А ведь солдат должен бить врага наверняка. Особенно против шведов, которые хоть и не снайперы, но стреляют часто и с троем, нужна была точность.


А точность — это нарезы. Штуцеры, нарезные ружья уже есть. Видел пару штук на складе, тяжелые, с толстыми стволами,


Явно дорогие. Их главная проблема — заряжание. Пулю приходилось буквально вбивать в нарезы молотком, обернув в тряпочку.


Долго, муторно, в бою почти нереально. Поэтому штуцеры и были оружием для избранных, егерей, лучших стрелков, но никак не для всей пехоты.


Но должна же быть какая-то управа на эту хрень. Та пуля Минье из будущего, с дыркой в заднице, которая сама расширялась и входила в нарезы.


Тут такой еще не было. Но, может, можно что-то другое придумать? А что, если нарезы сделать помельче? Или форму их изменить?»


Или пулю отлить не круглую, а чуть вытянутую, с выступами? Мысли крутились, но все упиралось в одно. Как эти самые нарезы сделать?


Нужен был станок, тот самый сверлильный, или скорее строгальный, который мне велел думать генерал.


Станок мог бы не просто дырку ровную делать, но и протягивать внутри резец по винтовой линии. Проектирование этого станка шло медленно.


Вечно не хватало материалов, толковых помощников, да и времени. Но основная идея уже была. Ствол крутится, резец едет.


А пока станка нет, можно ли попробовать сделать нарезы как-то по-колхозному, хотя бы на одном стволе, чисто для эксперимента? Просто посмотреть, что выйдет.


Идея была безумная. Нарезать ствол вручную без станка оказалось невозможным. Но азарт инженера и желание проверить теорию практикой...


Пересилили. Я раздобыл бракованный ствол от фузеи. Литье было нормально, но при сверловке запороли, канал криво пошел.


Калибр нужный, длина тоже. Притащил его в свою коморку. Теперь нужен был инструмент, резец. Что-то твердое, острое, чтобы металл грызло.


Долго ломал голову. Попробовал заточить напильник. Хрупкий, крошится. Попробовал закалить до упора кусок хорошей стали, который приберег с опытных плавок.


Получилось лучше. Выточил из него наточили что-то типа крючка с острой кромкой. Дальше вопрос. Как этот крючок протянуть через ствол, да еще и по винтовой линии?


Я прикинул шаг нарезов. Для длинного ствола и тяжелой пули он должен быть довольно пологим. На длинной деревянной палке, чуть тоньше калибра ствола,


Нарисовал угольком винтовую разметку. Закрепил свой резец-крючок на конце палки так, чтобы он торчал ровно на ту глубину, какой я хотел сделать нарез.


Теперь самая жесть. Ствол я зажал в тисках, вставил палку с резцом в канал и начал ее медленно тянуть через ствол, одновременно поворачивая по разметке.


Работа адская. Резец вгрызался в металл с трудом, палка гнулась, руки тряслись. Надо было прилагать огромные усилия, чтобы протянуть резец.


но при этом еще точно поворачивать палку, чтобы винт получался ровным. После первого прохода внутри ствола осталась лишь еле заметная царапина.


Надо было проходить снова и снова. Десятки, если не сотни раз по каждой нарезе, снимая металл буквально по пылинке.


А нарезав, я задумал четыре, самый простой вариант. Я вкалывал ночами, урывками, чтоб никто не видел. Руки отваливались, спина ломилась.


Резец часто ломался или тупился, приходилось делать новый. Я часто сбивался с разметки, нарез шел криво, приходилось начинать заново.


Это было похоже не на инженерную работу, а на какое-то первобытное выскребывание металла ногтями. Через несколько недель такой каторги...


Мне все же удалось прорезать четыре винтовые канавки внутри ствола. Кривые, неровные, разной глубины, с заусенцами. О какой-то точности и говорить не приходилось.


Но они были. Это был первый в моей новой жизни нарезной ствол, сделанный практически голыми руками. Оставалось проверить, даст ли это хоть что-то.


Я отлил несколько свинцовых пуль чуть большего калибра. Попробовал загнать одну в ствол шомполом. Шла туго.


Забивать ее молотком, как в штуцер, не пришлось. Уже хорошо. Теперь выстрел. Идти на полигон с этим самопалом я не мог. Сразу вопросы начнутся.


Надо было найти тихое место. За заводом у реки были кусты и старые заброшенные сараи. Туда я и потащился поздним вечером, прихватив ствол, порох и пули.


Присобачил к стволу простейший кремневый замок, который снял с той же фузеи. Зарядил. Порох, пыш, пуля вошла с натугой, как я и хотел.


Насыпал порох на полку, взвёл курок, отошёл шагов на пятьдесят к старому дереву, прицелился кое-как и нажал на спуск.


Бабахнул выстрел. Запоздала пришла мысль о том, что надо было прикрутить ствол к дереву и на курок нажать с помощью веревки. А вдруг взорвался бы в руках ствол?


Отдача показалась сильнее, чем обычно. Я подбежал к дереву. Есть! Пуля вошла в ствол заметно выше и точнее, чем обычные летели пули из гладкого.


