[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Загоскин М

[Assistant]
- Известное дело, все новое лучше старого, братец.

    - А вот и неправда, - сказал я шутя, - и старое вино лучше нового, и
старый друг.

    - Ну, уж о друзьях-то не говори! В наш просвещенный и положительный век
смело можно повторить слова одного древнего мудреца: "Друзья! На свете нет
    друзей!" Но вот мы и приехали.
Нам помог выйти из каретки рослый и дюжий швейцар. Видный
    унтер-офицер, обвешанный медалями, отворил двери стеклянной перегородки,
которая отделяла сени от великолепной двойной лестницы. Когда мы взошли по ней
    в прихожую, нас встретил другой швейцар; мы отдали ему шинели, шляпы и палки и
вошли в первую комнату, по стенам которой висели разные объявления от старшин
клуба, отчет за протекший месяц и бесконечный список кандидатов, из которых
последнему надобно будет прожить лет сто, чтоб дождаться своей очереди.

    - Вот комната, - сказал Илецкий, - которую можно было бы назвать
лобным местом Английского клуба, потому что в ней не только вывешиваются
    отчеты и разные объявления от старшин, но происходит также и моральная казнь
недостойных членов клуба, исключаемых за разные нарушения устава и
    неприличные поступки. Их имена, с подробным описанием преступления,
вывешиваются на черной доске. Конечно, эта политическая смерть ограничивается
    одними пределами Английского клуба и не лишает виновного никаких гражданских
прав, но не менее того попасть на черную доску вовсе не забавно. Разумеется,
хорошему человеку бояться нечего: он ведет себя хорошо не из страха наказания; но
"В семье не без урода", гласит русская пословица, а шестьсот человек - семейка
    порядочная. Следовательно, можно сказать утвердительно, что по милости этого
спасительного страха благочиние, порядок и приличие весьма редко нарушаются в
    клубе. Теперь завернем на минутку в эти две комнаты. Тут, - продолжал Илецкий,
- играют в лото. Посмотри, в каком здесь все порядке, с какой роскошью устроены
эти машины, посредством которых выходят номера, как все до последней мелочи
    щеголевато, удобно и красиво!
- Да, конечно! Только это для меня совершенный сюрприз. Я никак не
    ожидал, чтоб лото, эта старинная, давно забытая игра...
- Ну да, вошла опять в моду точно так же, как старинная мебель а-ля
    помпадур, резьба на дереве, готическая архитектура, китайские куклы, наклейные
столы и множество других вещей, на которые разорялись наши предки и которые
несколько лет тому назад казались нам самыми вычурными и смешными образцами
    безвкусия. Поверь, мой друг, ничто не ново под луною. Мы думаем, по нашей
гордости, что все идет вперед, а в самом-то деле мы лишь только кружимся на одном
    месте.
- Что ты, Захар Иваныч! Да неужели художества и все изящные искусства
    нейдут вперед?
- А дошли ли они до той степени совершенства, на которой находились у
    древних греков и римлян?

    - Но, по крайней мере, ты согласишься, что науки...
- А почему знать, мой друг, может быть, все наши ученые не что иное, как
    школьники в сравнении с учеными, которые жили до потопа?.. Да что толковать об
этом! Мы еще успеем наговориться. Прежде всего надобно тебя провести по всем
комнатам клуба.

    Я пошел за Илецким.

    - Вот, - сказал он, - эта огромная гостиная, в которой играют теперь на
шести столах, известна под названием детской.

    - Детской? - повторил я. - Уж не потому ли, что здесь очень шумят?
В самом деле, в эту минуту за одним карточным столом поднялся ужасный
    крик.

    - Ого, - сказал я, - да тут никак ссорятся?
- О нет, - прервал Илецкий, - здесь никогда не ссорятся.

    - Да разве ты не слышишь, как эти четыре господина кричат?
- Это оттого, мой друг, что они все четверо немного крепки на ухо. Вот, -
    продолжал Илецкий, - вторая гостиная, в ней редко играют в карты. Тут по
большей части, как и теперь, сидят на диване и беседуют о всякой всячине, всего
чаще о политике. Это столбовые члены клуба, о которых Грибоедов говорит, что они
    вовсе новизны не вводят,
... а придерутся К тому, к сему, а чаще ни к чему, Поспорят, пошумят и... разойдутся.

    Мы вышли из второй гостиной в великолепную галерею, в которой столах на
восьми играли в вист.

    - В первой гостиной, - сказал Илецкий, - играют так же, как и здесь, но
там еще забавляются, а здесь уже работают. Там обыкновенно играют в вист по
    полтине и никогда больше одного рубля, а здесь козыряют по два, по три и даже по
пяти рублей. Там, играя, разговаривают о посторонних вещах, шумят, смеются, а
    здесь все заняты своим делом и посторонних речей не услышишь; там пятьдесят
рублей большой проигрыш, а здесь почти всегда рассчитываются сотенными
    ассигнациями. Вот, - продолжал Илецкий, - направо из этой галереи выход на
террасу; с нее по отлогой дорожке ты спустишься незаметно в сад; в этом саду есть и
тень, и прекрасные деревья; разумеется, он не огромен, однако ж в нем можно
    досыта нагуляться, поиграть, если хочешь, в кегли и потом отдохнуть на красивой
галерее, на которой ты можешь точно так же, как в пале-рояльской ротонде, кушать
    мороженое, пить чай и даже ужинать. Ты, кажется, любил в старину играть на
биллиарде? Милости просим сюда, налево! Вот к твоим услугам три биллиарда, едва
ли не лучшие во всей Москве. В огромной зале, в которой они поставлены, был
    некогда зимний сад. И я когда-то прогуливался в этом саду, - примолвил со
вздохом Илецкий. - Тогда об Английском клубе и разговоров не было, тогда еще в
Москве веселились.

    - И ты еще танцевал и кружил головы московским красавицам! - прервал я
    с улыбкой.
- Да, все прошло.

    - И не воротится, мой друг.

    - Так что ж?.. По крайней мере, есть что вспомнить. А нынешние-то
молодые люди? Да они, братец, хуже прежних стариков! Мы жили, а они что?

    - И они живут, только по-своему. Если день на день не приходит, так
почему ж настоящий век должен непременно походить на прошедший?

    - А если прошедший-то был хорош?
- Для нас, потому что мы были молоды. Я помню, однако ж, стариков,
    которые не очень были им довольны, а их деды и отцы, вероятно, стояли за свой век,
- это всегда так было и всегда так будет. Все молодые любят настоящее, все
старики хвалят прошедшее, а на поверку-то выходит, что мы любим не век, а то
    время собственной своей жизни, когда мы были молоды, здоровы, веселы и когда
будущее, теперь весьма для нас ограниченное, казалось нам почти бесконечным.
- Ну, хорошо, хорошо! Ведь тебя не переспоришь! Теперь прошу
    приготовиться и войти если не с трепетом, то, по крайней мере, с должным
уважением в эту комнату.

    - Что ж особенного в этой комнате?

    - А то, что в ней деньги решительно теряют свою цену. В детской комнате,
то есть первой гостиной, двадцать пять рублей больше значат, чем здесь тысяча. Не
подумайте, однако ж, что в этой комнате играют в азартные игры. Боже сохрани!
    Здесь не играют даже в экарте. Невинные палки, классический пикет - вот
единственные игры, известные в этой комнате. Играют также иногда и в преферанс,
но это так - от нечего делать. Мне случилось однажды только видеть здесь партию
    в преферанс, которая заслуживала некоторого внимания: играли по десяти рублей
серебром фишку.

    - По десяти рублей серебром?.. Ну!!

    - Да это еще что! - продолжал Илецкий. - Вот если б ты поглядел, как
здесь поигрывают в пикет... Я думаю, ты знаешь, что в эту игру можно легко
проиграть более пятисот призов. Ну, отгадай же, почем иногда играют здесь в пикет?

    - Неужели также по десяти рублей серебром?
- Побольше, мой друг. Я однажды был свидетелем, как играли в пикет по
    тридцати рублей серебром.

    - О господи! - вскричал я невольно.
- Впрочем, не пугайся, - продолжал Илецкий, - это не так страшно, как
    ты думаешь. В этих случаях почти всегда играет не один игрок против другого, а
целая партия против другой, следовательно, и проигрыш и выигрыш делятся между
многими. Правда, случаются иногда такие неустрашимые и закаленные в боях герои,
которые не хотят ни с кем поделиться ни славою решительной победы, ни стыдом
    совершенного разбития. Но эти случаи бывают очень редко; обыкновенно
сражаются только двое, а в самом-то деле стена идет на стену, и смертельно
    раненных с обеих сторон почти никогда не бывает.
- А это, налево, что за комната? - спросил я.

    - Это комната отдохновения. Посмотри, с какой прихотливой точностию
соблюдены в ней все условия этого утонченного английского комфорта. Попробуй
    сядь против камелька на эти кресла. Ну, что?.. Не правда ли, покой, нега, встать не
хочется?.. Приляг на этот диван и скажи мне, случалось ли тебе спать на постели,
которая была бы так покойна и располагала бы тебя к такой усладительной дремоте,
как этот зыблющийся под тобою роскошный диван? Хочешь ли ты не спать, а только
    отдохнуть и понежиться в этом бездейственном забытьи, этом итальянском иль
дольче фарниенте, - садись сюда, на эти кресла с высокою эластическою спинкою,
и покачивайся в них, как в люльке. В этой комнате после упорного сражения
    какой-нибудь отчаянный боец может отдохнуть и перечесть свои раны или
полюбоваться своими трофеями, то есть смекнуть на просторе, сколько прибыло или
    сколько убыло в его бумажнике - разумеется, ломбардных билетов. Убыль и
прибыль ассигнаций для первоклассного игрока не значат ничего; это все то же, что
лихому партизану получить легкую контузию или взять в плен какого-нибудь
    обер-офицера. Теперь пойдем, я покажу тебе нашу журнальную библиотеку.
Мы вышли опять в ту комнату, где, по словам моего товарища, происходят
    такие знаменитые побоища. На этот раз поле сражения было почти пусто, вероятно
потому, что главные войска еще не подошли. Я заметил только мимоходом
    небольшую схватку между двумя фланкерами, которые от нечего делать
перестреливались рублика по три в палки. Пройдя небольшим коридором, мы вошли
в прекрасную залу; по стенам ее стояли шкафы с книгами, а посредине - один
длинный стол и два других стола поменее, покрытые журналами и газетами. Нельзя
    не полюбоваться отличным порядком и чистотой, в которой содержится эта
журнальная комната. Особенного рода освещение, очень яркое, но не вредящее
    зрению, спокойная мебель, строго наблюдаемая тишина, множество и разнообразие
периодических изданий - одним словом, тут все придумано для удовольствия и
удобства читающих.

    - Не знаю, в каком порядке была эта часть в твое время, - сказал Илецкий,
- а теперь мы можем ею похвастаться: клуб выписывает русских двадцать три
    журнала и двадцать газет, французских журналов и газет пятнадцать, немецких
четыре и один английский "Revue", который, впрочем, кажется, никто не читает,
    вероятно потому, что клуб называется Английским, - прибавил с улыбкою
Илецкий.

