моею ссорою с Швабриным.
"Я так и обмерла, - сказала она, - когда сказали нам, что вы намерены биться на шпагах.
Как мужчины странны!
За одно слово, о котором через неделю верно б они позабыли, они готовы резаться и жертвовать не только жизнию,
но и совестию и благополучием тех, которые… Но я уверена, что не вы зачинщик ссоры.
Верно, виноват Алексей Иваныч".
- А почему же вы так думаете, Марья Ивановна?
- Да так… он такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб и я ему так же не нравилась. Это меня беспокоило бы страх.
- А как вы думаете, Марья Ивановна? Нравитесь ли вы ему, или нет?
    Марья Ивановна заикнулась и покраснела.
- Мне кажется, - сказала она, - я думаю, что нравлюсь.
    - Почему же вам так кажется?
    - Потому что он за меня сватался.
- Сватался! Он за вас сватался? Когда же?
    - В прошлом году. Месяца два до вашего приезда.
- И вы не пошли?
- Как изволите видеть.
Алексей Иваныч, конечно, человек умный, и хорошей фамилии, и имеет состояние; но как подумаю, что надобно будет под венцом при всех с ним поцеловаться… Ни за что!
ни за какие благополучия!
Слова Марьи Ивановны открыли мне глаза и объяснили мне многое. Я понял упорное злоречие, которым Швабрин ее преследовал.
Вероятно, замечал он нашу взаимную склонность и старался отвлечь нас друг от друга.
Слова, подавшие повод к нашей ссоре, показались мне еще более гнусными, когда, вместо грубой и непристойной насмешки, увидел я в них обдуманную клевету.
Желание наказать дерзкого злоязычника сделалось во мне еще сильнее, и я с нетерпением стал ожидать удобного случая.
Я дожидался недолго. На другой день, когда сидел я за элегией и грыз перо в ожидании рифмы, Швабрин постучался под моим окошком.
Я оставил перо, взял шпагу и к нему вышел. "Зачем откладывать? - сказал мне Швабрин, - за нами не смотрят. Сойдем к реке. Там никто нам не помешает".
Мы отправились молча. Опустясь по крутой тропинке, мы остановились у самой реки и обнажили шпаги.
Швабрин был искуснее меня, но я сильнее и смелее, и monsieur Бопре, бывший некогда солдатом, дал мне несколько уроков в фехтовании, которыми я и воспользовался.
Швабрин не ожидал найти во мне столь опасного противника.
Долго мы не могли сделать друг другу никакого вреда; наконец, приметя, что Швабрин ослабевает, я стал с живостию на него наступать и загнал его почти в самую реку.
Вдруг услышал я свое имя, громко произнесенное.
Я оглянулся и увидел Савельича, сбегающего ко мне по нагорной тропинке… В это самое время меня сильно кольнуло в грудь пониже правого плеча; я упал и лишился чувств.
Глава V

    ЛЮБОВЬ

    Ах ты, девка, девка красная!
    Не ходи, девка, молода замуж;
    Ты спроси, девка, отца, матери,
    Отца, матери, роду-племени;
Накопи, девка, ума-разума,
    Ума-разума, приданова.
    Песня народная.
    Буде лучше меня найдешь, позабудешь.
    Если хуже меня найдешь, воспомянешь.
    То же.
Очнувшись, я несколько времени не мог опомниться и не понимал, что со мною сделалось.
Я лежал на кровати, в незнакомой горнице, и чувствовал большую слабость. Передо мною стоял Савельич со свечкою в руках.
Кто-то бережно развивал перевязи, которыми грудь и плечо были у меня стянуты. Мало-помалу мысли мои прояснились. Я вспомнил свой поединок и догадался, что был ранен.
В эту минуту скрыпнула дверь. "Что? каков?" - произнес пошепту голос, от которого я затрепетал.
"Все в одном положении, - отвечал Савельич со вздохом, - все без памяти вот уже пятые сутки".
Я хотел оборотиться, но не мог. "Где я? кто здесь?" - сказал я с усилием. Марья Ивановна подошла к моей кровати и наклонилась ко мне.
"Что? как вы себя чувствуете?" - сказала она. "Слава богу, - отвечал я слабым голосом. - Это вы, Марья Ивановна? скажите мне…" Я не в силах был продолжать и замолчал.
Савельич ахнул. Радость изобразилась на его лице. "Опомнился! опомнился! - повторял он. - Слава тебе, владыко! Ну, батюшка Петр Андреич! напугал ты меня! легко ли? пятые сутки!.
." Марья Ивановна перервала его речь. "Не говори с ним много, Савельич, - сказала она. - Он еще слаб". Она вышла и тихонько притворила дверь. Мысли мои волновались.
Итак, я был в доме коменданта, Марья Ивановна входила ко мне.
Я хотел сделать Савельичу некоторые вопросы, но старик замотал головою и заткнул себе уши. Я с досадою закрыл глаза и вскоре забылся сном.
Проснувшись, подозвал я Савельича и вместо его увидел перед собою Марью Ивановну; ангельский голос ее меня приветствовал.
Не могу выразить сладостного чувства, овладевшего мною в эту минуту.
Я схватил ее руку и прильнул к ней, обливая слезами умиления.
Маша не отрывала ее… и вдруг ее губки коснулись моей щеки, и я почувствовал их жаркий и свежий поцелуй. Огонь пробежал по мне.
"Милая, добрая Марья Ивановна, - сказал я ей, - будь моею женою, согласись на мое счастие". Она опомнилась.
"Ради бога успокойтесь, - сказала она, отняв у меня свою руку. - Вы еще в опасности: рана может открыться.
Поберегите себя хоть для меня". С этим словом она ушла, оставя меня в упоении восторга.
Счастие воскресило меня. Она будет моя! она меня любит! Эта мысль наполняла все мое существование.