Я пальнул еще пару раз. Результат был нестабильный. Нарезы-то кривые. Но все пули ложились гораздо кучнее, чем из гладкого ствола.


«Это я еще не ахти какой стрелок. Оно работало. Даже такая примитивная кустарная нарезка давала реальный прирост точности».


Теперь я точно знаю, что на правильном пути. Осталось всего лишь построить станок, который сможет делать это быстро, точно и быстро.


А цементированные огниво давали нормальную жирную искру. Казалось бы, живи да радуйся. Начальство в Питере, судя по редким визитам капитана Краснова, было довольно.


Доклады о том, что брака меньше, а качество лучше, уходили наверх. Сам полковник Шлаттер хоть и держался холодно, но палки в колеса уже особо не совал.


Орлов меня откровенно поддерживал. Шульц, немец-летейщик, стал почти корешем. Делился своим европейским опытом, который, правда, тоже был не сильно продвинутым по моим меркам.


Даже простые работяги стали смотреть на меня без прежнего суеверного страха, а некоторые с любопытством и даже уважением.


Но это была только одна сторона медали, а вот другая была куда темнее и опаснее.


Мои успехи, мои нововведения, пусть и мелкие, начали всерьез напрягать тех, кому старые порядки были как мать родна.


А таких на заводе, да и вокруг него, было дофига. Первыми задергались те, кто кормился с воровства и приписок.


Особенно смотритель склада воробьев. Раньше он мог спокойно списывать на угар или на бой куда больше материала — металла, угля, дерева, чем реально шло в дело.


а излишки потом уходили налево, оседая в карманах самого Воробьева и тех, кто был с ним в доле. Мои же методы требовали более точного учета.


Я сам прикидывал, сколько чего надо на плавку или на деталь, сам старался ввести расход. Да и качество металла стало лучше, брака меньше,


Значит, исписать на переплавку уже так просто ничего не выходило. Воробьев при встречах по-прежнему улыбился.


Но в его бегающих глазках виднелся недобрый огонек. Я ему явно мешал жить красиво. Такие же настроения почти наверняка были у некоторых чинуш в конторе.


которые отвечали за закупку материалов или приемку готовой продукции. Наверняка и там были свои схемы. Где-то поставщик подпишет приемку говна за откат,


Где-то закрыть глаза на недовес. Мое же стремление к качеству и точности ломало эти устоявшиеся бизнес-модели.


Потом были мастера старой гвардии, типа обермастера Клюева или того же Кузьмича в Туле. Уверен, слухи до него дошли.


Они годами сидели на своих местах, пользовались авторитетом, основанным на опыте и старых методах. А тут появился какой-то сопляк-сирота,


Клюев при встречах цедил слова сквозь зубы, всячески тормозил выделением ненормальных людей или инструмента, ссылаясь на занятость и нехватку.


Открыто идти против приказа из столицы он не мог, но гадить по мелочи не переставал. Были и другие недовольные.


Например, поставщики того же угля или руды. Если завод начнет требовать уголь почище, без серы, или руду обогащенную,


Это же им лишний геморрой и расходы. Проще возить как есть, а там пусть летейщики сами парятся. Мои же нововведения грозили сломать удобный для них порядок.


Даже среди простых работяг не все были рады переменам. «Вон, старик Кузьма, вроде довольным должен быть. Все по уму делаем».


а все равно ворчит. Кто-то боялся, что новые машины отнимут у них работу, хотя до этого было еще далеко. Кто-то просто не хотел переучиваться.


Привык работать по старинке. А кто-то тупо завидовал моему быстрому, по их меркам, взлету из грязи в... Ну, не в князе, конечно, но в человека...


которого слушает начальство. Вся эта глухая враждебность, зависть, страх перед новым создавали вокруг меня плотную душную атмосферу.


Мелкие пакости почти прекратились. Видимо, поняли, что меня этим не прошибешь. Да испалиться стало можно, а к чему это приведет, никто не знал.


Но я чувствовал это затишье перед бурей. Недовольство копилось. Те, кому я перешел дорогу, а таких становилось все больше,


не могли простить мне моего успеха. Они видели во мне угрозу своему благополучию, своему положению, своему привычному мирку.


И рано или поздно они должны были ударить. Уже не по-мелкому из-под тяжка, а серьезно, чтобы убрать меня с дороги раз и навсегда.


Я готовился как мог, стал еще осторожнее, не доверял никому на сто процентов, даже Орлову или Шульцу, хрен их знает, какие у них там интересы.


Старался не давать поводов для обвинений. Все свои действия подкреплял, если не бумажкой, то свидетелями. Но вечно обороняться не выйдет.


Я нутром чуял, что это затишье — хреновый знак. Слишком уж тихо стало вокруг. Воробьев на складе продолжал тянуть резину с материалами, но уже без прежней наглости.


Больше отмазывался недовозом и нуждами казны. Клюев, обермастер, при встрече ограничивался сухим кивком и проходил мимо.


Эта тишина была хуже открытого недовольства. Она означала, что враги мои что-то затевают, что-то посерьезнее мелких пакостей.