    - А что, - спросил я, - у вас те комнаты, в которых играют в карты, имеют
также каждая свое определенное назначение, то есть в первой гостиной играют не
    больше рубля, в третьей...
- И, нет, мой друг! Каждый член волен играть где ему угодно и по чем
    угодно, но ведь ты знаешь, что привычка сильнее всякого закона. Члены, играющие
по маленькой, привыкли собираться в детской, то есть первой гостиной, и ты никак
не найдешь себе партии по полтине в вист в третьей гостиной, где люди уже
    возмужалые, играют как следует, в серьезную игру, тихо, смирно и с большим
вниманием. В свою очередь, тот, кто играет в эту серьезную игру, в которую можно
проиграть рублей триста или четыреста, не найдет себе партии в комнате, где
    сторублевая ассигнация не значит ровно ничего. И вот почему все играющее
общество Английского клуба разделяется на несколько кругов, которые сделали уже
привычку собираться каждый в особенной комнате. У нас есть и такие члены, для
    которых весь клуб ограничивается одной избранной ими комнатой и даже одним
местом в этой комнате. Иной будет везде в гостях, исключая комнаты, в которой он
поселился. Тут он дома, эта комната его мир, это место его собственность. Тут он
    каждый день сидит, курит трубку, беседует с приятелями, пьет чай, ужинает,
дремлет после обеда и только не спит ночью, потому что может за это наравне с
    запоздалым игроком заплатить довольно значительный штраф. Из этой комнаты по
средам и субботам он отправляется в гости в столовую пообедать и каждый день в
журнальную комнату прочесть "Северную пчелу", "Инвалида" и "Московские
    ведомости". Эти последние выезды для него совершенно необходимы, потому что
он любит извещать первый всех своих приятелей об испанских делах, о перемене
французских министров, о продаже имений с публичного торга, об отъезжающих за
границу и в особенности о наградах и производствах в чины, потому что тут всегда
    представляется обширное поле для всяких рассуждений, замечаний и
глубокомысленных заключений. Да вот, всего лучше, войдем, присядем где-нибудь
    и послушаем.
Мы отправились назад тою же самою дорогою и сели на длинном диване в
    проходной комнате, которая отделяет биллиардную от третьей гостиной. На другом
конце дивана сидели четверо господ, из которых один, человек очень пожилых лет,
    но довольно еще свежий, что-то рассказывал.
- Да, батюшка, - говорил он, - чудное дело, истинно чудное! Я знал
    Подольского еще ребенком... так, мальчишка глупенький, лет десяти, Сережа! Отец
его был человек простой, нечиновный и связей никаких не имел. А сынок его... вот
    что мы Сережей-то называли, произведен, сударь, в действительные статские
советники!.. Ну, давно ли, кажется?.. Много-много, лет тридцать пять, в курточке
ходил, а теперь ваше превосходительство!.. Бывало, в старину увидишь шляпу с
пухом, так уж знаешь вперед: человек с именем, почтенный!.. А теперь!.. Ну, нечего
    сказать, чудные дела делаются, чудные!..
- А правда ли, - спросил один из слушателей, - говорят, будто бы Андрею
    Ивановичу Макшанову дали Анну через плечо?


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Осень, листья падают.

[Assistant] Осень — красивая пора.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы «Фотостудия» — нужно оформить навигационное меню.

[Assistant]
.nav { display: flex; align-items: center; gap: 24px; padding: 14px 24px; background: #111827; }
.nav a { color: #e5e7eb; text-decoration: none; font-size: 0.95rem; }
.nav a:hover { color: #fff; }
.nav a.active { color: #60a5fa; }
.nav .logo { font-weight: 700; color: #fff; font-size: 1.15rem; }


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги автора Андреев Л

[Assistant]
- Боже мой, и всех этих людей! Не осуди нас, что молимся не по-латыни, а на родном языке, которому учила нас мать.
Боже наш! Спаси нас от всяких страшилищ, от морских неведомых чудовищ; обереги нас от бурь и ураганов, от гроз и ненастий.
Дай нам тихую погоду и ласковый ветер, ясное солнце и покойную волну.
И вот еще, Господи, особенно просим тебя: не позволяй дьяволу близко подходит к изголовью, когда мы спим.
Во сне мы беззащитны, Господи, и дьявол пугает нас до ужаса, терзает до содрогания, мучит до сердечной крови.
И вот еще, Господи: у старого Рикке, которого Ты знаешь, начинает погасать Твой свет в очах и он уже не может плести сети...
Рикке часто утвердительно кивает головой:

    - Не могу, нет!

    - Так продли ему, Господи, Твой светлый день и скажи ночи, чтобы подождала. Так, Рикке?

    - Так.
- И вот еще последнее, Господи, а больше не буду: у наших старух слезы не высыхают об умерших - так отними у них память, Господи, и дай им крепкое забвенье.
Там и еще есть, Господи, кое-какие пустяки, но пусть молятся другие люди, кому настала очередь перед Твоим слухом. Аминь.
Молчание. Старый Дан дергает аббата за рукава, и что-то шепчет ему.

    Аббат. Вот Дан еще просит, чтобы я помолился о погибших в море.
Женщины восклицают жалостным хором:

    - О погибших в море! О погибших в море...
Некоторые становятся на колени. Аббат с нежностью смотрит на их склоненные головы, истомленные ожиданием и страхом, и говорит:
- Но о погибших в море должен молиться не поп, а вот эти женщины. Сделай же, Господи, так, чтобы поменьше плакали они!
Молчанье. Слышнее гремит прилив - несет океан на землю свой шум, свои тайны, свой горько-соленый вкус неизведанных бездн.
Тихие голоса:

    - Море идет.

    - Прилив начался.

    - Море идет.

    Мариетт целует руку у отца.
- Тоже женщина! - говорит поп ласково.
- Послушай, Гарт, это ли не странно: как от меня, мужчины, могло родиться вот это, - ласково стукает дочь пальцем по ее чистому лбу, - вот это: женщина!
Хаггарт улыбается.

    - А разве это не странно, что у меня, мужчины, вот это, - обнимает Мариетт, сгибая ее тонкие плечи, - вот это стало женой?
- Пойдем-ка есть, Гарт, сыночек. Кто бы оно ни было - одно знаю хорошо: оно приготовило нам с тобою здоровеннейший обед.
Народ быстро расходится. Мариетт говорит смущенно и весело:

    - Я побегу вперед.
- Беги, беги, - отвечает аббат. - Гарт, сыночек, позови-ка безбожника обедать. Я буду бить его ложкой по лбу: безбожник лучше всего понимает проповедь, если его бить при этом ложкой.
Ждет и бормочет:

    - А мальчишка-то опять зазвонил: это он для себя, плут. Не запирать колокольни - так они с утра до ночи будут молиться.
Хаггарт подходит к Хорре, возле которого снова уселся Дан.

    - Хорре! Идем обедать, тебя поп звал.

    - Не хочу, Нони.

    - Так! Ты что же тут будешь делать на берегу?
- Думать, Нони, думать. Мне так много нужно думать, чтобы хоть что-нибудь понять.

    Хаггарт молча поворачивается. Аббат издали кричит:
- Не идет? Ну, и не надо. А Дана ты, сыночек, никогда не зови, - говорит поп густым шепотом: - он по ночам ест, как крыса.
Мариетт нарочно ставит ему на ночь что-нибудь в шкафу - посмотрит утром - ан чисто. И ведь подумай, никогда не слышно, как он берет - летает он, что ли?
Уходят оба. На опустевшем берегу только два старика, дружелюбно усевшиеся на соседних камнях.
И так похожи они старые: и что бы ни говорили они - роднит их страшно белизна волос, глубокие борозды старческих морщин.
Прилив идет.
- Все ушли, - бормочет Хорре. - Так на обломках и нашего корабля сварят они горячий суп.
Эй, Дан! Ты знаешь: он три дня не велел мне пить джину. Пусть издыхает старая собака, не так ли, Нони?
- О погибших в море... о погибших в море, - бормочет Дан. - Сын у отца, сын у отца, и сказал отец: пойди - и в море погиб сын. Ой, ой, ой.
- Ты что болтаешь, старик? Я говорю: он не велел мне пить джину. Скоро он, как тот твой царь, велит высечь море цепями.
- Ого! Цепями.

    - Твой царь был дурак. А он был женат, твой царь?
- Море идет, идет, - бормочет Дан. - Несет свой шум, свои тайны, свой обман - ой, как обманывает море человека. О погибших в море - да, да, да - о погибших в море...
- Да, море идет - а ты этого не любишь? - злорадствует Хорре. - Ну, не люби. А я не люблю твою музыку - слышишь, Дан - я ненавижу твою музыку!
- Ого! А зачем ходишь слушать. Я знаю, как вы с Гартом стояли у стены и слушали.

    Хорре говорит угрюмо:
- Это он поднял меня с постели.

    - И опять поднимет.

    - Нет! - сердито рычит Хорре. - А вот я сам встану ночью - слышишь, Дан - встану ночью и разобью твою музыку.
- А я наплюю в твое море.

    - Ну-ка, попробуй! - говорит матрос с недоверием. - Как же ты плюнешь?
- А вот так, - Дан с остервенением плюет в направлении моря.

    Смятенно хрипит испуганный Хорре:
- Ах, какой же ты человек. Эй, Дан, смотри, тебе будет нехорошо: ты сам говоришь о погибших в море.

    Дан испуганно:

    - Кто говорит о погибших в море? Ты, ты?
- Собака!

    Уходит, ворча и покашливая, размахивает рукою и горбится. Хорре остается один перед всею громадою моря и неба.
- Ушел. Так буду же смотреть на тебя, море, пока не лопнут от жажды мои глаза!

    Ревет, приближаясь, океан.
Картина 4 У самой воды, на тесной площадке каменистого берега стоит человек - маленькое, темное, неподвижное пятно.
Позади его холодный, почти отвесный скат уходящего ввысь гранита, а перед глазами - в непроницаемом мраке - глухо и тяжко колышется океан.
В открытом голосе валов, идущих снизу, чувствуется его мощная близость.
Даже пофыркивание слышно - будто плещется, играя, стадо чудовищ, сопит, ложится на спину и вздыхает удовлетворенно, получает свои чудовищные удовольствия.
И пахнет открыто океан: могучим запахом глубин, гниющих водорослей, своей травы. Сегодня он спокоен и как всегда - один.
И один только огонек в черном пространстве воды и ночи - далекий маяк святого Креста.
Слышится скрежет камешков под осторожною стопою: то Хаггарт спускается к морю по крутой, но привычной тропинке.
Останавливается, молчит сдержанно, выдыхая напряжение опасного спуска, и снова идет.
Вот уже внизу он - выпрямляется и смотрит долго на того, кто уже занял свое странно-обычное место на самой границе пучины.
Делает несколько шагов вперед и приветствует нерешительно и мягко - даже робко приветствует Хаггарт:
- Здравствуйте, неизвестный господин. Вы уже здесь давно?
Печальный, мягкий и важный голос отвечает:

    - Здравствуй, Хаггарт. Да, я уже здесь давно.

    - Вы смотрите?

    - Смотрю и слушаю.
- Вы позволите мне стать возле вас и смотреть туда же, куда смотрите и вы, господин?
Боюсь, что я мешаю вам своим непрошеным присутствием - ведь когда я пришел, вы были уже здесь, господин, - но я так люблю это место.
Здесь уединенно и море близко, а земля за спиною молчит; и здесь открываются мои глаза. Как ночная птица, я лучше вижу в темноте: день ослепляет меня. Ведь я вырос на море, господин.
- Нет, ты не мешаешь мне, Хаггарт. Но не мешаю ли я тебе? Тогда я могу уйти.

    - Вы так вежливы, господин, - бормочет Хаггарт.
- Но я тоже люблю это место, - продолжает печальный и важный голос. - И мне также нравится, что за спиною моей холодный и спокойный гранит.
Ты вырос на море, Хаггарт: скажи мне, что это за неяркий огонек направо?
- Это маяк святого Креста.
- Ага! Маяк святого Креста. Я этого не знал. Но разве такой неяркий огонь может помочь в бурю? Я смотрю, и мне все кажется, что он гаснет. Вероятно, это неправда.
Хаггарт говорит, сдержанно волнуясь:
- Вы пугаете меня, господин. Зачем вы спрашиваете то, что сами знаете лучше меня. Вы хотите меня искусить - ведь вы знаете все.

    В печальном голосе нет улыбки - только печаль.
- Нет, я знаю мало. Я знаю даже меньше, чем ты, так как знаю больше. Прости за несколько запутанную фразу, Хаггарт, но язык так трудно поддается не только чувству, но даже мысли.
- Вы вежливы, - бормочет Хаггарт взволнованно, - вы вежливы и всегда спокойны.
Вы всегда печальны и у вас тонкая рука с перстнями, и вы говорите как очень важное лицо. Кто вы, господин?
- Я тот, кого ты назвал: кому всегда печально.
- Когда я прихожу, вы уже здесь; когда я ухожу, вы остаетесь. Отчего вы никогда не хотите уйти со мною, господин?