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги автора Степняк-Кравчинский С

[Assistant]
До чего невыносимо было их положение, можно судить по тому, что в харьковской центральной тюрьме -- этом "доме ужасов" -- произошло несколько "бунтов",
затеянных ими исключительно с тою целью, чтобы добиться уравнения своего положения с уголовными преступниками!
От времени до времени при помощи способов, которые умеют находить только заключенные, от этих заживо погребенных людей получались на волю письма,
кое-как нацарапанные на клочке оберточной бумаги, сообщавшие о гнусных и бессмысленных жестокостях, которым подвергали их тюремщики, чтобы выслужиться перед начальством.
И эти письма переходили из рук в руки, известия передавались из уст в уста,
вызывая у всех слезы жалости и негодования и поселяя в душе людей самых мягких мысли о крови, ненависти, мести.
II
Первые кровавые дела начались за год или за два до наступления настоящего террора.
То были пока отдельные факты, без всякого серьезного политического значения;
но они ясно доказывали, что усилия правительства начали уже приносить свои плоды и что "млеко любви" социалистов прошлого поколения превращалось мало-помалу в желчь ненависти.
Вытекая из чувства мести, нападения направлялись вначале на ближайших врагов -- шпионов, и в разных частях России их было убито около полудюжины.
Было, однако, несомненно, что эти первые попытки необходимо должны были повести к дальнейшим.
Уж если тратить время на убийство какого-нибудь шпиона, то почему же оставлять безнаказанным жандарма, поощряющего его гнусное ремесло,
или прокурора, который пользуется его донесениями для арестов, или, наконец, шефа жандармов, который руководит всем?
А дальше приходилось подумать и о самом царе, властью которого действует вся эта орда.
Логика вещей должна была заставить революционеров пройти одну за другой все эти ступени, и они не могли не пройти их,
так как русский человек может грешить недостатком чего угодно, только не мужества быть последовательным до конца.
Случилось, однако, обстоятельство первостепенной важности, давшее такой сильный толчок движению,
что этот переход, на который при иных условиях потребовались бы, может быть, годы, был совершен почти сразу.
24 января 1878 года раздался памятный выстрел Веры Засулич. Через два месяца она была оправдана судом присяжных.
Нам нет нужды говорить о подробностях самого события и процесса, ни настаивать на их громадном значении.
Каждый, кто пережил это время, помнит, в каком лихорадочном возбуждении было тогда все общество, вся публика без различия возраста, сословий, партий.
Легко представить себе, что должно было происходить в среде революционеров.
Засулич вовсе не была террористкой. Она была ангелом мести, жертвой, которая добровольно отдавала себя на заклание, чтобы смыть с партии позорное пятно смертельной обиды.
Очевидно было, что если всякий подлый поступок должен ждать своей Засулич, то совершивший его может спать спокойно и дожить до седых волос.
И, однако, событие 24 января имело огромное значение в развитии терроризма. Оно озарило его своим ореолом самопожертвования и дало ему санкцию общественного признания.
Оправдание Засулич было торжественным осуждением всей системы произвола, которая заставила эту девушку поднять на палача свою мстительную руку.
Печать и общество единодушно приветствовали приговор присяжных.
Как же отнеслось правительство к этому гласу народа?
Александр II лично посетил Трепова, заклейменного всеобщим презрением, и перевернул вверх дном весь город, разыскивая оправданную Засулич, чтобы снова заключить ее в тюрьму.
Трудно было выказать более наглым образом свое презрение к правосудию и общественному мнению.
Недовольство усилилось. К жгучему чувству обиды вскоре присоединилась еще горечь разочарования.
Здесь следовало бы дать очерк чисто либерального движения, возникшего в начале прошлого царствования в среде образованных слоев русского общества.
Но так как сделать этого в немногих словах нельзя, то я замечу только, что событием, придавшим ему особенную силу, была Турецкая война, которая, подобно Крымской,
обнажила все язвы нашего общественного строя и пробудила надежды на новые преобразования, особенно после конституции, данной Александром II Болгарии.
Возвращение императора в столицу после кампании совпало с процессом Засулич.