И мои опасения оправдались самым хреновым образом. Дело было в моей коморке, в старом цейкгаузе.


Я как раз ковырялся с деревянной моделью станины для сверлильного станка. Работа шла медленно. Старый Аникей плотник больше дрых, чем тесал.


Приходилось многое делать самому. Коморка моя была тесной, заваленной барахлом. Под потолком шли какие-то старые балки, на которых еще со времен царя Гороха валялся всякий хлам.


Обрывки верёвок, доски, пустые мешки. Я на этот мусор внимания не обращал. Ну, валяется, и леший с ним. И вот...


Когда я наклонился над верстаком, прилаживая одну деталь к другой, сверху раздался какой-то странный скрип, а потом оглушительный грохот.


Прямо рядом со мной, в полушаге, на пол упал здоровенный кусок чугунной хреновины. Походу, бракованная деталь от какого-то механизма.


Весом килограмм под 80, если не больше. Упади она мне на башку или на спину, и все. Привет, инженер Волков. Второго шанса переродиться наверняка не будет.


Я отскочил чисто на рефлексах, услышав скрип. Сердце заколотилось как бешеное. «Какого хрена?» — заорал я, глядя наверх.


На балках никого не было. Но кусок чугуна сам по себе упасть не мог. Он лежал там, наверху, судя по пыли, лет сто, чтобы он свалился.


Его надо было сильно пихнуть. Я полез на верстак. Потом вскарабкался на какие-то ящики, чтобы заглянуть на балки. «Пылище там, слой с палец».


Но в том месте, откуда упала чугунина, был свежий след, будто что-то тяжелое недавно сдвинули. И рядом обрезанный конец толстой пеньковой веревки.


Обрезанный, не перетертый, а именно ножом срезанный, причем недавно. Срез светлый, не успел потемнеть и запылиться.


«Это не случайность. Кто-то подстроил мне несчастный случай на производстве, кто-то залез на балки, пока меня не было, может, ночью или когда я в цех ходил».


Сдвинул эту чугунную глыбу так, чтобы она висела на волоске над моим рабочим местом, и, походу, подрезал веревку, дабы она оборвалась от малейшей вибрации.


Расчет был точный. Пришибить меня насмерть, да так, чтобы выглядело как случайность. Мало ли хлама на старых складах.


Кто это был? Кто-то по указке Клюева? А может, и сам Воробьёв, которому я мешал воровать? Гадать было бесполезно.


Игра пошла по-крупному. Мои враги решили не просто подставить меня, а убрать физически. Не успел я отойти от шока, как в дверях моей коморки нарисовался Воробьёв собственной персоной.


Рожа озабоченная, глазки бегают. «Пётр, ты тут? Что за грохот был? Уж не обвалилось ли чего?»


Спросил он с плохо скрытым любопытством, заглядывая внутрь. Увидев чугунину на полу и меня рядом, он картинно всплеснул руками. «Батюшки, да как же это?»


«Чуть не убила тебя сердечного. Ай-яй-яй!» «Говорил я, старый цейк Гаусс, все тут ветхое обвалиться может. Надо бы доложить господину полковнику».


Он явно ломал комедию, пытаясь убедить меня, что это случайность. Но я-то уже осознал правду. Да уж, чуть не убило.


ответил я. «Веревка, видать, перетерлась от старости. Вон, конец болтается». Я кивнул наверх. Воробьев быстро зыркнул туда.


Потом на меня и в его глазах мелькнул страх. Он, кажется, понял, что я не считаю произошедшее случайностью. «Верёвка?»


«Да, да, верёвка, старая совсем», — забармотал он. «Ты это, Пётр, поосторожней тут, мало ли что».


«А чугуни на это убрать надо. Не ровен час еще кто наткнется». Он быстро свалил, оставив меня одного переваривать случившееся.


Значит, они не остановятся. Не вышло с несчастным случаем, попробуют что-то еще. Обвинят во вредительстве или в шпионаже.


и два солдата из охраны. Клюев держал в руках небольшой мешочек. «Вот и он, голубчик!» — прошипел Клюев, увидев меня.


«Поглядите-ка, вояки, что мы тут нашли?» «Под верстаком у него спрятано было». Он развязал мешочек и высыпал на верстак содержимое.


Несколько иностранных монет, медь и серебро с незнакомым профилем короля и обрывок бумаги с какими-то каракулями, похожими то ли на руны,


То ли просто на шифровку. «Что это, Смирнов?» — грозно рявкнул Клюев. «Откуда у тебя деньги заморские?» «Шведские поди!»


«И что это за грамота шифрованная? Кому донесение писал изменник?» Я смотрел на монеты и бумажку. «Это подстава».


Грубая, но стопроцентно рабочая. Найти у меня простого подмастерия иностранные деньги и шифровку — это прямое обвинение в шпионаже на шведов.


Во время войны за такое долго разбираться не будут. Пытки, а потом и виселицы. Не мое это, господин обермастер.


— сказал я хмуро. — Первый раз вижу. Подкинули. — Подкинули? — взвился Клюев. — Кто ж тебе подкинет, сироте ненужный?