    - У тебя одна дорога, Хаггарт, у меня другая.
- Я вижу вас только ночью. Я знаю всех людей вокруг поселка, и нет никого, кто был бы похож на вас.
Иногда я думаю, что вы владелец того старого замка, где жил и я - тогда я должен вам сказать: замок разрушен бурею.
- Я не знаю, о ком ты говоришь.
- Я не понимаю, откуда, но вы знаете мое имя: Хаггарт. Но я не хочу вас обманывать: хотя и жена моя Мариетт зовет меня так, но я сам выдумал это имя.
У меня есть другое, настоящее имя, о котором здесь никто не слыхал.
- Я знаю и другое твое имя, Хаггарт. Я знаю и третье твое имя, которого ты сам не знаешь. Но едва ли стоит об этом говорить.
Смотри лучше вот в эту черную глубину и расскажи мне о твоей жизни: правда ли, что она так радостна? Говорят, что ты всегда улыбаешься.
Говорят, что ты самый смелый и красивый рыбак на всем побережье. И говорят еще, что ты очень любишь жену свою Мариетт.
- О, господин! - восклицает Хаггарт сдержанно: - Моя жизнь так печальна, что в самой этой черной глубине ты не нашел бы образа, подобного ей.
О, господин! Так глубоки мои страдания, что в самой этой черной глубине ты не нашел бы места страшнее и глубже.
- О чем же печаль твоя и страдания твои, Хаггарт?
- О жизни, господин. Вот ваши благородные и печальные глаза смотрят туда же, куда и мои: в эту страшную темную даль.
Скажите же мне: что движется там? Что покоится и ждет, безмолвствует и кричит, и поет, и жалуется своими голосами?
О чем эти голоса, которые тревожат меня и наполняют душу мою призраками печали и ни о чем не говорят?
И откуда эта ночь? И откуда моя печаль? И вы ли это вздыхаете, господин, или в ваш голос вплетается вздох океана? - я плохо начинаю слышать, о, господин мой, мой милый господин!
Печальный отвечает голос:
- Это я вздыхаю, Хаггарт. Это твоей печали отвечает моя великая печаль.
Ты видишь ночью, как ночная птица, Хаггарт: так взгляни же на тонкие руки мои, одетые перстнями - не бледны ли они?
И на лицо мое взгляни - не бледно ли оно? Не бледно ли оно - не бледно ли оно?.
. О, Хаггарт, мой милый Хаггарт!
Безмолвно тоскуют. Плескается, ворочаясь, тяжелый океан, плюет и фыркает, сопит спокойно. Сегодня он спокоен и один - как всегда.

    - Передай Хаггарту... - говорит печальный голос.
- Хорошо. Я передам Хаггарту.

    - Передай Хаггарту, что я люблю его.

    Молчанье - и тихо звучит бессильный и жалобный упрек:
- Коли бы не был так строг ваш голос, господин, я подумал бы, что вы смеетесь надо мною.
Разве я не Хаггарт, что еще должен передавать что-то Хаггарту? Но нет: иной смысл я чувствую в ваших словах, и вы снова пугаете меня, господин.
А когда боится Хаггарт, то это действительно страх. Хорошо: я передам Хаггарту все, что вы изволили сказать.
- Поправь мне плащ: мне холодно плечу. Но мне все кажется, что огонек этот гаснет. Маяк святого Креста - ты так назвал его, я не ошибаюсь?
- Да, так зовут его здесь.

    - Ага! Так зовут его здесь.

    Молчание.

    - Мне надо уже идти? - спрашивает Хаггарт.
- Да, иди.

    - А вы останетесь здесь?

    - Я останусь здесь.

    Хаггарт отступает на несколько шагов.

    - Прощайте, господин.
- Прощай, Хаггарт.

    Снова скрежещут камешки под осторожной стопою: не оглядываясь, взбирается Хаггарт на крутизну.
О какой великой печали говорит эта ночь?

    Картина 5 - Твои руки в крови, Хаггарт. Кого ты убил, Хаггарт?
- Молчи, Хорре. Я убил того. Молчи и слушай - он сейчас начнет играть. Я уже стоял здесь и слушал, но вдруг так сжало сердце! - и я не мог уже оставаться один.
- Не мути мой разум, Нони, не искушай меня, я убегу отсюда.
Ночью, когда я уже сплю, ты налетаешь на меня, как демон, хватаешь за шиворот, волочешь сюда - я ничего не понимаю. Скажи, мальчик, нужно спрятать труп?
- Да, да!

    - Отчего же ты не бросил его в море?

    - Тише! О чем ты болтаешь? Мне нечего бросать в море.
- Но руки твои в крови...

    - Молчи, Хорре! Сейчас он начнет. Молчи и слушай, тебе я говорю: ты мне друг или нет, Хорре?
Тащит его ближе к темному окну церкви. Хорре бормочет:

    - Какая темнота. Если ты поднял меня с постели для этой проклятой музыки...
- Да, да, для этой проклятой музыки.

    - То ты напрасно нарушил мой честный сон. Я не хочу музыки, Нони!
- Так! Или мне было бегать по улице, стучать в окна и кричать: эй, кто там живой! Идите помогать Хаггарту, станьте с ним против пушек.
- Ты что-то путаешь, Нони! Выпей джину, мальчик. Какие пушки?

    - Тише, матрос.

    Оттаскивает его от окна.
- Ох, ты треплешь меня, как шквал.
- Тише! Он, кажется, посмотрел на нас в окно: что-то белое мелькнуло за стеклом. Ты можешь засмеяться, Хорре: если бы он вышел сейчас, я закричал бы, как женщина.
Тихо смеется.

    - Ты про Дана так говоришь? Я ничего не понимаю, Нони.
- Но разве это Дан? Конечно, это не Дан, это кто-то другой. Дай мне руку, матросик.
- Я думаю, что ты просто хлебнул лишнего, Нони, как тогда - помнишь, в башне? И рука у тебя дрожит. Но только тогда игра была другая...

    - Тсс!..
Хорре, понижая голос:

    - Но рука твоя, действительно, в крови... Ой, ты ломаешь мне пальцы!

    Хаггарт угрожающе:
- Если ты не замолчишь, собака, я сломаю тебе каждую кость! Я вытяну из тебя каждую жилу, если ты не замолчишь - собака!
Молчание. Тихо стонет, будто жалуется, далекий прибой - далеко ушло море от черной земли. И ночь безмолвна.
Пришла неведомо откуда и стала над землею; стала над землею и молчит; молчит и ждет чего-то.
И дикие туманы колыхнулись ей навстречу - дыхнуло море призраками, гонит на землю стадо безголовых покорных великанов. Туман идет.
- Почему он не зажигает огня? - хмуро, но уже покорно спрашивает Хорре.

    - Ему не нужно огня.

    - Может быть, в церкви никого уже и нет?


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс в стиле автора Мамин-Сибиряк Д