Иллюзии либералов рассеялись, как дым; и тогда-то они обратили свои взоры на единственную партию, которая боролась против деспотизма, -- социалистическую.
Первые их попытки к сближению с революционерами с целью образования союза относятся к 1878 году.
III
Однако правительство решилось, по-видимому, раздразнить до крайности не только либералов, но и революционеров.
Из низкого чувства мести оно удвоило жестокости по отношению к тем из них, которые находились в его власти.
Александр II дошел даже до того, что отменил приговор собственного сената, который под видом ходатайства о помиловании оправдал большую часть подсудимых по "делу 193-х".
Но что же это за правительство, которое так нагло издевается над законами страны, которое не опирается и не желает опираться ни на народ,
ни на общество, ни на какой-нибудь отдельный класс, ни даже на им самим созданные законы?
Что представляет оно, как не воплощение грубой силы?
Против подобного правительства все дозволительно. Оно уже является не выразителем воли большинства, а организованным произволом.
На уважение оно может претендовать не больше, чем шайка придорожных разбойников, которые бьют, грабят и режут, пока на их стороне сила.
Но как избавиться от этой банды, укрывшейся за лесом штыков? Как освободить от нее родину?
Нечего было и думать о взятии приступом твердыни царизма, как то делалось в других, более счастливых, странах.
Нужно было обойти врага с тылу, схватиться с ним лицом к лицу позади его неприступных позиций, где не помогли бы ему все его легионы.
Так возник терроризм.
Родившись из ненависти, вскормленный любовью к родине и уверенностью в близкой победе, он вырос и окреп в электрической атмосфере энтузиазма, вызванного геройским поступком.
Шестнадцатого августа 1878 года, то есть через пять месяцев после оправдания Засулич,
терроризм фактом убийства генерала Мезенцова, шефа жандармов и главы всей шайки, смело бросил вызов в лицо самодержавию.
С этого дня он, не переставая, шел гигантским шагом вперед, все усиливаясь и завоевывая почву,
пока наконец не достиг своего апогея в страшном поединке с человеком, который был олицетворением деспотизма.
Я не буду излагать его подвигов; они уже вписаны огненными буквами на страницах истории.
Три раза противники сходились лицом к лицу; три раза, волею судьбы, террорист оставался побежденным.
Но после каждого поражения он подымался снова, более грозный и могущественный, чем прежде.
За покушением Соловьева последовало покушение Гартмана, за ним -- страшный взрыв в Зимнем дворце,
который, казалось, превзошел все, что воображение могло придумать самого невероятного.
Но вот пришло 1-е марта. Снова очутились враги лицом к лицу, и в этот раз всемогущий император пал умирающий к ногам своего противника.
Террорист победил наконец в этом роковом поединке, унесшем столько жертв.
Среди коленопреклоненной толпы он один высоко держит свою гордую голову, изъязвленную столькими молниями, но не склонявшуюся никогда перед врагом.
Он прекрасен, грозен, неотразимо обаятелен, так как соединяет в себе оба высочайшие типа человеческого величия: мученика и героя.
Он мученик. С того дня, когда в глубине своей души он поклялся освободить родину, он знает, что обрек себя на смерть. Он перекидывается с ней взглядом на своем бурном пути.
Бесстрашно он идет ей навстречу, когда нужно, и умеет умереть не дрогнув, но уже не как христианин древнего мира, а как воин, привыкший смотреть смерти прямо в лицо.
В нем не осталось ни тени религиозного подвижничества. Это боец, весь из мускулов и сухожилий, ничем не напоминающий мечтательного идеалиста предыдущей эпохи.
Он человек зрелый, и неосуществимые грезы его молодости исчезли с годами.
Глубоко убежденный социалист, он знает тем не менее, что социальная революция требует долгой подготовительной работы, которая не может иметь места в стране рабства.
И потому, скромный и решительный, он уступает необходимости и ограничивает на время свои требования, чтобы снова расширить их, когда придет пора.
Пока же у него только одна цель:
уничтожить ненавистный деспотизм и, давши своей родине то, что давно уже имеют все цивилизованные народы мира,
-- политическую свободу, предоставить ей возможность твердым шагом двинуться дальше по пути к всестороннему освобождению.
Ту силу души, ту неукротимую энергию, тот дух самопожертвования, которые его предшественник почерпал в красоте своего идеала,