«Сам, небось, от шведов получил за свои секреты заводские. Давно я на тебя косился. Больно уж ты умный да хитрый для простого мальца».


«Все выведывал, вынюхивал. Взять его! В острог! Там он быстро расскажет, на кого работал». Солдаты шагнули ко мне.


«Вот он, удар. Не чугуниной, так обвинением в измене. И доказать, что я не верблюд, будет почти нереально».


Меня схватили под руки. Кажется, это конец. Приплыли. Острог, пытка, виселица.


Перспектива вырисовывалась мрачнее некуда. Солдаты уже волокли меня к двери. Клюев пыхтел следом, аж сияя от предвкушения.


Надо было что-то делать. Мозги лихорадочно заскрипели, перебирая варианты. Орать, звать на помощь — бесполезно, просить пощады.


«Еще хуже, слабость покажу. Надо было действовать по-другому. Не как затюканный Петруха, а как инженер Волков, который привык разруливать сложные ситуации».


«Стоять!» — рявкнул я так властно, как только смог. Адреналин придал голосу силы. «Не имеете права! Я под особым контролем артиллерийской канцелярии!»


«Сам генерал фон Дерховен мне приказал машину сверлильную строить, а вы меня в кутузку? Да вас самих за такое под трибунал отдадут!»


Мой напор и упоминание генеральского имени заставили солдат замереть на секунду. Клюев тоже остановился, хотя рожа у него и перекосилась от злости.


«Врёшь, колдун!» — прошипел он. «Прикрываешься большими именами! Нет у тебя никакой защиты! Взять его!» «А вот и есть!» — не сдавался я.


«Поручик Орлов свидетель!» Он мне от самого генерала указания передавал. «И капитан Краснов!» «Пошлите за поручиком, пусть подтвердит!»


«А до тех пор пальцем меня смейте не трогать!» Упоминание Орлова, которого на заводе знали и уважали как представителя артиллерии, сработало.


Солдаты неуверенно переглянулись. Клюев тоже замялся. «Ладно», — протянул он, прожигая меня взглядом. «Пошлем за поручиком».


«А ты пока тут посидишь, голубчик, под караулом. Да гляди, не вздумай дергаться, хуже будет!» Он приказал солдатам остаться со мной.


А сам вылетел из коморки, видимо, отправить кого-то за Орловым. Я остался под присмотром двух хмурых амбалов с ружьями. Время тянулось.


Я лихорадочно соображал, что будет дальше. Орлов подтвердит, что мне поручено важное дело. Но это же не снимает обвинения в шпионаже.


Монета и шифровка — вот главная улика. Как доказать, что их подбросили? И тут мой взгляд упал на тот самый мешочек, в котором лежали улики.


Обычный мешок, но на нем было какое-то клеймо. Маленькое, еле видное, выжженное на ткани. Присмотрелся латинская буква «W» и якорь.


«Что за хрень? Похоже на клеймо какой-то торговой конторы или поставщика. Но какого?» «А и через несколько минут я вспомнил. Вспомнил, где видел похожие мешки».


У Воробьёва. Когда он мне материалы выдавал, он доставал из большого сундука всякую мелочь — гвозди, скобы, куски кожи — и ссыпал их именно в такие мешочки с клеймом.


Видимо, это была тара от какого-то импортного барахла, который он получал на склад, а потом использовал мешки для своих нужд.


Вот она, зацепка. Если доказать, что этот мешок из запасов Воробьёва, то версия о подброшенных уликах будет выглядеть куда убедительнее.


«Но как?» В этот момент в коморку быстрым шагом вошел хмурый поручик Орлов. За ним семенил Клюев. «Что здесь происходит?»


— резко спросил поручик. — Почему мастерового Смирнова под караулом держат? Мне доложили, его еще и в шпионаже обвиняют. На каком основании?


«А вот на этом!» Клюев снова ткнул пальцем в монеты и бумажку на верстаке. «Деньги заморские, грамота шифрованная, у него в коморке найдено».


«Явно шведский шпион!» Орлов подошел к верстаку, взял монеты, осмотрел, взял бумажку с каракулями.


«Монеты голландские, похоже, или гамбургские», — пробормотал он. «А это...» — он повертел бумажку. «Какая же это шифровка?»


«Это, господа, похоже, на счёт из портовой лавки. Цифры да значки торговые. Я такие видел, когда припасы для флота принимал». Клюев аж обалдел.


«Как счет? А деньги? Откуда у него голландские деньги?» «А вот это вопрос интересный». Орлов снова посмотрел на меня.


«Ну, Смирнов, рассказывай, откуда добро?» «Не мое это, ваше благородие», — твердо сказал я. «Подбросили!»


«И знаю даже кто. Вон, глядите!» Я указал на мешочек. «Мешок этот с клеймом. Буква да якорь. Я такие у смотрителя Воробьева видел!»


Он в них мелочь всякую сцепает со склада. Видать, от товара заморского тара остаётся. Пусть Воробьёв скажет, его ли это клеймо.