[Assistant]
А между тем выходит такая штука: сто пятьдесят дроворубов при двухстах лошадях останутся без дела, да около шестидесяти человек поденщиц-дровосушек.
Они, эти дровосушки, вышли на работу после воли первыми, и первыми же должны остаться без работы.
У меня это просто на совести. И так в каждой статье.
Чтобы не сделать такой переход слишком резким, необходимо расширить производство и ввести новые работы, как, например, добывание торфа.
Но когда еще и что будет, а придется начать с сокращения старых работ. Меня эта мысль просто убивает.
Положим, в Европе давно все машина делает, а мы еще должны переживать этот болезненный переход от ручного труда к машинному производству.
Другой пример: кричное производство...
Ведь это наша слава и гордость, кричное полосовое железо лучше прокатанного в машине, а между тем мы должны его закрыть, как невыгодную статью. Лучшие мастера останутся без дела...
-- Что будешь делать... -- вздыхал Груздев. -- Чем дальше, тем труднее жить становится, а как будут жить наши дети -- страшно подумать.
Кстати, вот что... Проект-то у тебя написан и бойко и основательно, все на своем месте, а только напрасно ты не показал мне его раньше.
-- А что?
-- Неладно маленько, Петр Елисеич... Ты уж меня извини, а я тебе пряменько скажу: неладно.
Видишь, какая штука выходит: старое-то дело ты все охаял... так? Все неладно выходит по-твоему, так?
-- Конечно... Можно сказать больше: одно безобразие у нас было. Но ведь я говорю о крепостном времени.
-- Так-то оно так, а кто твой проект читать будет? Лука Назарыч...
Крепостное право изничтожили, это ты правильно говоришь, а Лука Назарыч остался... Старухи так говорят: щука-то умерла, а зубы остались...
Смотри, как бы тебе благодарность из Мурмоса кожей наоборот не вышла. Один Овсянников чего стоит...
Они попрежнему гнут, чтобы вольного-то мужика в оглобли завести, а ты дровосушек да кричных мастеров здесь жалеешь. А главная причина. Лука Назарыч обидится.
-- А ведь ты верно говоришь, -- согласился обескураженный Петр Елисеич. -- Как это мне самому-то в голову не пришло? А впрочем, пусть их думают, что хотят...
Я сказал только то, что должен был сказать. Всю жизнь я молчал, Самойло Евтихыч, а тут прорвало... Ну, да теперь уж нечего толковать: дело сделано. И я не жалею.
В свою очередь Груздев приехал тоже потолковать о своих делах.
По раскольничьей привычке, он откладывал настоящий разговор вплоть до ночи и разговорился только после ужина, когда Нюрочка ушла спать, а они остались за столом с глазу на глаз.
-- Надумал я одну штуку, Петр Елисеич, -- нерешительно заговорил Груздев, поглядывая на хозяина сбоку. -- Надумал, да и страшно как-то...
-- Именно?
    -- Думаю переехать на житье в Мурмос.
    -- А как же Самосадка?
-- Вот я то же самое думаю и ничего придумать не могу. Конечно, в крепостное время можно было и сидя в Самосадке орудовать... А вот теперь почитай и дома не бываю, а все в разъездах.
Уж это какая же жизнь... А как подумаю, что придется уезжать из Самосадки, так даже оторопь возьмет. Не то что жаль насиженного места, а так... какой-то страх.
-- Ну, это уж вздор, Самойло Евтихыч, -- улыбнулся Мухин. -- Как-то даже странно слышать от взрослого человека такие детские вещи... Пристанских старух поменьше слушай.
-- Да ведь сам-то я разве не понимаю, Петр Елисеич? Тоже, слава богу, достаточно видали всяких людей и свою темноту видим... А как подумаю, точно сердце оборвется.
Ночью просыпаюсь и все думаю... Разве я первый переезжаю с одного места на другое, а вот поди же ты... Стыдно рассказывать-то!
-- Сделай так: дом на Самосадке не продавай... Все-таки, в случае чего, гнездо останется.
-- Это ты верно... -- рассеянно соглашался Груздев. -- Делами-то своими я уж очень раскидался: и кабаки, и лавки с красным товаром, и караван, и торговля хлебом.
Одних приказчиков да целовальников больше двадцати человек, а за каждым нужен глаз... Наше дело тоже аховое: не кормя, не поя, ворога не наживешь.
-- Мои совет -- переезжать. В Мурмосе будешь жить -- до всего близко... Тогда и кабаки можешь бросить. Не люблю я этого дела, Самойло Евтихыч.
-- А кто его любит? Самое поганое дело... Целовальники, и те все разбежались бы, если бы ихняя воля. А только дело верное, поэтому за него и держимся.
.. Ты думаешь, я много на караване заводском наживу? Иной год и из кармана уплывет, а кабаками и раскроюсь.
Ежели бог пошлет счастки в Мурмосе, тогда и кабаки побоку... Тоже выходит причина, чтобы не оставаться на Самосадке. Куда ни кинь, везде выходит, что уезжать.
Груздев сидел у стола, как-то по-старчески опустив голову. Его бородатое бойкое лицо было теперь грустно, точно он предчувствовал какую-то неминучую беду.
Впрочем, под влиянием лишней рюмки на него накатывался иногда такой "стих", и Петру Елисеичу показалось, что благоприятель именно выпил лишнее. Ему и самому было не легко.
-- Знаешь, что я тебе скажу, -- проговорил Петр Елисеич после длинной паузы, -- состарились мы с тобой, старина... Вот и пошли ахи да страхи. Жить не жили, а состарились.
-- Верно, родимый мой! -- точно обрадовался Груздев, что причина его недовольства, наконец, нашлась. -- Седой волос пробивается, а ровно все еще только собираешься жить.
Ночевал Груздев в сарайной вместе с своим обережным Матюшкой, который днем ходил в Кержацкий конец проведовать брательников.
-- Куда они Аграфену-то девали? -- спрашивал Груздев сонным голосом, уже лежа в постели. -- Ох-хо-хо... А девка-то какая была: ломтями режь да ешь.
-- А кто ее знает, куды она провалилась, -- неохотно отвечал Матюшка, почесывая затылок. -- Куды больше, как не в скиты... Улимонила ее эта Таисья, надо полагать.
Матюшка еще раз почесал в затылке и прибавил, глядя по-медвежьи в сторону:
-- И што я тебе окажу, Самойло Евтихыч... Мочеганка-то эта самая, вот которая при горницах у Петра Елисеича... Петр-то Елисеич хоша и старичок, а полюбопытствовал...
-- Молчи, дурак! Не наше дело.
    -- Будь они прокляты, эти самые девки: кто их и придумал... -- ворчал Матюшка, укладываясь спать в передней.
Матюшка думал крайне тяжело, точно камни ворочал, но зато раз попавшая ему в голову мысль так и оставалась в Матюшкином мозгу, как железный клин.
И теперь он лежал и все думал о мочеганке Катре, которая вышла сейчас на одну стать с сестрой Аграфеной. Дуры эти девки самые...
Груздев, по обыкновению, проснулся рано и вскочил, как встрепанный.
Умывшись и положив начал перед дорожным образком, он не уехал, как обыкновенно, не простившись ни с кем, а дождался, когда встанет Петр Елисеич.
Он заявился к нему уже в дорожной оленьей дохе и таком же треухе и проговорил:
-- Вот что, родимый мой...
Забыл тебе вечор-то оказать: на Мурмосе на тебя все сваливают, -- и что мочегане задумали переселяться, и что которые кержаки насчет земли начали поговаривать.
.. Так уж ты тово, родимый мой... береженого бог бережет. Им бы только свалить на кого-нибудь.
Петр Елисеич только сейчас понял, зачем оставался Груздев:
именно ему нужно было предупредить его, и он сделал это в самую последнюю минуту, как настоящий закоснелый самосадский кержак.
Когда Груздев уже садился в свою кошевую, к нему подбежала какая-то женщина и комом повалилась в ноги.
    -- Что тебе нужно, милая? -- спрашивал Груздев, сморщив брови.
-- Самойло Евтихыч, возьми ты себе парнишечка, -- голосила какая-то девка со слезами на глазах. -- Беднота одолела.
    -- Сколько ему лет?
    -- Одиннадцать в петровки будет.
-- Ладно, -- коротко ответил Груздев, сел в кошевую и крикнул: -- Трогай!
Голосившая девка была Наташка. Ее подучила, как все сделать, сердобольная Домнушка, бегавшая проведовать лежавшего в лазарете Тараска.
-- Ну, слава богу! -- говорила она Наташке. -- Сказал одно слово Самойло Евтихыч и будет твой Тараско счастлив на всю жизнь.
Пошли ему, господи, хоть он и кержак. Не любит он отказывать, когда его вот так поперек дороги попросят.
X
Разногласие ходоков и споры по этому поводу задержали переселение мочеган по крайней мере месяца на два. Дело быстро двинулось вперед благодаря совершенно случайному обстоятельству.
Главное заводское управление в Мурмосе давно косилось на поднятую ключевскими мочеганами смуту,
но открытых мер против этого движения пока не принимало никаких, ограничиваясь конфиденциальными справками и частными слухами.
Но вскоре после святок в Ключевской завод приехал горный исправник Иван Семеныч с секретным поручением остановить движение.
Предостережение Груздева оправдалось: в Мурмосе не доверяли Петру Елисеичу.
-- Что тут у вас делается, душа моя? -- спрашивал Иван Семеныч, как только вошел в кабинет к Петру Елисеичу. -- Бунт...
-- Пока ничего особенного, Иван Семеныч, а о бунте не слыхал. Просто туляки затеяли переселяться в Оренбургскую губернию, о чем я уже писал в свое время главному заводоуправлению.
По моему мнению, явление вполне естественное. Ведь они были пригнаны сюда насильно, как и хохлы.
-- Знаю, знаю, душа моя, а все-таки должны быть коноводы...
Впрочем, я должен тебя предупредить, ангел мои, что я знаю решительно все. Да-с... Вот мы этих смутьянов и пощупаем... хе-хе!
-- Если вы все знаете, так вам же лучше, -- сухо ответил Петр Елисеич.
В господский дом для увещания в тот же день были вызваны оба ходока и волостные старички.
С небольшими изменениями повторилась приблизительно та же сцена, как и тогда, когда ходоков приводили "судиться к приказчику".
Каждый повторял свое и каждый стоял на своем. Особенно в этом случае выдвинулся упрямый Тит Горбатый.
-- Значит, о переселении ты думал еще раньше, душа моя? -- допрашивал его Иван Семеныч.
-- А кто его знает, ваше высокоблагородие... Может, и раньше думали, -- напрасно старался припомнить Тит. -- Конешно, этово-тово, думали, а настоящий разговор пошел быдто с весны...
-- А со стороны никто не подбивал вас? Может быть, письма были... ну, странники там, старушонки разные?
-- Нет, не упомню, ваше высокоблагородие... Так, значит, этово-тово, промежду себя толковали.
-- Вот у тебя дом, старик, все хозяйство, и вдруг надо будет все разорить. Подумал ты об этом? Сам разоришься и других до сумы доведешь... От добра добра не ищут.
-- Это ты верно... Конешно, как не жаль добра: тоже горбом, этово-тово, добро-то наживали. А только нам не способно оставаться-то здесь... все купляй...
Там, в орде, сторона вольная, земли сколько хошь... Опять и то сказать, што пригнали нас сюда безо всего, да, слава богу, вот живы остались. Бог даст, и там управимся.
Это очевидное упрямство старика и какая-то тупость ответов навели Ивана Семеныча на мысль, что за ним стоит кто-нибудь другой, более ловкий.
В числе увещеваемых старичков больше других галдел Деян Поперешный, и проницательное око Ивана Семеныча остановилось на нем.
-- Да это совсем пустой мужик, -- объяснял Петр Елисеич, когда исправник высказал ему свои подозрения. -- Где шум, там и Деян... И кличка у него по шерсти: Поперешный.
Иван Семеныч бился со стариками целых два дня и ничего не мог добиться. Даже был приглашен к содействию о.
Сергей, увещания и советы которого тоже не повели ни к чему. Истощив весь запас своей административной энергии, Иван Семеныч махнул рукой на все.
-- А ну их к черту, этих мочеган!.. Мне бы только полтора года до пенсии дослужить, а там хоть трава не расти...
Этот эпизод разрешил все сомнения. Дело было яснее дня. Даже самые нерешительные присоединились теперь к общему течению.
Это был захватывающий момент, и какая-то стихийная сила толкала вперед людей самых неподвижных,
точно в половодье, когда выступившая из берегов вода выворачивает деревья с корнем и уносит тяжелые камни.
Не могли увлекаться этим общим движением только те, кто не мог уехать по бедности или слабости, как увечные, старики, бобылки. Волнение захватило даже фабрику.
Заговорили кержаки, поддаваясь общему настроению, и по корпусам шли не менее оживленные разговоры, чем в кабаке Рачителихи или у волости.
-- Дураки вы все! -- ругался Никитич, перебегая из корпуса в корпус, как угорелый. -- Верно говорю, родимые мои: дураки.
.. Ведь зря только языками мелете. Пусть мочеганы сами сперва поедят своего-то хлеба... Пусть!..
-- Ишь судорога! -- удивлялись рабочие, глядя, как Никитич убивается над чужими делами. -- С исправником снюхался да с приказчиком...
До сих пор ни на фабрике, ни в кабаке, нигде не поднималось разговоров о тех жестокостях, которые проделывались еще недавно на заводах, а теперь все это всплыло, как масло на воде.
Припомнились все неистовства старого Палача, суровые наказания самого Луки Назарыча и других управляющих,
а из-за этих воспоминании поднялась кровавая память деда нынешнего заводовладельца, старика Устюжанинова, который насмерть заколачивал людей у себя на глазах.
Нашлись старики, которые хорошо помнили и шпицрутены и устюжаниновские кнутья, которыми нещадно били всякую живую заводскую душу.
Мало ли по заводам у огненной работы бывало всякого зверства.
.. Ключевской завод под мягким управлением Мухина успел забыть многое, а о старых жестокостях напоминали только крепостные разбойники да дураки, как жертвы своего времени.
Даже неугомонный Никитич замолк, когда поднялись эти разговоры, и скрылся к себе под домну.
Мочегане, пожалуй, и не застали того, что пережил Кержацкий конец: им достались только крепостные цветочки.
Туляцкому и Хохлацкому концам было не до этих разговоров, потому что все жили в настоящем. Наезд исправника решил все дело: надо уезжать. Первый пример подал и здесь Деян Поперешный.
Пока другие говорили да сбирались потихоньку у себя дома, он взял да и продал свой покос на Сойге, самый лучший покос во всем Туляцком конце.
Покупателем явился Никитич. Сделка состоялась, конечно, в кабаке и "руки розняла" сама Рачителиха.
-- Мне што покос! -- кричал Деян. -- Не с собой везти... Владай, Никитич, твои счастки. Вот я каков человек есть...
Это послужило точно сигналом, и туляцкое добро полетело: продавали покосы, избы, скотину.
Из кержаков купили избы в Туляцком конце старик Основа и брательник-третьяк Гущин, а потом накинулись хохлы.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «adaptive chrome feature panels».

[Assistant]
:root{--bg:#eef2f6;--fg:#1f2937;--card:#ffffffcc;--acc:#2563eb;--muted:#64748b}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.5 ui-sans-serif,sans-serif;padding:1rem;max-width:72rem;margin-inline:auto}
header,main>section,figure,table,details,form{background:var(--card);border:1px solid #cbd5e1;border-radius:1rem;padding:1rem;box-shadow:0 1px 3px #0001}
header,nav,form{display:flex;gap:.75rem;flex-wrap:wrap;align-items:center}main{display:grid;gap:1rem;margin-top:1rem}h1,h2{margin:0 0 .5rem;font-weight:700;letter-spacing:-.02em}p,figcaption,summary,th,td,data{color:var(--fg)}figcaption,summary,th{color:var(--muted);font-size:.95em}table{width:100%;border-collapse:collapse}th,td{padding:.45rem .25rem;border-top:1px solid #e2e8f0;text-align:left}img{display:block;max-width:100%;border-radius:.75rem}
a,button{color:#fff;background:var(--acc);text-decoration:none;border:0;border-radius:999px;padding:.55rem .9rem;font-weight:600}nav a{background:#fff;color:var(--fg);border:1px solid #cbd5e1}input,textarea,button{font:inherit}input,textarea{width:100%;min-width:0;background:#fff;border:1px solid #cbd5e1;border-radius:.8rem;padding:.7rem .8rem;color:var(--fg)}data{font-weight:700;font-variant-numeric:tabular-nums;font-size:1.2em}


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User]
Код ниже сломан. Исправь ошибку и верни корректный код.

```
document.querySelectorAll('.tabs button').forEach(functin (tab) {
  tab.addEventListener('click', function () {
    document.querySelectorAll('.tabs button').forEach(function (t) { t.classList.remove('active'); });
    this.classList.add('active');
    document.querySelectorAll('.tab-panel').forEach(function (p) { p.style.display = 'none'; });
    document.getElementById(this.dataset.panel).style.display = 'block';
  });
});
```

[Assistant]
document.querySelectorAll('.tabs button').forEach(function (tab) {
  tab.addEventListener('click', function () {
    document.querySelectorAll('.tabs button').forEach(function (t) { t.classList.remove('active'); });
    this.classList.add('active');
    document.querySelectorAll('.tab-panel').forEach(function (p) { p.style.display = 'none'; });
    document.getElementById(this.dataset.panel).style.display = 'block';
  });
});


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «adaptive glass navigation background».