он находит теперь в величии предстоящей задачи, в могучих страстях, которые подымает в его груди эта неслыханная, опьяняющая, дух захватывающая борьба.
Какое зрелище! Было ли когда видано что-либо подобное? Одинокий, без имени, без средств, он взял на себя защиту оскорбленного, униженного народа.
Он вызвал на смертный бой могущественнейшего императора в мире и целые годы выдерживал натиск всех его громадных сил.
Гордый, как сатана, возмутившийся против своего бога, он противопоставил собственную волю -- воле человека, который один среди народа рабов присвоил себе право за всех все решать.
Но какая же разница между этим земным богом и ветхозаветным Иеговой Моисея! Как он корчится под смелыми ударами террориста! Как он прячется, как дрожит!
Правда, он еще держится, и хотя бросаемые его дрожащей рукой молнии часто не достигают цели, зато, поражая, они бьют насмерть.
Но что за беда? Гибнут люди, но идея бессмертна.
И эта-то всепоглощающая борьба, это величие задачи, эта уверенность в конечной победе дают ему тот холодный,
расчетливый энтузиазм, ту почти нечеловеческую энергию, которые поражают мир.
Если он родился смельчаком -- в этой борьбе он станет героем;
если ему не отказано было в энергии -- здесь он станет богатырем, если ему выпал на долю твердый характер -- здесь он станет железным.
Это человек с сильной, полной индивидуальностью. Он не имеет да и не ищет того благоухания нравственной красоты, которое превращало пропагандиста как бы в существо не от мира сего.
Его взор не обращен в глубь себя самого; он устремлен на врага, которого он ненавидит всеми силами своей души.
Это представитель гордой, непреклонной личной воли.
Он борется не только за угнетенный народ, не только за общество, задыхающееся в атмосфере рабства, но и за себя самого, за дорогих ему людей,
которых он любит до обожания, за друзей, томящихся в мрачных казематах центральных тюрем и простирающих к нему оттуда свои изможденные руки.
Он борется за себя самого. Он поклялся быть свободным и будет свободен во что бы то ни стало.
Ни перед каким кумиром не преклоняет он колена. Он посвятил свои сильные руки делу народа, но уже не боготворит его.
И если народ в своем заблуждении скажет ему: "Будь рабом!" -- он с негодованием воскликнет: "Никогда!
" -- и пойдет своей дорогой, презирая его злобу и проклятья, с твердой уверенностью, что на его могиле люди оценят его по заслугам.
РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ПРОФИЛИ
Изложив вкратце историю революционного движения за десятилетний период с 1871 по 1881 год, я попытаюсь теперь ввести читателя во внутреннюю жизнь подпольной России,
познакомить его хоть с несколькими из этих грозных людей, которые столько раз приводили в трепет того, перед кем все дрожит.
Постараюсь показать их такими, каковы они на самом деле, не преувеличивая, но и не умаляя их достоинств.
Конечно, чтобы обрисовать такие фигуры, как Софья Перовская, Вера Засулич, Дмитрий Лизогуб, нужно перо не моему чета.
Говорю это не из условной скромности, а из чувства безграничного удивления и восторга, которое внушают мне эти люди и которое они внушили бы всякому, кто знал бы их так хорошо, как я.
Пусть же читатель постарается сам исправить недостатки моих очерков, дополняя живыми красками начертанные мной бледные, сухие профили.
Что касается до меня, то гарантирую только одно: верность истине.
Должен поэтому предупредить любителей сенсационных подробностей, что они рискуют быть сильно разочарованными,
так как в действительной жизни все происходит гораздо проще и скромнее, чем люди себе воображают.
Едва ли нужно говорить, что ничего, могущего кого бы то ни было компрометировать, нет в моей книге.
Читатель может быть совершенно спокоен на этот счет. Я умышленно ограничивался фактами и лицами, о которых можно говорить свободно.
Что касается выбора сюжетов и группировки лиц, то я имел в виду единственно возможно лучшее выяснение общего характера движения.
Ввиду того же я придал своему рассказу форму, пожалуй, несколько легкомысленную для сюжета -- форму личных воспоминаний,
как наиболее удобную для сохранения некоторых подробностей и мелочей,
которые, как бы они ни были маловажны сами по себе, взятые вместе, дают более рельефное и полное представление об особенностях жизни революционной России.
ЯКОВ СТЕФАНОВИЧ