И пусть объяснит, как его мешочек с деньгами да счетом ко мне под верстак попал». Орлов взял мешочек, рассмотрел клеймо.


И правда клеймо торговое. Голландское, кажется. Воробьёвы сюда! Живо! Послали за Воробьёвым.


Тот приплелся бледный, как смерть, с перепуганной рожей. Увидев мешок в руках поручика, совсем скис. «Твое, Смотритель!»


строго спросил Орлов. «Мое, ваше благородие!» — пролепетал Воробьев. «То есть не мое, а с товара!»


Мешки такие приходят, с гвоздями там, с канатом. А как же твой мешок с деньгами, да счетом заморским? У Смирнова под верстаком оказался, а?


«Не ты ли ему их подбросил, собака, чтобы извести человека до следы своего воровства замести? Ну, говори!» Воробьев затрясся,


Рухнул на колени. «Не я, ваше благородие! Помилуйте! Это всё Клюев!» Он велел. «Сказал, надо Смирнова этого убрать, больно умный стал, мешает нам!»


«Велел монеты эти подкинуть, да бумажку какую! А я что, человек подневольный?» Клюев покраснел от злости и страха.


«Врёшь, собака! Клевещешь на меня!» «А ты молчи, обермастер!» — оборвал его Орлов. «Ясно тут всё. Интриги плетёте, воруете!»


«Да еще и человека невинного погубить хотите? Под стражу обоих! В канцелярию их! Там разберутся!»


Солдаты схватили Клюева и Воробьева и потащили их к выходу. Те брыкались, орали, валили все друг на друга, но их никто не слушал.


Я стоял посреди коморки, пытаясь отдышаться. Пронесло. И не просто пронесло. Я смог не только отбиться, но и вывести этих гадов на чистую воду.


«Повезло, что сообразил вовремя. И помощь союзника, поручик Орлова, сыграла главную роль. Без него я бы хрен справился».


Артиллерист подошёл ко мне, хлопнул по плечу. «Но ты даёшь, Смирнов! Едва не угодил в самое пекло!»


«Хорошо, что ума хватило зацепку найти да меня позвать. Ладно, не дрейфь. Этих голубчиков теперь прижмут как следует. Не до тебя им будет».


«А ты работай, машину свою строй. Государю она нужна, и мне тоже». Он подмигнул мне и вышел. Я остался один.


«Враги повержены. Путь вроде бы свободен. Но легче не стало. Теперь я фигура. Человек, который смог поставить на место обермастера и смотрителя».


Тот, кого поддерживает начальство из столицы. Все это давало новые возможности, но и накладывало ответственность. И наверняка я нажил себе новых...


еще более опасных врагов. Разборки после ареста Клюева и Воробьева прошли быстро, но жестко. Поручик Орлов лично доложил Шлаттеру, как все было.


Предъявил и мешок с клеймом, и показания Воробьева, который, обоссавшись от страха перед пытками, сдал Клюева со всеми потрохами.


Шлаттер, хотя и немец педантичный, но интриги и воровство на казенной службе, видать, люто ненавидел. Клюева сняли с должности и отправили под следствие в Питер.


откуда он вряд ли уже вернется на завод. А Воробьева как мелкую сошку, просто выпороли на конюшне и выгнали пинком под зад.


Для меня же вся эта история обернулась чистым профитом. Во-первых, исчезли главные враги и саботажники. На место Клюева поставили другого обермастера.


Мужика постарше, без особых амбиций и, главное, напуганного судьбой предшественника. Новый кладовщик тоже оказался куда сговорчивее.


Получив взбучку от Шлаттера и зная, что меня негласно поддерживает Орлов, он теперь выдавал нужные материалы почти без задержек.


Старался не возникать и даже заискивал. Конечно, идеального порядка не настало. Воровство и раздолбайство были тут хронической болезнью.


Но работать стало несравнимо легче. Улучшились элементарные бытовые условия и, что самое важное, улучшилось питание.


Теперь мои тренировки имели больший смысл. Увеличивалась физическая сила. Во-вторых, отношение ко мне на заводе резко поменялось.


Слухи о том, как я расколол Клюева с Воробьевым, разнеслись моментально и обросли самыми фантастическими подробностями.


Теперь меня считали человеком хитрым, опасным, который может и за себя постоять и вывести на чистую воду кого угодно. Прежняя враждебность —


сменилось настороженным уважением, а то и откровенной опаской. Мастера и подмастерия при встрече кланялись, в разговорах старались не перечить, иногда даже спрашивали моего мнения насчет плавки.


Поручик Орлов тоже стал относиться ко мне по-другому. Если раньше он видел во мне просто толкового парня, который может помочь делу, то теперь, похоже,


Разглядел что-то большее. Он стал чаще заглядывать ко мне в коморку, и не только по службе, но и просто потрепаться. Расспрашивал про Тулу,


Про заводские порядки там, про мои идеи насчет оружия. Иногда приносил какие-то заморские журналы с картинками диковинных машин.


Я делал вид, что текст не понимаю, но картинки разглядывал с дикой жадностью. Он явно видел во мне человека с головой, с которым можно обсуждать...