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс похожий на текст автора Грин А

[Assistant]
в дыму и лучах, торопливо пробегали от стола к столу люди с вдохновенными или озирающимися лицами.
Давенант увидел двух женщин. Они присели в гостиной и стали плакать, утешая друг друга.
Эти немолодые толстые женщины, пошептавшись, решительно вытерли глаза, напудрились и, поснимав с рук кольца, ушли, громко вздыхая.
Прибежал молодой человек с розовым лицом и растрепанным галстуком.
Он стал посредине гостиной, обшарил жилетные карманы, свистнул, повернулся на каблуках и исчез. Вошли трое рослых людей с массивными лицами.
Держа руки в карманах брюк, они долго ходили по гостиной, громко говоря, с хохотом и увлечением; эти люди вспоминали игру. Они выиграли и условились ехать в ресторан.
На Давенанта никто не обращал внимания. Он сидел, положив ногу на ногу и устремив взгляд на дверь в зал, чтобы заметить появление Гордона и узнать по его липу результат.
Наконец он устал сидеть, устал менять ногу и думать. Часы на камине били уже дважды; когда пробило восемь часов, Давенант решил идти искать важного игрока.
Несколько тревожась, но не настолько, чтоб быть уверенным в похищении своей незначительной суммы человеком,
играющим на десятки тысяч, Давенант обошел все группы зала, присмотрелся ко всем лицам, но Гордона там не было.
Юноша проник во второй зал и там увидел толстого человека, который ранее говорил с Гордоном.
Толстяк стоял поодаль от играющих, просматривая свой бумажник. Заметив Давенанта, он сделал движение, пытаясь удалиться, но Давенант уже улыбался ему.
- Ах да! - сказал толстяк. - Так как? Гордон обогатил вас?
    - Я его ищу, - сказал Давенант, - я был везде, у всех столов. Вы его видели?
- Обождите одну минуту, - заявил толстяк, - должно быть, он мечет банк. Я его сейчас приведу.
Он быстро ушел, а Давенант остался стоять и стоял, пока ему на ухо не крикнула догадка: "Это мошенники".
Увидев служащего, Давенант рассказал ему о Гордоне и попросил указать, где сидит смуглый молодой человек.
К ним подошел другой служащий.
- Так это, верно, Гутман-Стригун, - сказал он, разузнав от Тиррея внешность вора. - Опять та же история! Кто его пропустил? Был приказ не впускать ни Гутмана, ни Пол-Свиста.
Первый служащий развел руками.
    - Черт его знает, - сказал он. - Я только что сменил Вентура. Хотите пройти в дирекцию?
- А что? - спросил Давенант, понимая теперь происшествие, но обманывая себя. - Разве Гордон там?
- Вас обобрали, - сказал второй служащий, - но вы можете подать жалобу.
    - Нет, не стоит.
    - Пожалуй, что не стоит. Все равно деньги ваши пропали.
    - Да, я вижу теперь.
Давенант повернулся и вышел из клуба.
Не торопясь, он пришел домой, равнодушный уже к мнению о себе хозяйки, видевшей, открывая дверь, его старый костюм, изнуренное лицо и, конечно, уже заметившей опустошенный шкаф.
- Завтра я перееду, - сказал Тиррей старухе, когда вошел.
- Пожалуйста, - насмешливо ответила Губерман, - вам будет лучше, уверяю вас, эта комната для вас велика, да и дорога, пожалуй.
- Хорошо. А вы вернете мне деньги. Я прожил всего неделю.
- Кто мне платил, тому и верну. Но только еще вопрос, как быть с моим мужем. Карл болен от ваших родственников.
Он боится, что нас ограбят. Так вот, суд еще может признать, что вы обязаны потратиться на леченье, на докторов.
Давенант не ответил. Он прошел в комнату и лег, не зажигая огня, на кровать. Его мысли были подобны болезненным опухолям.
Некоторые представления заставляли его страдать так сильно, что он приподнимался, спрашивая тьму: "Что же это такое? Почему?"
Его холодный обед стоял на столе. Незадолго перед рассветом Давенант съел остывшее кушанье и лег снова.
Теперь начал набегать сон, но малейшее движение мысли отгоняло его. Давенант часто поднимался и пил воду; наконец он уснул и очнулся в одиннадцать утра.
Не зная, что с ним произойдет, он на всякий случай достал из ящика письменного стола серебряного оленя и спрятал его во внутренний карман пиджака,
затем оставил квартиру и разыскал аптеку, где был телефон-автомат.
Отсюда, намереваясь предупредить Футроза, Давенант вызвал его номер по книге абонентов.
За то время, что станция соединяла его с обитателями красно-желтой гостиной, Давенант немного отдохнул душой - опять он касался вырванного из его жизни прекрасного дома.
Услышав голос, отвечающий ему, Давенант весь потянулся к аппарату и начал улыбаться, но с ним говорила Урания Тальберг.
Она не дала ему ничего сказать. Узнав от него, кто с ней говорит, гувернантка сказала:
- Как дико с вашей стороны! Ради чего вы прислали этого человека? Он сказал, что он ваш отец и что вы прислали его. Кто он такой?
- Я никого не посылал, - ответил Давенант, побледнев от стыда. - Ради бога… Я хочу объяснить… Хочу сказать всем… Господин Футроз…
- Господин Футроз и девочки уехали в Лисе сегодня с восьмичасовым поездом. Они вернутся через три дня.
    - Уехали?
    - Да. На спектакли Клаверинга и Меран. До свидания.
Телефон молчал. Давенант вышел из аптеки. На ее двери висела афиша, теперь он видел ее.
Она была ему нужна, и он прочел ее с начала до конца, а затем отправился к Галерану. Это была его последняя попытка найти защиту.
Глава VII
Афиши о гастролях в Лиссе знаменитых актеров Леона Клаверинга и Леонкаллы Меран были расклеены по городу.
Тем более обеспечен был им успех у состоятельного населения, что театр Покета еще только заканчивался постройкой.
Объявленные три выступления гастролеров: "Кин", "Гугеноты" и "Сон в летнюю ночь" - следовали одно за другим 3-го, 4-го и 5-го августа.
Давенант должен был попасть в Лисе сегодня же к вееру или к вечеру следующего дня.
В первом случае он мог мчаться на автомобиле, которым не обладал, во втором - сесть в утренний поезд.
Лишь утром отходил поезд на Лисе, а на билет у него не было денег. Не видя другого выхода, он бросился к Галерану и узнал от жильцов, что Галерана все еще нет дома.
"С ним иногда это бывает, - объяснил Давенанту Симпсон.
- Бывало, что он и по семь дней отсутствовал, так что, если вам очень необходимо его разыскать, ступайте в ресторанчик Кишлота, на Пыльную улицу, туда Галеран заходит, там его знают".
Не дослушав, Давенант оставил Симпсона так поспешно, что тот не успел выпросить у него взаймы мелочи.
С горечью подумал Давенант о Кишлоте, идти к которому обобранным и отверженным не мог бы даже под угрозой смерти.
Между тем не увидеть в последний раз людей, сделавших для него так много, он тоже не мог.
Мысль встретить их у театра, представляя их изумление, которое скажет им все об его преданности и привязанности к ним,
- взволнует, быть может, и заставит крепко, в знак вечной, пламенной дружбы, сжать его руку - приняла болезненные размеры;
вне этого не существовало для него ничего, и, если бы его теперь заперли или связали, он неизбежно и опасно заболел бы.
Это был крик погибающего, последняя надежда спастись, за которой, если она не сбылась, наступает худшее смерти успокоение.
"Вот они вернутся, - соображал Давенант. - Когда гнусный отец мой явится к ним, все станет понятно. Но будет поздно уже.
Они поймут, ради чего я скрываюсь и ухожу навсегда, чтобы даже тени сомнения не было у них на мой счет. Каким был, таким и ушел".
С самого утра Давенант не был дома и ничего не ел; совсем не желая есть, он все-таки купил хлеб, чтобы не ослабеть, но есть не мог;
завернув хлеб в газету, он вышел на шоссе, по которому должен был пройти сто семьдесят миль.
Его не удивляло ни расстояние, ни очевидная невозможность одолеть к сроку такой огромный конец.
Он знал, что должен быть у театра в Лиссе не позже восьми часов вечера 5 августа. Как ухитряются ездить в вагоне без билета, он не имел о том ни малейшего представления.
Во всяком случае для него было это непосильной задачей. Он прошел милю-другую, все еще держа хлеб под мышкой нетронутым.
Иногда, завидя нагоняющий его автомобиль, Давенант останавливался и поднимал руку.
Вглядевшись, шофер сплевывал или презрительно кривил лицо, проезжие оглядывались на бледного путника с недоумением, иногда насмешливо махая рукой,
думали, что он пьян, и действительно, никак нельзя было уразуметь по его виду, что хочет сказать этот странный юноша с широко раскрытыми глазами.
В течение часа мелькнуло в его сознании восемь автомобилей. Потерпев неудачу с одним, он молча поднимал руку навстречу другому, третьему и так далее, иногда говоря: "Стойте.
Прошу вас, посадите меня". На слове "прошу" машина пылила уже так далеко впереди, что она как бы и не проезжала мимо него.
Солнце закатывалось, и некоторое время дорога была пуста.
Услышав очередной шум позади себя, говорящий о спасительной быстроте, мало сознавая, что делает,
и рискуя быть изуродованным или даже убитым, Давенант встал на середине дороги, лицом к машине, и поднял руку.
Он не дрогнул, не сдвинулся на дюйм, когда автомобиль остановился против его груди.
Он не слышал низменной брани оторопевшего шофера и подошел к дверце экипажа, смотря прямо в лицо трех подвыпивших мужчин, которые разинули рты.
Их вопросы и крики Давенант слышал, но не понимал.
- Одного прошу, - сказал он толстому человеку в парусиновом пальто и кожаной фуражке. - Ради вашей матери, невесты, жены или детей ваших, возьмите меня с собой в Лисе.
Если вы этого не сделаете, я умру. Я должен быть завтра к восьми часам там, куда вы едете, в Лиссе. Без этого я не могу жить.
Он говорил тихо, задыхаясь, и так ясно выразил свое состояние, что пассажиры автомобиля в нерешительности переглянулись.
- С парнем что-то случилось, - сказал худой человек с помятым лицом. - Его всего дергает. Эй, юноша, зачем тебе в Лисе?
- Почему ты знаешь, куда мы едем? - спросил третий, черноусый и краснощекий хозяин автомобиля.
    - Разве вы едете не в Лисе?
- Да, мы едем в Лисе, - закричал толстяк, - но ведь по топоту наших копыт этого не узнать. Эванс, посадим его?! Что это у тебя под мышкой? Не бомба?
- Это хлеб.
    - А почему ты не сел в поезд? - спросил черноусый человек.
Давенант молчал.
    - Я не мог достать денег, - объяснил он, поняв наконец смысл вопроса.
- Пусть сядет с Вальтером, - решил хозяин экипажа, вспомнив, на счастье Давенанта, собственные свои скитания раннего возраста. - Садись к шоферу, парень.
Давенант так обрадовался, что схватил черноусого человека за локоть и сжал его, смеясь от восхищения.
Сев с Вальтером, он продолжал смеяться. Шофер резким движением пустил замершую машину скользить среди вечерних холмов и сказал Давенанту:
- Тебе смешно?! Весело, что ли? У, козел! Встал, как козел. Жалею, что не сшиб тебя за такую наглость. На, выпей, козлище!
Он протянул ему бутылку, подсунутую сзади хозяином.
Давенант, все еще дрожа от усталости в порыве отчаяния, сменившегося благодетельным ощущением быстроты хода дорогой новой машины, выпил несколько глотков.
Ему передали кусок курицы, сыра и апельсин.
Он все это съел, потом, услышав, что сзади что-то кричат, обернулся.
Худощавый человек крикнул: "Зачем так торопишься в Лисе?" - и, не расслышав его бессвязного ответа: "Я не могу, я не сумею вам объяснить.
-поверьте…", - снисходительно махнул рукой, занявшись бутылкой, которая переходила из рук в руки.
Шофер больше не разговаривал с Давенантом, чему Давенант был рад,
так как хотел без помехи отдаться горькому удовольствию пробега к последнему моменту своего недолгого хорошего прошлого.
Солнце скрылось, но в сумерках были еще видны камни шоссе и склоны холмов с раскачиваемой ветром травой.
По этому шоссе он теперь шел мысленно и блаженно созерцал этапы воображаемых им своих шагов, струящиеся назад со скоростью водопада.
Сидя на колеблющемся автомобиле, он много раз опередил самого себя, идущего где-то там, стороной, так тихо по сравнению с быстротой езды, что мог бы считаться неподвижным.
Но скоро устал он и думать и сравнивать, лишь вспоминая, что завтра будет в Лиссе, упоенно сосредоточивался на этой уверенности.
Люди, взявшие его с собой, были мукомолы Покета, ехавшие на торги по доставке муки для войск.
Сжалившись над Давенантом, они накормили его и вскоре успокоились относительно его присутствия, вернувшись к составлению коммерческого заговора против других подрядчиков.
Отличное цементированное шоссе между Покетом и Лиссом давало возможность ехать со скоростью сорока миль в час.
В исходе одиннадцатого, промчавшись через Вильтон, Крене, Блек, Лавераз, Рульпост и Даккар, автомобиль остановился в Зеарне, рудничном городке из трех улиц и десяти кабаков.
- Это Лисе? - сказал Давенант, завидев огни и обращаясь к Вальтеру.
- Лисе? Сам ты Лисе, - отвечал Вальтер, утомленно подкатывая машину к ярко освещенной одноэтажной гостинице. - Отсюда еще пятьдесят миль.
Почти четыре часа сидел Давенант с поднятым воротником пиджака, удерживая шляпу на голове озябшей рукой. Он продрог, занемел телом, но остановка не обрадовала, а встревожила его.
Он стал бояться, что автомобиль задержится. Мукомолов звали: хозяина автомобиля - Эванс, толстого Лэйк и худого - Берганц.
Они потащили Давенанта с собой в гостиницу, где было много народа и так дымно в ярком свете, что слои дыма изображали литеры S.
Отчасти радуясь теплу, Давенант прошел в помещение, держась позади Берганца, у которого спросил:
- Может быть, вы не поедете дальше?
    - Что? - крикнул Берганц и, остановив Эванса, указал ему длинный стол около кухонной двери. - Куда же еще? - сказал он. - Там все и сядем.
Давенант не решился переспросить, но Берганц, вспомнив его вопрос, сказал:
- Надо же отдохнуть, чудак. Мы хотим ужинать. Тебе очень не терпится? О! - вскрикнул он, уставившись на подошедшего к группе приезжих огромного человека с багровым лицом.
Его голова была вставлена в воротник из жира и полотна. - Я как будто чувствовал. Сам Тромп.
Кровавые глаза Тромпа блестели от удовольствия.
- А я выехал вас встретить, - сказал он, пожимая руки. - Вам, Эванс, по носу и Лэйку тоже: торги не состоятся.
    - Что за чушь?!
- Идемте, все узнаете. Теперь… Как зовут этого зимородка? Он с вами? Кто такой?
- Так… попросился, - неохотно сообщил Лэйк, торопясь обсуждать торги. - Что-то трагическое. Ну, скорей сядем. Да, за тот стол.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «cosmic ritual».