    I

    Летом 1877 года необыкновенное смятение царило в среде представителей власти Чигиринского уезда.
Жандармы сновали по всем направлениям, точно сумасшедшие. Становые и исправник совсем сбились с ног и не имели покоя ни днем, ни ночью. Сам губернатор посетил уезд.
Что случилось?
Дело в том, что полиция через священников, которые, нарушая тайну исповеди, превратились в доносчиков, проведала,
что среди крестьян составился опасный заговор, во главе которого стоят "нигилисты", народ отчаянный и способный на все.
Однако не было никакой возможности узнать подробности заговора, так как крестьяне, узнавши, что попы выдают, перестали ходить на исповедь.
А между тем нельзя было терять времени: заговор разрастался не по дням, а по часам. На это указывало много тревожных признаков.
Так, из опасения выдать себя в пьяном виде, заговорщики совершенно отказывались от употребления водки,
а в деревнях, где они составляли большинство, решено было даже позакрывать кабаки.
Это служило видимым доказательством того, что движение усиливалось.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Какие у тебя способности?

[Assistant] Учусь с каждым разговором.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Что нового?

[Assistant] Да всё по-старому, а у тебя что нового?


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши стили тост-уведомление на чистом CSS.

[Assistant]
.toast { position: fixed; bottom: 24px; left: 50%; transform: translateX(-50%); background: #111827; color: #fff; padding: 12px 22px; border-radius: 10px; box-shadow: 0 8px 24px rgba(0,0,0,0.2); opacity: 0; transition: opacity 0.3s; }
.toast.show { opacity: 1; }


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Хай!

[Assistant] Привет! Время и правда летит.


[System] Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги.