Серьезные темы. Эта перемена в отношении развязала мне руки. Шлаттер, выполняя приказ генерала и видя мою пользу,


А может, и просто опасаясь связываться с человеком, которого заметили в столице, распорядился выделить мне в помощь двух толковых слесарей из армейских.


Мужиков дисциплинированных, рукастых. Старый плотник Аникей тоже стал работать усерднее, видя, что дело серьезное и начальство следит.


Моя коморка превратилась в настоящую мастерскую. Появился нормальный слесарный верстак, тиски получше, какой-никакой измерительный инструмент.


Жаль примитивный, который Орлов помог выбить у нового кладовщика. Работа над сверлильным станком теперь пошла куда бодрее.


Я мог уже не только на бересте царапать, но и делать простейшие чертежи на бумаге. Ее тоже Орлов достал. Объяснять мастерам конструкцию гораздо толковее.


Слесаря под моим руководством клепали железки, оси, втулки, шестерни. Литые, коряво обработанные, но все же. Винт для подачи сверла.


А Никей строгал массивную станину, стараясь выдержать размеры и обеспечить жесткость. Конечно, проблем хватало.


Качество материала все так же оставляло желать лучшего. Инструмент тоже был далек от идеала. Мастера старались, но не имели нужных навыков для точной работы.


мне приходилось постоянно все контролировать перепроверять вносить изменения в конструкцию на ходу приспосабливаясь к местным реалиям но главное


Дело двигалось. Я видел, как на моих глазах рождается машина, которой здесь еще не было и которая могла изменить многое.


Параллельно я не бросал и работу над фузейным замком. Заказал кузнецу, который теперь тоже смотрел на меня с уважением,


Выковать по моим эскизам детали для пробного улучшенного замка с усиленными пружинами, новым курком, цементированным огнивом, измененной полкой.


Слесаря потом подгоняли эти детали, стараясь добиться, чтобы механизм работал плавнее и надежнее. «Мой авторитет на заводе укрепился».


Я уже не был безымянным подмастерием. Я был Петром Смирновым, мастером хитроумных машин, человеком, который пользуется поддержкой начальства


и которого лучше не злить. Эта новая репутация давала мне больше возможностей для реализации идей. Только вот настоящие испытания, и станка, и замка,


Глава 12


Мои помощнички, старый плотник Аникей, кузнецы, слесаря Иван да Семен были мастерами, спору нет, но в рамках своих привычных дел.


Они умели тесать, ковать, пилить напильником. Но когда я начинал им втирать про допуски, про точность подгонки, про то, что надо размеры по чертежу соблюдать, по моим корявым эскизам, они часто тупо не врубались, чего я от них хочу.


«Да ладно, Пётр, и так сойдёт», — бубнил кузнец, прикидывая на глаз криво выкованную им шестерню. «Куда она денется? Чай не часы заморские делаем».


А Никей мог запросто стесать лишний сантиметр с бруса, потому что так ровнее показалось.


Без обученных людей, без тех, кто будет понимать не только как, но и почему надо делать именно так, все мои затеи псу под хвост.


Я не мог стоять над душой у каждого, проверять каждый винт, каждый зазор. Нужны были помощники, ученики, которые впитали бы новые подходы.


Новую культуру производства, что ли? Но где их взять? Брать пацанов из цехов, тех, кто уже пропитался этим местным раздолбайством и привык работать на «отвали»?


Сомнительно. Они скорее будут саботировать или просто не смогут переучиться. Надо было искать ребят посвежее, помоложе, тех, у кого мозги еще не закостенели.


Кто готов учиться? Я стал присматриваться к пацанве, которая работала на заводе на самых грязных и тяжелых работах.


Таскали уголь, убирали мусор, бегали на посылках. Их тут было полно. Сироты, дети разорившихся крестьян или бедных горожан, отданные на завод в науку, а по сути в рабство.


Большинство из них были забиты, запуганы, думали только о том, как бы урвать лишний кусок хлеба, да не огрести плетей.


Но были и другие, с живым, любопытным взглядом. Те, кто не просто таскал тяжести, а пытался понять, как тут все устроено.


Одного такого я заприметил случайно. Паренек лет пятнадцати, шустрый, чернявый, таскал воду для литейки.


Как-то раз он залип у моего токарного станка, который теперь почти не выключался, под присмотром другого пацана, которого я учил.


И долго стоял, разинув рот, смотрел, как деталь крутится, и резец стружку снимает. Да, это было залипательное зрелище.


Но в глазах у него было любопытство, реальное такое изумление и интерес. «Чего уставился, Федька?» — спросил я, подойдя.


«Воду разлил, небось?» «Нет, мастер Пётр!» Он аж подпрыгнул, но не сбежал, как многие бы сделали. «Гляжу вот, как оно само-то крутится да режет!»


«Чудо прям! А как устроено?» Я улыбнулся. «Вот он, первый кандидат. Не боится, интересуется».


Я вкратце на пальцах объяснил ему, как станок работает. Федька слушал, открыв рот, задавал вопросы. Наивные, но по делу.


Видно было, что котелок у парня варит. «А ты сам-то, Федька, хотел бы такому делу научиться. Машины строить, железо точить».