[Assistant]
:root{--bg:#0b1020;--fg:#e7e6f2;--card:#171d33cc;--acc:#d7b66a;--muted:#a6a5bb}
body{margin:0;background:var(--bg);color:var(--fg);font:15px/1.6 ui-sans-serif,sans-serif;padding:1rem;max-width:72rem;margin-inline:auto}
header,main section,figure,table,details,form{background:var(--card);border:1px solid #ffffff1a;border-radius:1rem;padding:1rem;margin:0 0 1rem}
h1,h2{font-family:ui-serif,serif;line-height:1.15;letter-spacing:.02em;margin:0 0 .75rem}h1{font-size:clamp(2rem,5vw,3rem)}h2{font-size:1.15rem}p,figcaption,td,th,summary,data{color:var(--muted)}data{color:var(--acc);font-weight:700;font-size:1.25em}
nav,a,button{display:flex;gap:.5rem;flex-wrap:wrap}a,button{color:var(--fg);text-decoration:none;border:1px solid #ffffff22;border-radius:999px;padding:.55rem .9rem;background:#ffffff0a}button{background:var(--acc);color:#1a1422;font-weight:700}
input,textarea,button{width:100%;box-sizing:border-box;margin:.45rem 0;padding:.7rem .85rem;border-radius:.8rem;border:1px solid #ffffff22;background:#0f1528;color:var(--fg)}a:hover,button:hover,input:focus,textarea:focus{outline:none;border-color:var(--acc)}


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Любишь музыку?

[Assistant] Игры люблю, особенно словесные.


[System]
Ты знаменитый писатель книг  Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Напиши текс похожий на текст автора Платонов С

[Assistant]
После Витовта (1430) в XV и XVI вв., несмотря на Городельский акт, Литва строго оберегала свою независимость и автономию в политическом отношении.
Полякам не удавалось добиться признания реальной унии от литовско-русского общества;
в Литве на поляков смотрели как на иностранцев, старались иметь отдельного от них князя и неохотно допускали поляков в Литву.
Католичество распространялось далеко не с той быстротой, как желали бы поляки.
За русские земли -- Волынь и Подолию -- Литва держалась крепко и не хотела уступать их Польше.
Словом, государственная уния не удавалась полякам, несмотря на то что в 1501 г. литовский князь и польский король Александр сделали решительную попытку настоять на унии.
Лучше удавалось полякам культурное влияние на литовское общество.
С городельского сейма в Литве привились некоторые черты польского общественного порядка. До 1413 г. устройство Литвы близко подходило к русскому:
под великим князем правили удельные, вокруг них группировалась дружина, города имели вечевое устройство, крестьянство свободно передвигалось. С введением польских порядков, с 1413 г.
, в Литве начинает образовываться шляхта на манер польской, и среди нее распространяются католичество и польские нравы;
города получают "Магдебургское право польских городов", крестьянство близится к крепостной зависимости.
В Литве являются сеймы и сеймики (местные сеймы), как были они в Польше, появляются и пожизненные должности по польскому образцу:
гетман (Hauptmann) -- начальник войска и судья военных людей, которому были подчинены малые, или польные, гетманы;
канцлер -- хранитель государственной печати, государственный секретарь; подскарбий земский -- министр финансов и надворный -- княжеский казначей.
Областями управляли воеводы, во власти которых находились все местные управители: старосты, кастеляны, державцы.
Представителями шляхты и ее сеймов были маршалки: земский (представитель шляхты всего княжества), поветовый (областной) и дворной (представитель придворных княжеских дворян).
Представителями городского самоуправления были войт и бурмистры: первый назначался королем из дворян, вторые избирались гражданами (мещанами) из их среды.
Необходимо заметить, что рядом с городами свободными, княжескими было много городов, принадлежавших на частном праве литовской аристократии.
Таким образом, с развитием польского строя в Литве дворянство получило преобладающее значение;
оно постепенно закрепило за собой крестьянство и часть мещанства, над другой же его частью являлось управителем.
До второй половины XVI в. изложенное нами общественное устройство только формировалось, мало-помалу вытесняя старые русские формы быта.
Более всего польскому влиянию поддавалось литовское дворянство, стремившееся занять в Литве то же положение, какое польская шляхта занимала в Польше.
Но для получения польских прав дворянам нужно было стать католиками, а принятие латинства вело за собой полное ополячение.
Отступление от веры возбуждало протест со стороны тех, кто оставался верен православию;
стремление завладеть крестьянским трудом открывало бездну между католиком-дворянином и православным крестьянством;
желание получить политические права в стране возбуждало против литовской шляхты литовскую аристократию, потомков удельных князей литовско-русских.
Так польское влияние вносило в жизнь Литовско-Русского государства ряд острых антагонизмов,
и могучая партия, верх и низ литовского общества, сильно противилась великому сближению с Польшей.
С первой половины XVI в. Московское государство резко поставило Литве вопрос о возвращении Москве старинных русских "отчин" -- западных русских земель.
Много сочувствия возбудила Москва в Литве, много западнорусских владетелей охотно переходило под власть Москвы (князья Чернигово-Северские,
Новосильские, Белевские, Одоевские, Воротынские, Глинские и т.
д.).
Москва счастливо добывала себе земли войнами и простым принятием подданства со стороны литовской знати, уходившей от католичества и Польши.
Существование Литвы подвергалось опасности; литовцы, тянувшие к Польше, крепче стали держаться польского союза.
Но до унии с Польшей было еще далеко, если бы не наступили в Москве времена Грозного и не началось обратное движение княжат из Москвы в Литву.
В Москве в XVI в.
развивался порядок демократический и строго монархический, и литовская знать оказалась в таком положении,
что должна была выбирать или потерю политического влияния с присоединением к Москве, или потерю религиозно-нравственной самостоятельности с присоединением к Польше.
Середины не было, потому что и Польша, и Русь наступительно шли на Литву. В середине XVI в.
, в 60-х годах, московские войска взяли Полоцк и хозяйничали в Литве, а последний Ягеллон Сигизмунд II Август настаивал на унии с Польшей.
На протест Литвы Польша отвечала угрозой оставить Литву на жертву Грозному царю. Сейм 1569г.
в Люблине полгода рассуждал об унии. Литовские послы уехали даже с сейма, но важнейшие западнорусские вельможи (князь Острожский и др.
) стали за унию, и она состоялась. Власти Ивана Грозного была предпочтена потеря национальной самостоятельности.
Условия реальной унии 1569 г. были таковы: Литва и Польша сливались в одно нераздельное государство, имели одного монарха, общий сейм, общий сенат (по-литовски:
рада), но особые законы, особых правительственных лиц и отдельные войска. Часть западнорусских земель (Волынь, Украйна, Подляхия) присоединялась от Литвы к Малой Польше.
Поляки не считались иностранцами в Литве и имели право занимать там должности, приобретать земли.
При таких условиях польские формы быта быстро переходили в Литву, литовская шляхта, не имевшая еще большого политического влияния,
под давлением сильной литовской аристократии быстро достигала его на общих сеймах с поляками;
крестьяне были формально закрепощены, города резче замыкались в узкие мещанские корпорации и наводнялись иноземцами, особенно евреями.
Зато Польша помогла Литве против Москвы и воспрепятствовала присоединению западных русских областей к восточной Руси.
Трудно передать отчаяние части западнорусского общества, которая не сочувствовала Польше и понимала всю опасность польского гнета;
говорят, что представители Литвы на коленях со слезами просили Сигизмунда Августа не губить Литвы присоединением к Польше.
Однако это соединение совершилось волей короля и согласием вельмож и имело два роковых последствия для Литвы и Литовско-Польской Руси:
во-первых, острую религиозную борьбу, во-вторых, острую общественную борьбу.
Первая породила религиозную унию, вторая -- ряд крестьянско-казацких восстаний. Обратимся к рассмотрению этих последствий.
1.
Хотя актом Люблинской унии предоставлена была свобода веры, но польско-литовские государи не сочувствовали этой свободе;
пока западная Русь была православной, она не могла прочно слиться с Польшей.
Для слияния народностей необходимо было единство религии, и потому польское правительство желало искоренения православия.
Но в его владениях развился протестантизм, зашедший из Германии и особенно радушно принятый в Литве. Для борьбы с ним в Польшу и Литву явились в 1565 г.
иезуиты и с помощью правительства скоро задушили протестантство, не успевшее еще пустить прочных корней.
Когда иезуиты сладили с протестантами, они обратили свои силы на "схизматиков" -- православных.
Трудно решить, они ли натолкнули Стефана Батория на мысль извести греческую схизму или Стефан Баторий указал эту цель из политических видов.
Интересы Польши в этом вопросе совпадали с желанием папской курии.
Стефан Баторий был одновременно и дальновидным польским политиком, и верным союзником папы, желая распространения католичества на Руси.
Дело в том, что у папства в эту эпоху была вековая идея, которую папы желали ввести в общее сознание Европы, -- идея крестового похода для изгнания турок из Европы.
Эта идея владела и недюжинным умом Стефана Батория.
План борьбы с турками одинаково прилежно разрабатывался и в Риме, и в Польше.
И там, и тут полагали, что для успеха дела необходимо привлечь к нему в качестве орудия Москву, а чтобы удобнее пользоваться этим орудием, нужно было его подчинить папе.
Иван Грозный высказался сочувственно о борьбе с турками, но не хотел и слышать об унии с католиками, а это делало союз его для Римской церкви ненадежным.
Москве нужно было навязать католика-государя - так думали Стефан Баторий и Поссевин, считая это лучшим средством окатоличить Москву и заручиться ее помощью.
Православие же в западной Руси можно, как предполагали, легко истребить и прямо.
Так широкая политическая утопия сплеталась с реальными интересами Польши и католичества в западной Руси и вызвала в ней оживленную пропаганду католичества.
Иезуиты принялись за истребление православной схизмы, сперва выступив с печатным словом:
появилась книга "О единстве Церкви Божьей" Петра Скарги, который проводил мысль о необходимости церковной унии с католическими догматами и православной обрядностью.
Потом настала очередь и практической пропаганды.
Народное образование переходило в руки иезуитов, и православное юношество воспитывалось в католических взглядах.
Создавалась масса неприятностей православным во всех сферах их жизни и деятельности, от запрещения крестных ходов до простых уличных побоев.
Много лиц из высшего дворянского класса прямо совращалось в католичество, и это совращение шло так успешно, что скоро в православии осталось меньшинство западнорусского дворянства.
Православные люди почувствовали опасность и поняли необходимость энергического отпора.
На правительство они не могли надеяться: и в Стефане Батории, и в его преемнике Сигизмунде 111 они видели гонителей своей веры.
Православная иерархия в западной Руси не стояла на высоте своего положения по распущенности нравов, чисто светским стремлениям и разладу в своей среде;
к тому же она не имела политического значения в стране.
Общество, таким образом, было представлено собственным силам. Сперва его поддерживала западнорусская аристократия:
кн. Константин Острожский, например, заводил школы и типографии для печатания православных книг и всячески заботился о поддержании православия.
Но аристократия вследствие пропаганды иезуитов мало-помалу переходила в католицизм, благодаря чему получила большие политические права.
С изменой аристократии борьба всей тяжестью легла на мелкий западнорусский люд.
Он и вынес ее на своих плечах, пользуясь для борьбы теми средствами, какие давала ему церковная организация. Городское население западной Руси имело свои братства -- рачителей V.
покровителей церкви. Они создались в условиях городского самоуправления (на "Магдебургском праве") и получили большое развитие в некоторых городах (Львов, Киев и др.
).
Заботясь о благосостоянии церквей, братства приняли на себя и заботу о целости и чистоте православия и привлекли к этому делу не только горожан,
но и дворян, уцелевших от принятия латинства.
В борьбе своей с католиками, стараясь о сохранении своей веры и развитии просвещения, об исправлении нравов, братства не могли не заметить недостатков своих иерархов.
Виднейшие западнорусские братства в видах исправления иерархии получили от восточных патриархов право контроля и суда над своими архиереями (в конце XVI в.
). Обороняясь от латинства, они преследовали свою иерархию и этим невольно создавали антагонизм в среде православных.
Преследование со стороны паствы сделало положение православных пастырей невозможным: их теснили и свои люди, и католики, и правительство.
Не желая переделывать свою жизнь на более строгий лад, но желая приобрести лучшее положение в государстве,
некоторые православные епископы задумали добиться этого путем унии с католичеством.
Мысль об унии созрела в голове Луцкого епископа Кирилла Терлецкого,
понравилась многим епископам и встретила поддержку у Брестского епископа Ипатия Поцея и Киевского митрополита Михаила Рагозы.
Готовность к унии была заявлена королю Сигизмунду под строгой тайной, а затем Терлецкий и Поцей поехали в 1595 г.
в Рим и от имени всех западнорусских епископов заявили папе готовность подчиниться его авторитету.
Когда западная Русь узнала о деле своих епископов, она не пристала к нему и готова была оружием противиться введению унии.
На Варшавском сейме русские вельможи потребовали свержения епископов за самовольную унию.
В западнорусской церкви произошел, таким образом, открытый раскол, который думали потушить церковным собором в Бресте осенью 1596 г.
; здесь этот раскол был только оформлен: православные лишили епископов-униатов их сана, униаты же наложили проклятие на духовенство, верное православию. Уния так и не состоялась.
Но папство имело право считать и считало унию состоявшейся, потому что имело в своих руках грамоту на унию от лица всей западнорусской иерархии.
На эту точку зрения стало и польское правительство: оно рассматривало теперь православных как еретиков, ослушников своей иерархии, а также и польского правительства.
Полноправная литовско-русская религия обратилась в "презренную хлопскую схизму" (ибо исповедовалась по преимуществу низшими классами) и подлежала преследованию,
которое тотчас же и началось.
Православные не имели священников, богослужение совершалось в полях, ибо в городах было запрещено, детей возили крестить за 100 верст,
в иных местах церкви отдавались на откуп евреям, которые облагали богослужение в них и требы произвольными поборами.
Униат епископ Полоцкий Иосафат Кунцевич выбрасывал из могил православных на съедение собакам.
Но и при таких условиях православные держались и отстояли за собой Киево-Печерскую лавру и митрополичью кафедру в Киеве, духовную академию (трудами Петра Могилы);
добиваясь некоторых постановлений, благоприятных для православия, на сеймах, заводили школы и благотворительные учреждения.
Все это были легальные способы борьбы с польско-католическим гнетом. Но были и нелегальные -- восстания, в которых главная роль принадлежала казачеству.
II. Казачество на окраинах Литовско-Польского государства формировалось довольно давно.