[User] Напиши текс похожий на текст автора Данилевский Г

[Assistant]
От умиравшего только слышали какое-то имя; его отвезли в Таганрог; тогда уже наступила война, госпитали смешались, и я не мог добиться толку, где умер старик и умер ли?
Да не мог же он вылечиться.
Бумаг при нем не было; ну, его, верно, и похоронили так, без отметки. С той поры я ее и вскормил; сам учил кое-чему и пока держу ее в услужении.
Да надобно свезти в город, отдать хоть сестре моей: все-таки там будет спокойнее.
А то тут пока еще замуж выйдет, хорошего человека найдет,- не совсем безопасно.
Сказано: выставь сахарок такой на окне, как раз мухи облепят: хе-хе!.. Уж извините меня, молодой человек!
И отец Павладий сам от души засмеялся, помахивая старою лысою головкой и моргая красноватыми, припухшими глазками.
- Вы же вон первый заметили ее! - продолжал он,- а жаль девку; точно добрая. Моя дьячиха только за нею и приглядывает. Да извините, что вас задержал: скучновато на безлюдье.
Вы получили деньги, напишите же теперь расписку. Да уж, извините, включите, что на месяц там, по первое, положим, июля, по три процента,- вы их и включите в капитал.
Михайлов поднял брови.
    - Что вы, отец Павладий! по три на месяц?
- Да уж извините. У нас уж так.
Я хлопочу о церкви; но хлопочу, пожалуй, еще больше и о себе; жалованье нам плохое, страна тут коммерческая, время горячее, деньги нужны всякому, ну, и риск бывает.
Я и даю на риск; ведь я человек также, или нет? А вы, верно, тоже на дело берете?
- На дело.
    - Ну, и рассчитайте: стоит ли брать? Тогда и берите. А я свое сказал; так-то-с.
    Священник, держа деньги, смотрел на студента.
Михайлов, не долго думая, взял деньги, как берут их все молодые кандидаты в аферисты, не соображая даже, выручит ли он ими хоть заемные проценты.
Он быстро отмахал священнику расписку.
Отец Павладий надел очки, прочел два раза расписку вслух, попросил еще написать сбоку словами, а не одними цифрами, что взято триста и девять рублей серебром, и простился с гостем.
Михайлов вышел. Серый конь Панчуковского быстро домчал его в Новую Диканьку.
- Ну что? - спросил Панчуковский, с газетой и с сигарой лежа на постели.- Я вас поджидал! И он протянул ему небрежно руку.
- Дал поп, да за то и проценты взял, по три на один месяц...
Полковник громко расхохотался на весь дом.
- Ну, так я и знал! Ай да попик! Современный! Это уж, извините, он тоже не отсталый человек; и, я думаю, книгами хвастал, а?
    - Хвастал,- робко сказал Михайлов.
Захохотал еще громче прежнего полковник, и от его смеха огласились все комнаты пустого холостого дома.
Поговорили еще. Маятник одиноко стукал где-то из нижних комнат.
    - Итак, покорнейше вас благодарю, Владимир Алексеевич, за ручательство.
- Не стоит благодарности. Что за пустяки! Ну-с, а насчет нашей красавицы?
    - Да! - сказал студент, вертя фуражку,- вы поручили узнать насчет той сироты?
    - Ну, что же-с?
- Она дочь убитого беглого.
    - Беглого! А! Значит, она отцу Павладию принадлежит так же, как и моему, положим, Абдулке...
    Студент рассказал подробно историю убийства ее отца.
- Ее взял священник, когда отца ее зарезали, и с тех пор она у него в услужении. Он ее грамоте стал учить два года назад; читать и писать выучил и очень любит.
Панчуковский зевнул.
    - Он, должно быть, задумал выгоднее выдать ее замуж, выкуп взять...
- Девочка прехорошенькая! - твердил студент с чувством,- просто прелесть! Я редко встречал такие лица и строгие и соблазнительно-увлекающие! Полная, пышная, здоровая.
.. Знаете, этот бьющий в глаза пыл здоровья... Знаете...
- Человек, лошадь барину! - крикнул Панчуковский с постели.- Вы когда же опять у меня будете?
- Когда деньги привезу отдавать.
    "Жди теперь тебя!" - подумал полковник и любезно простился с гостем.
Студент опять поскакал по стемневшей степи. Близилось утро. Было уже перед рассветом.
Между тем как студент еще выходил от священника, с ним на пороге впотьмах столкнулся какой-то человек,
не то мещанин, не то рядчик из города, статный малый, с узлом в руках, который он, очевидно, нес к священнику.
Когда отец Павладий проводил гостя и, не затворяя за собою двери, вошел и остановился в освещенной еще по-парадному комнате, пришедший с узлом ступил из сеней в приемную.
- А! Левенчук! откуда бог несет? Что это?
    Пришедший поклонился в пояс.
    - Это, батюшка, уж примите; это вам свежая рыба с тони да часть дичинки: сам стрелял.
- Спасибо, спасибо; Оксана, возьми! - крикнул священник в сени.- Я это люблю, спасибо!
Но Оксана не явилась. Левенчук помолчал и опять поклонился.
    - Батюшка!
    - Что тебе?
    - Как же насчет того-с?
    - Чего?
- Да насчет обещания вашего?
    - Какого?
    - А про Оксану...