— спросил я его в лоб. — Ой, мастер Пётр! Глаза у него аж заблестели. — Да я бы... я бы всё отдал. Только кто ж меня научит?


Я ж так, принеси-подай. А если я научу? Пойдёшь ко мне в помощники? Работы будет много, и спрашивать буду строго.


Но зато делу научишься настоящему. Хочешь? Федька аж задохнулся от счастья. Пойду, мастер. Куда скажешь. Все делать буду.


Так у меня появился первый ученик. Я поговорил с управляющим, потом с приказчиком, объяснил, что мне нужен толковый помощник для работы со станками и чтобы новые машины строить.


На удивление возражать не стали. Видимо, решили, что дешевле дать мне одного пацана, чем постоянно отвлекать взрослых мастеров.


как пользоваться линейкой, аршином, циркулем, самодельным угольником, как правильно держать молоток и напильник. Федька оказался на редкость смышленым и старательным.


Впитывал все как губка, пыхтел изо всех сил, боялся меня подвести. Конечно, не все сразу получалось.


Руки еще были слабые и корявые, но желание учиться огромное. Потом я нашел еще двоих ребят примерно того же возраста. Ванюху...


Тихого основательного парня, который помогал старику Аникею. И Гришку, сироту из кузни. Уломать начальство, отдать и их ко мне было сложнее. Но помог поручик Орлов.


Намекнул Шлаттеру, что для государева дела нужны обученные люди, а Смирнов, дескать, может их подготовить. Так у меня образовалась своя маленькая школа.


Три пацана — Федька, Ванюха и Гришка — стали моими первыми настоящими учениками. Я гонял их беспощадно.


Заставлял не просто делать, а думать, понимать, почему именно так. Объяснял свойства материалов, как механизмы работают.


Пусть на самом простом уровне, но чтобы у них в голове картинка складывалась. Учил аккуратности, точности, ответственности. Это было непросто.


ломать старые привычки, вбивать в головы новые понятия. Но у ребят загорались глаза, когда у них начинало что-то получаться, когда они чувствовали себя небесправными рабами.


а причастными к созданию чего-то важного. Это была моя главная надежда — вырастить здесь, на этой паршивой почве новое поколение мастеров,


которые смогут работать по-новому. То, что у меня появились три толковых и старательных пацана, заметно оживило работу и над сверлильным станком, и над замками.


Они были моими глазами, ушами и, главное, руками, готовыми делать то, что я скажу, точно и без саботажа. Но чтобы дело двигалось быстрее и лучше,


Мало было просто иметь исполнителей. Надо было менять сам подход к работе, внедрять новые, более разумные методы, хотя бы в самом примитивном виде.


Первое, что я попытался сделать, — ввести разделение труда. До этого на заводе...


Каждый мастер, кузнец ли, литейщик ли, часто делал всю работу от а до я, от подготовки материала до финальной обработки. Это приводило к дикой потере времени.


Мастеру приходилось постоянно переключаться с одного на другое, менять инструмент, бегать от верстака к горну и обратно. Я решил попробовать...


По-другому. При изготовлении деталей для сверлильного станка я разделил операции между своими помощниками и приданными мастерами.


А мои пацаны, Федька, Ванюха и Гришка, были на подхвате. Таскали материалы, помогали мастерам, учились работать инструментом,


делали самые простые вещи под моим присмотром я же рулил всем процессом контролировал и занимался самыми сложными узлами


Такое разделение поначалу вызвало недоумение и даже некоторое бурчание у старых мастеров. «Как же так?» — ворчал Аникей. «Я ж плотник, а не просто доски пилить».


«Я и собрать могу, и подогнать!» А кузнец бубнил, что ему скучно ковать одни и те же железяки десятками. «Ему бы душу вложить в какую-нибудь хитрую штуковину!»


Но я уперся. Объяснял, где словом, где ссылкой на государеву спешку, что так дело пойдет быстрее, что каждый будет делать то, что у него лучше получается.


Постепенно они привыкли. И результат не заставил себя ждать. Работа реально пошла живее. Каждый сфокусировался на своем.


Набил руку, и детали стали выходить и быстрее, и качественнее. Второе нововведение, которое я попытался пропихнуть — стандартизация.


Конечно, о допусках в сотые доли миллиметра, как в моей прошлой жизни, тут и мечтать не приходилось. Но даже элементарная унификация самых ходовых деталей


могла бы сильно облегчить жизнь. Например, винты и гайки. Их тут делали кто во что гораст, разного диаметра, с разным шагом резьбы.


Подобрать гайку к винту было целой проблемой. Я же настоял, чтобы кузнец выковал несколько комплектов метчиков и плашек. Самых простых, конечно.


для нарезки хотя бы двух-трех самых нужных размеров резьбы. И теперь все винты и гайки, которые шли на мои станки или на ремонт замков, делались по этим стандартам.


Это сразу упростило сборку и взаимозаменяемость. То же самое я попытался сделать и с другими простыми железяками. Осями, втулками, скобами.