[System] Ты — LUMA, дружелюбный и полезный русскоязычный ассистент. Отвечай по-русски, коротко и по делу, в разговорном стиле.

[User] Я переживаю.

[Assistant] Всё будет хорошо. Дыши глубже.


[System] Ты — LUMA, русскоязычный ассистент и программист. Когда просят код — отвечай полным, готовым к запуску кодом без сокращений и без лишнего текста. Код делай чистым и валидным: только корректные CSS-единицы (px, em, rem, %, vw, vh), семантические HTML-теги, все теги закрыты, без PHP, без JSP и серверных шаблонов (${...}), без невалидных конструкций и обрывков чужого кода.

[User] Напиши CSS для страницы в стиле «white blue».


[System]
Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.
Это позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком

[User] Придумай отрывок из книги Живой труп автора Толстой Л

[Assistant]
Не разговаривайте. Это степь, это десятый век, это не свобода, а доля. Теперь "Не вечерняя".
    Цыган.

    Нельзя, Федор Васильевич. Теперь пусть Маша одна споет.
    Федя.
Ну, ладно. А потом "Не вечерняя". (Опять ложится.)
    Офицер.

    "Час роковой". Согласны?
Афремов.

    Пускай.
    Офицер (к музыканту).

    Что ж, записали?
    Музыкант.
Невозможно. Всякий раз по-новому. И какая-то скала иная. Вот тут. (Подзывает. К цыган[ке], к[оторая} смотрит.) Это как? (Напевает.)
    Цыга[н к а].

    Да так и есть. Так чудесно.
Федя (поднимаясь).

    Не запишет. А запишет, да в оперу всунет, -- всё изгадит. Ну, Маша, валяй, хоть "Час". Бери гитару. (Встает, садится перед ней и смотрит ей в глаза.)
Маша поет.

    Федя.
И это хорошо. Ай да Маша. Ну, теперь "Не вечерняя".
    Афремов.

    Нет, постой. Прежде мою, похоронную.
    Офицер.

    Отчего похоронную?
    Афремов.
А это оттого, что когда я умру... понимаешь, умру, в гробу буду лежать, придут цыгане... понимаешь? Так жене завещаю.
И запоют: "Шэл мэ верста", -- так я из гроба вскочу -- понимаешь? (Музыканту.) Вот что запиши. Ну, катай.
Цыгане поют.

    Афремов.

    А, каково. Ну -- "Размолодчики мои".
    Поют.
Афремов делает выходку. Цыгане улыбаются и, продолжая петь, хлопают. [Афремов] садится. Песня кончается.
Цыган.

    Ай да Михаил Андреевич, настоящий цыган.
    Федя.

    Ну, теперь -- "Не вечернюю".
ЯВЛЕНИЕ II

    Те же, входит цыган

    Цыган (к Феде).

    Вас барин спрашивает.
Федя.

    Какой барин?
    Цыган.

    Не знаю. Одет хорошо. Соболья шуба.
    Федя.
Барарай? Ну что же, зови.

    ЯВЛЕНИЕ III

    Те же без цыгана.

    А ф р е м о в.
Кто ж это к тебе сюда?
    Федя.

    А чорт его знает. Кому до меня дело? (Встает шатаясь.)
    Маша уходит и что [-то] говорит по-цыгански с своими.

    ЯВЛЕНИЕ IV
Те же, без Маши. Входит Каренин. Оглядывается.

    Федя.
А, Виктор. Вот кого не ждал. Раздевайся. Каким ветром тебя сюда занесло? Ну, садись. Слушай, Ви[ктор], "Не вечерняя".
    Цыгане поют.
Федя.

    Вот это она. Вот это она. Удивительно, и где же делается то всё, что тут высказано? Ах, хорошо. И зачем может человек доходит до этого восторга, а нельзя продолжать его?
Музыкант (записывает).

    Да, очень оригинально.
    Федя.

    Не оригинально, а это настоящее...
Афремов.

    Ну, чавалы, вы отдохните. (Берет гитару и подсаживается к Кате.)
Музыкант.

    В сущности, оно просто, но только ритм.
    Каренин.

    Je voudrais vous parler sans temoins. (1)
Федя.

    О чем?
    (1) [Я хотел бы говорить с тобой без свидетелей.]
Каренин.

    Je viens de chez vous. Votre femme m'a charge de cette letter et puis... (1)
Федя (берет письмо, читает, хмурится, потом ласково улыбается).

    Послушай, Каренин, ты ведь знаешь, что в этом письме?
Каренин.

    Знаю. И хочу сказать...
    Федя.
Постой, постой. Ты, пожалуйста, не думай, что я пьян и мои слова невменяемы, то есть я невменяем. Я пьян, но в этом деле вижу всё ясно. Ну, что же тебе поручено сказать?
Каренин.

    Мне поручено найти тебя и сказать тебе, что она... ждет тебя. Просит тебя всё забыть и вернуться.
    Федя (слушает молча, глядя ему в лицо).
Я все-таки не понимаю, почему ты?
    Каренин.

    Лизавета Андреевна прислала за мной и просила меня...
    Федя.

    Так...
Каренин.

    Но я не столько от имени твоей жены, сколько сам от себя прошу тебя: поедем домой.
    Федя.
Ты лучше меня. Какой вздор! Лучше меня не трудно быть. Я негодяй, а ты хороший, хороший человек.
И от этого самого я не изменю своего решения. И не от этого. А просто, не могу и не хочу. Ну как я поеду?
Каренин.

    Поедем теперь ко мне. Я скажу, что ты вернешься, и завтра...
(2) [Я сейчас от вас. Твоя жена поручила мне это письмо и потом...]

    Федя.
А завтра что? Всё буду я -- я, а она -- она. Нет. (Подходит к столу и пьет.) Зуб лучше сразу выдернуть.
Я ведь говорил, что если я опять не сдержу слова, то чтобы она бросила меня. Я не сдержал, и кончено.
Каренин.