    Отец Павладий отошел и выставился из комнаты в окно, в которое еще громче неслось пение соловьев.
- Видишь ли, брат,- сказал он, не оглядываясь,- ты человек добрый, и я тебя узнал, да ты беглый, значит - ничто.
Ну, как тебе поверить душу человеческую? Ты беспаспортный, бродяга, ведь так?
- Так...
    - А я тебя покрываю?
- Покрываете...
    - Ну, значит, и ты преступник, и я. Придут, потащут тебя, раба божьего,- и пропала девка.
- Батюшка! Что хотите, возьмите, а отдайте ее за меня; другой год вас прошу, молю; отдайте, не загубите моей души... Богом-господом молю!
- Ну, слушай, вот тебе мой зарок: принеси сто целковых на церковь да сто целковых на выкуп твой,- напишу к твоей госпоже; авось, дадут тебе волю.
.. Тогда и бери Оксану-то. Что, согласен? Хочешь, сяду и напишу твоей барыне; прямо скажем все.
- Нет, батюшка! Бог весть, как еще дома посмотрят теперь на мое бегство; обвиняли же меня за машиниста нашего!
Берите двести целковых на церковь, а уж на выкуп у барыни моей не требуйте, не пустит меня теперь барыня.
Знаю я, что не пустит. Смилуйтесь, батюшка, обвенчайте так... Мы за Кубань, мы в Молдавию убежим...
Священник подошел к столу, погасил свечи, стал к окну и высунулся опять в него по пояс, глядя на освещенную месяцем росистую окрестность, по которой раздавались соловьиные крики.
Из сеней вошла и тихо стала у косяка двери Оксана. Она плакала; плакал и Левенчук.
- Ну,- сказал священник, оглядываясь на них,- перевидал я тут немало вас, горемычных! Бог вас благословит! Венчаю!
Левенчук и Оксана поклонились ему в ноги.
- Когда хочешь, приноси только деньги; значит, ты порядочный человек, достаточный, надежный; ну, значит, тогда и бери.
А я, собственно, не себе беру, ни-ни! Что ее в самом деле держать? я и сам думаю.
Еще что скажут! Но ей-же-ей, господи, желал бы я, чтобы ты ей принес счастье, горемычной сироте. И где ее родина, и откуда она - не знаю.
Левенчук вздохнул.
- Ну, вот вам, батюшка, семьдесят пять целковых, а остальные, может, и все к троице отдам.
Он вынул из конца затасканного платка деньги и отдал.
    - Ты где был это время и где теперь стоишь?
- Был на неводах и в конторе хлебной был, а теперь опять всю весну при неводе. Там и дичинки вам набил...
    - Контрабандой занимался?
    - Случалось.
- Нехорошо, Харитон, поганое дело! отвечать будешь! брось! Ну, ступай же, бери свою Оксану.
Чай, под ракиткой побеседовать рветесь. Ступайте же, целуйтесь себе, мои пташечки! Только далее... ни-ни... Чуешь ты, Харько?
- И, батюшка, будто мы уже какие антихристы? закон отцов знаем.
    - А твой Милороденко где? Давно он меня шутками не смешил.
- Бог его весть, где он. Хотел покаяться, остепениться, а про то не знаю...
- Ну, ступайте же. Да накорми его, Оксана, борщиком,- чай, голоден; там и каши спроси у дьячихи. Навидался я вас, несчастных! Это ты сегодня с моря, а? Должно быть, пешедралом?
- Да, пехтурой; где нам, ваше преподобие, иначе! Еще с утра вышел, ни крохи во рту не было...
    И Левенчук пошел с Оксаной.
А в то время, как студент, исполненный самых пылких надежд на аферу с занятыми деньгами, летел по степи и ему навстречу загоралось приморское утро,
дымясь, свежея и освещаясь всякими блестками, Панчуковский призвал в спальню своего Самуйлика, уже знакомого нам старого кучера, и сказал ему:
- Во-первых, проснись, скотина, и слушай в оба; во-вторых, без нравоучений, иначе - плети; а в-третьих, изволь с завтрашнего же дня собрать мне все справки о поповой воспитаннице!
Слышишь ли? собрать, да самые верные!
Самуйлик хотел что-то сказать, но только махнул рукою и мрачно и молча вышел. Он знал, что барин иногда с ним шутит, а иногда и не шутит, да и больно не шутит.
Уж солнце всходило, когда студент свернул влево и для краткости пути поехал через небольшую безыменную речонку, отделявшую землю купца Шутовкина от проезжей дороги.
На речонке был хутор и водяная мельница.
Спустившись шагом на плотину, студент увидел толпу мужиков, забивавших пали* у водоспуска.
Барыня в лентах и под зонтиком стояла тут же и, куря длинную трубку и порой покашливая, жалостно и суетливо покрикивала на рабочих и распоряжалась.
- Здравствуйте! - сказал студент, узнав в барыне вчерашнюю знакомку, Щелкову, бывшую у Панчуковского.
- А! это вы, мусье! - печально отозвалась вслед уезжавшему знакомцу мадам Щелкова.- Вы вот катаетесь, а мы труженики-бедняки, уже на работе! экскюзе!**
Студент приударил по лошади и скоро вошел на крыльцо еще сонного сельского купеческого дома.
А в гущине ракитника и ясенков, разведенных над ключевым прудом отцом Павладием, короткий конец майской чуткой ночи коротали, забыв весь свет, Левенчук и Оксана.
* Пали - сваи.
    ** Проститe! (фр.)