    Для тебя, но не для нее.
    Федя.
Удивительно, что ты заботишься о том, чтобы наш брак был не нарушен.
    Каренин хочет что-то сказать. Входит Маша.
ЯВЛЕНИЕ V

    Те же и Маша. Потом цыгане.

    Федя (перебивает его).
Ты послушай, ты послушай. Маша, спой.
    Цыгане сходятся.

    Маша (шепотом).

    Повеличать бы.
    Федя (смеется).

    Величать: Виктор сударь Михайлович...
[Цыгане поют.]

    Каренин (сконфуженно слушает, потом спрашивает).

    Сколько дать?
Федя.

    Ну, дай двадцать пять.
    Каренин дает.

    ЯВЛЕНИЕ VI

    Те же без Каренина.
Федя.

    Чудесно! Теперь "Лен". (Оглядывается.) Удрал Каренин. Ну, чорт с ним.
    Цыгане разбредаются.

    Федя (махает рукой, подходит к Маше, садится на диван рядом с ней).
Ах, Маша, Маша, как ты мне разворачиваешь нутро всё.
    Маша.

    Ну, а что я вас просила...
    Федя.

    Что? денег? (Вынимает из кармана штанов.) Ну, что же, возьми.
Маша смеется, берет деньги и прячет в пазуху.

    Федя (цыганам).
Вот и разберись тут. Мне открывает небо, а сама на душки просит. Ведь ты ни черта не понимаешь того, что ты сама делаешь.
    Маша.
Как не понимать. Я понимаю, что кого люблю, для того и стараюсь и пою лучше.
    Федя.
А меня любишь?
    Маша.

    Видно, что люблю.
    Федя.

    Удивительно. (Целует ее.)
Цыгане, цыганки уходят. Остаются парочки: [Федя с Машей], Афремов с Катей, офицер с Гашей. Музыкант пишет, цыган перебирает вальс на гитаре.
Федя.

    Ведь я женат, а тебе хор не велит. Хорошо тебе?
Маша.

    Разумеется, хорошо, когда хорошие гости. И нам весело.
    Федя.

    Ты знаешь, кто это?
    Маша.

    Слышала фамилию.
    Федя.
Это превосходный человек. Он приезжал звать меня домой, к жене. Она меня, дурака, любит, а я вот что делаю Маша. Что же, это нехорошо. Надо к ней ехать. Надо ее пожалеть.
Федя.

    Ты думаешь, надо? А я думаю, не надо.
Маша.

    Известно, коли не любишь, так и не надо. Только любовь дорога.
    Федя.

    А ты почем знаешь?
    Маша.

    Должно, знаю,
    Федя.
Ну, поцелуй меня. Чавалы! Еще "Лен", и тогда шабаш.
    Начинают петь.

    Федя.

    Ах, хорошо. Кабы только не просыпаться. Так и помереть.

    ДЕЙСТВИЕ II

    КАРТИНА 1-я
После первого [действия] прошло две недели. У Лизы. Каренин и Анна Павловна сидят в столовой. Саша выходит из двери.
ЯВЛЕНИЕ I

    Каренин.

    Ну что?
    Саша.

    Доктор сказал, что. теперь опасности уж нет. И только не простудить.
Анна Павловна.

    Ну, слава богу. А то Лида совсем извелась.
    Саша.

    Он говорит, что это был или ложный круп, или в слабой форме... Это что? (указывая на, корзинку).
Анна Павловна.

    Да это Виктор привез виноград.
    Каренин.

    Не хотите ли?
    Саша.
Да, она любит. Она очень нервна стала.
    Каренин.

    Две ночи не спать, не есть.
Саша (улыбаясь).

    Да вы тоже...
    Каренин.

    Я другое дело.

    ЯВЛЕНИЕ II

    Те же. Выходят доктор и Лиз а.

    Доктор (внушительно).
Так так-с. Через каждые полчаса меняйте, если он не спит. Если спит, не тревожьте. Мазать гортань не нужно. Температуру в комнате держите так же...
Лиза.

    А если опять будет задыхаться?
Доктор.

    Не должно быть. Если будет -- пульверизация. И, кроме того, порошок, утром один, и вечером другой. Я сейчас пропишу.
Анна Павловна.

    Не хотите ли, доктор, чаю?
    Доктор.
Нет, благодарю, больные ждут. (Садится к столу.)
    Саша приносит бумагу, чернила.

    Лиза.
Так наверное это не круп.
    Доктор (улыбаясь).

    Совершенно верно. (Пишет.)
    Анна Павловна стоит над доктором.
Каренин.

    Ну, теперь выкушайте чая, или, еще лучше, поспите, а то-- посмотрите, на что вы похожи.
Лиза.

    Теперь я ожила. Спасибо вам. Вот истинный друг. (Жмет ему руку.)
Саша сердито отходит к доктору.

    Лиза.

    Благодарствуйте, мой друг. Вот где дорога помощь.
    Каренин.

    Что же я сделал? Вот уж не за что благодарить меня.
    Лиза.
А кто ночи не спал, кто привез эту знаменитость? Всё вы...
    Каренин.
Уж я так награжден и тем, что Мика вне опасности, и, главное, вашей добротой. (Опять жмет руку и смеется, показывая монету, оставшуюся у ней в руке.)
Лиза (улыбается).

    Это доктору. Только я никогда не умею как отдать.
    Каренин.

    Ну и я тоже не могу.
    Анна Павловна (подходит).

    Что не могу?
    Лиза.
Давать деньги доктору. Он спас мне больше, чем жизнь, а я даю деньги. Что-то тут такое неприятное.
    Анна Павловна.

    Давай я дам. Я умею как. Очень просто...
Доктор (встает и дает рецепт).

    Так эти порошки в столовой ложке отварной воды хорошенько размешать и (продолжает наставление).
Каренин у стола пьет тай. Отходят вперед Анна Павловна и Саша.

    Саша.
Не могу видеть их отношений. Она точно влюблена в него.
    Анна Павловна.

    Что же тут удивительного?
Саша.

    Противно...
    Доктор уходит, прощается со всеми. Анна Павловна идет провожать его.
ЯВЛЕНИЕ III

    Лиза, Каренин и Саша.

    Лиза (Каренину).
Он так мил теперь. Как только ему стало лучше, он сейчас же стал улыбаться и болтать. Я к нему пойду. И от вас уходить не хочется.
Каренин.

    Да вы выпейте чаю, съешьте что-нибудь.
    Лиза.

    Мне теперь ничего не нужно. Мне так хорошо после этих страхов. (Всхлипывает.)
Каренин.

    А вот вы видите, как вы слабы.
    Лиза.

    Я счастлива. Хотите взглянуть на него?
Каренин.

    Разумеется.
    Лиза.

    Пойдемте со мной. (Уходят.)
    ЯВЛЕНИЕ IV
Саша и Анна Павловна.

    Анна Павловна (возвращается).

    Так прекрасно отдала, и он взял. Ты что насупилась?
Саше.

    Отвратительно. Она его с собой повела в детскую. Точно он жених или муж.
Анна Павловна.

    Да тебе-то что? Из чего ты кипятишься? Или ты за него замуж собиралась?
    Саша.
Я за эту версту? Да я скорей не знаю за кого выйду, но не за него. Да и никогда мне в голову не приходило.
Мне только противно, что Лиза после Феди может так сближаться с чужим человеком.
Анна Павловна.

    Какой же он чужой -- Друг детства.
Саша.

    Но ведь я вижу по улыбкам, по глазам, что они влюблены.
    Анна Павловна.
Что же тут удивительного? Человек принял участие в болезни ребенка, сочувствовал, помогал, и она благодарна. И кроме того -- отчего же ей не полюбить и не выдти замуж за Виктора?
Саша.

    Это было бы ужасно. Отвратительно, отвратительно.
    ЯВЛЕНИЕ V

    Каренин и Лиза выходят..
Карения прощается молча. Саша сердито уходит.

    ЯВЛЕНИЕ VI

    Анна Павловна и Лиза.
Лиза (к матери).

    Что с ней?
    Анна Павловна.

    Право, не знаю.
    Лиза вздыхает молча.
Занавес.

    КАРТИНА 2-я

    У Афремова в кабинете. Вино в налитых стаканах. Гости.

    ЯВЛЕНИЕ I
Афремов, Федя, Стахович мохнатый, Буткевич бритый, Коротков, прихвостень.

    Коротков.
А я вам говорю, что за флагом останется: Ла-бель-буа -- первая лошадь в Европе. Пари.
    Стахович.
Полно врать. Ведь ты знаешь, что никто тебе не верит. И пари держать не станет.
    Коротков.
Я тебе говорю. Твой Картуш за флагом.
    Афремов.

    Да полноте ссориться. Я вас помирю. Спросите Федю. Он верно скажет.
Федя.

    Обе лошади хороши. Дело в ездоке.
    Стахович.
Гусев подлец. Надо только его в руках держать.
    Коротков (кричит).

    Нет!
    Федя.

    Ну постойте, я вас помирю. Дерби кто взял?
    Коротков.
Взял, да ничего не стоит. Это случай. Кабы Кронпринц не заболел -- посмотрел бы.
    Входит лакей.

    ЯВЛЕНИЕ II
Те же и лакей.

    Афремов.

    Что ты?
    Лакей.

    Госпожа приехали, спрашивают Федор Васильевича.
Афремов.

    Какая? дама?
    Лакей.

    Не могу звать. Только настоящая дама.
    Афремов.

    Федя. К тебе дама!
    Федя (испуганно).

    Кто это?
    Афремов.
Не знает кто. (Лакею.) Проси в залу.
    Федя.

    Да, постой, я пойду посмотрю. (Уходит.)
    ЯВЛЕНИЕ III
Те же, без Феди и лакея,

    Коротков.

    Кто это к нему? Наверно, Машка.
    Стахович.
Какая Машка?
    Коротков.

    Цыганка Маша. Втюрилась в него, как кошка влюблена.
    Стахович.
Какая милая. И поет.
    Афремов.

    Прелесть! Танюша да она. Вчера они с Петром пели.
Стахович.

    Ведь экой счастливец этот...
    Афремов.

    Что его бабы любят, бог с ним.
    Коротков.

    Терпеть не могу цыганок. Никакого изящества нет.
    Буткевич.
Ну, не говори.
    Коротков.

    Я их всех за одну француженку отдам.
    Афремов.
Ну, да ты известный эстет. Пойти посмотреть, кто это.
    Уходит.

    ЯВЛЕНИЕ IV

    Те же, без Афремова.
Стахович.

    Если Маша, так приведи ее сюда, пусть споет. Нет, теперь не то цыгане. Танюша была. Ах чорт возьми.
    Буткевич.

    А я думаю, что всё то же.
    Стахович.
Как то же, когда романсы пошлые вместо песни?
    Буткевич.

    И романсы есть хорошие.
Коротков.

    А хочешь пари, что я заставлю спеть и ты не узнаешь: песня это или романс.
Стахович.

    Коротков вечно пари.
    ЯВЛЕНИЕ V

    Те же и Афремов.

    Афремов (входит).
Господа, это не Маша. А принять ее негде, кроме здесь. Пройдемте в биллиардную.
Коротков.

    Давай пари. Что, заробел?
    Стахович.

    Хорошо, хорошо.
    Коротков.
Вот и попадешь на бутылку.
    Стахович.

    Ну ладно. Вино захвати.
    Уходят, разговаривая.

    ЯВЛЕНИЕ VI
Входят Федя и Саша.

    Федя.

    Пойдем сюда. Ах, ах. Как это ты. Да, да...
    Саша (смущенно).
Федя, прости меня, если тебе неприятно, но ради бога и выслушай меня. (Голос ее дрожит.)
Федя (ходит по комнате. Саша села и смотрит на него).

    Слушаю.
    Саша.

    Федя, вернись домой.
    Федя.
Я тебя очень понимаю, Саша, милая, и на твоем месте я бы сделал то же:
постарался бы как-нибудь вернуть всё к старому, но на моем месте, если ты, милая, чуткая девочка, была бы,