    V
    Наши Кентукки и Массачуссетс
"Что такое, однако, эти беглые в Новороссии?" - спросит заезжий в эти места.
"А что такое беглые? - ответят ему туземцы,- известно что: беглые да и все тут! Крепостная Русь, нашедшая свое убежище, свои Кентукки и Массачуссетс. Здесь беглыми земля стала.
Не будь их - ничего бы и не было:
ни Донщины, ни Черноморья, ни преславной былой Запорожской земли, ни всей этой вековечной гостеприимной царины,
к которой стремятся с севера и из других мест за волею и люди, и звери, и птицы!
Все тут беглые: Ростов, Мариуполь, Таганрог, все беглые.
Эти портовые богачи, купцы и мещане, эти Шелбановы, Пустошневы, Катальманьевы, Безродные,- поройтесь в преданиях их, какова их история?
Недавние предки их - крепостные, выходцы из России, либо помещичьи, либо казенные беглые!" Так вам ответят туземцы.
А сами присмотритесь на беглых - люди, как люди! Что же их сманивает сюда? Приволье земель и работ, только трудись; на всех труда станет...
Со всех концов России, а с севера в особенности шли огромными артелями наемщики на юг.
Они шли по большим и малым дорогам, с косой за плечами, парни и девки, нанимаясь по пути в косари и гребцы.
Целые села, гуртом выходя из тесных околотков, шли по дорогам в пыли и духоте, босиком и впроголодь, в ожидании тяжелого труда.
Отдельные артели сливались в отряды, становясь к делу на крайнем юге и то там, то тут начиная белеть своими рубахами и сверкать потертыми косами и серпами.
Было тут немало и вольных крестьян с билетами и помещичьих с паспортами; но в каждой артели было еще более беглых.
Труд нужен, труд дорог: рук мало, дело кипит, трава сохнет, пшеница зреет, горит, наливается, осыпается;
сотни и тысячи рублей готовы погибнуть: как тут не принять беглых, господа юристы?
Милости просим! Хотя и опасно, да кто их усчитает в этой неоглядной степи? Есть где поработать, есть где и спрятаться.
Спрячет их свой брат земляк, спрячет и помещик, когда налетит гроза в виде исправника или станового, стан которого здесь величиной чуть не с ганноверское королевство.
* Станового тут купит всякая депозитка; он и смотрит сквозь пальцы.
Чуть зазвенел, однако, жадный полицейский колокольчик - бурлаки прячутся в бурьяны, байраки, стоги или в камыши или в глазах самой власти бегут через границу ее уезда.
А помещику и колонисту без беглого нет житья.
Беглые - народ смирный, трезвый, усердный; чисто ливерпульские пуритане в душе. Берет беглый за работу меньше вольного; ну да и обсчитать его легче: не пожалуется!.
. Поплачет разве только, либо выругает за околицей хутора не по-человечески, и только.
Потому-то здесь все шито и крыто. Беглые идут на линию, за Кубань, в Крым и в приморские степи на юг, как домой, из всяких суровых и тесных уездов севера. Пуританизм их удивительный.
Известно следствие в окрестностях Нахичевани, открывшее, что партия беглых ночевала в степном байраке у какой-то лесничихи,
как при этом один из беглых украл у хозяйки ведро и как за это товарищи его сперва высекли, а потом, не долго думая, повесили на дубу:
"Не срами, дескать, хороших людей!
" Так-таки и повесили.
* Северо-западная провинция Пруссии, с 1814 года была королевством.
Точки соединения всего этого летнего захожего люда в степях, притон их отдыхов и наймов, их увеселительные клубы,
это - шинки зажиточных слобод и одинокие постоялые дворы с громадными, уже известными читателю, степными колодцами.
Эти шинки - вещь любопытная.
Кто их здесь не знает, за рекою Богатырем, Джемреком, в селах Большой Янысель и Старый Керменчик и вдоль по рекам Кобыльной и Волчей,
а равно в апухтиных и черниговских хуторах, в молоканской слободе Астраханке и в немецкой колонии Красный Трактир?
Во-первых, такие шинки приносят огромный доход.
В обширной слободе они непременно устроены на главной улице или на площади, близ церкви.
Это, по праздникам, своего рода лондонская биржа. А хотите знать, как нанимаются беглые летом и как ажиотируют этими белыми неграми наши южные плантаторы? Извольте.
Подъезжая в праздник к месту их сходки, вы еще издали усматриваете небывалую толкотню и слышите громкий говор народа. Толпа стоит перед шинком вплоть до церкви, как на торгу.
Отдельные кучки стоят по соседним переулкам, сидят под плетнями или идут решать дело еще далее на выгон, за село, чтобы не было свидетелей.
В общей толпе и перед этими отдельными кучками прохаживаются помещики, кавалеры средней руки и приказчики богачей, нанимая артели,
выслушивая торги и последние цены, сбивая упорных разными шутками и друг у друга, у своего же брата, сманивая небольшою надбавкой нанятых уже рабочих.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Добрый вечер!

[Assistant] Привет! Время и правда летит.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Планируешь что-то интересное?

[Assistant] Сходи туда, где тебе хорошо.