Заставил мастеров работать по шаблонам, которые сам же и сделал. Третье и самое сложное для местного менталитета — техническая документация.


То есть чертежи. До этого все делалось либо по образу и подобию, либо по устному описанию мастера.


Я же упорно продолжал рисовать свои эскизы на бумаге, которую по-прежнему с трудом доставал Орлов, стараясь делать их как можно понятнее, с размерами, с разрезами, с пояснениями.


Сначала мастера смотрели на эти картинки с недоумением. «Чего тут намалевано, Петр? Ты б лучше на пальцах показал!» Но я терпеливо объяснял.


Показывал, как по чертежу можно понять форму и размеры, как себя проверить. Заставлял своих учеников копировать чертежи, учил разбираться в них.


Постепенно дело сдвинулось. Мастера поняли, что по чертежу работать все-таки удобнее и точнее, чем по памяти или на словах.


Особенно помогало, когда делали что-то новое, незнакомое. Чертеж давал четкое представление, что надо делать. Мои ученики, Федька и Ванюха,


Гришка, был больше по железу, оказались на удивление способными к черчению и быстро научились не только читать мои эскизы, но и сами делать простейшие зарисовки деталей.


Это было огромное подспорье. Теперь я мог дать им чертеж и быть относительно уверенным, что деталь будет сделана правильно.


Конечно, все эти мои нововведения, разделение труда, стандартизация, чертежи были тут в самом зачаточном состоянии.


Но это были первые ростки новой организации работы, основанной не на интуиции и привычке, а на расчете, точности и системе.


Я видел, как меняется отношение к работе у тех, кто был в это вовлечен. Они начинали понимать, что делают не просто какую-то железяку.


а часть сложного механизма где все связано это понимание делало их работу более осмысленной и ответственной старые мастера ворчали


Но в глубине души, мне кажется, гордились тем, что причастны к созданию чего-то нового, невиданного. А для меня это было главным.


Не просто построить станок, но и заложить основы для будущего. Подготовить людей, способных работать по-новому.


На первых порах мои пацаны просто горели на работе. Еще бы! Из бесправных рабов на побегушках они попали в отдельную коморку.


к хитрому мастеру Петру, который строил невиданные машины и был на хорошем счету у начальства. Работа была чище, чем уголь таскать или глину месить.


Да и жратвы, хоть и немного, но стало побольше. Я старался их подкармливать из своих скудных запасов, понимая, что голодный ученик


«Хреновый ученик!» Они ловили каждое мое слово, старались подражать во всем. Глаза блестели от любопытства и гордости, что они причастны к чему-то важному.


Но эйфория быстро прошла. Начались трудовые будни. Работа требовала не только любопытства, но и усердия, терпения,


а главное, совершенно непривычной для них точности и дисциплины. И вот тут-то полезло наружу все старое.


Лень, нежелание напрягать мозги там, где можно было схалтурить. Федька, самый шустрый и сообразительный, первым начал филонить.


Ему быстро надоедало сидеть над моими эскизами, перерисовывая их на доски для мастеров. Начинал торопиться, линии кривые, размеры не сходятся.


Я его поймал раз, другой, пытался объяснить. «Федька, пойми ты, чертеж — это как приказ для мастера. Если ты тут на сантиметр ошибешься...»


то и деталь на сантиметр кривая будет. А потом она в машину не влезет, понял? Точность нужна. «Понял, мастер Петр, понял!»


Кивал он бойко, а через полчаса я снова ловил его на той же лаже. Пришлось включать кнут. За каждую ошибку в чертеже


заставлял переделывать три раза. За попытку скрыть косяк, оставлял после работы, драять инструмент или убирать стружку.


Пару раз пришлось и рявкнуть, пригрозив отправить обратно воду таскать. Подействовало. Федька надулся, но стал работать аккуратнее.


Хотя энтузиазма поубавилась. Тихий и старательный Ванюха с ленью проблем не имел. Но вот с пониманием...


Объяснить ему, как работает даже самый простой рычаг или винт, было просто пыткой. Он слушал внимательно, кивал усердно, но через пару минут все забывал.


Он не мог связать мои слова с тем, как эта железяка или деревяшка будет двигаться. И что делать? Приходилось показывать на пальцах, рисовать на полу,


строить модели из щепок. Иногда он вдруг въезжал, и лицо его озарялось счастливой улыбкой. «Понял!» В такие моменты я старался его похвалить,


Подбодрить. Вот видишь, Ваня, голова-то у тебя светлая. Зря боишься. Дать ему задание попроще, чтобы закрепить успех.


Но чаще он так и оставался в прострации, и приходилось просто говорить «делай вот так, потому что я так сказал». Это было неправильно с точки зрения педагогики.


Но другого выхода иногда просто не было. Гришка же, который пришел из кузни, был полной противоположностью вонюхе. Смекалки ему было не занимать.


Но вот привычка к грубой кузнечной работе въелась в него намертво. Заставить его работать напильником аккуратно, снимая металл по чуть-чуть, было почти нереально.


Он норовил содрать все одним махом, оставляя глубокие царапины. Когда я дал ему задание выковать несколько одинаковых скоб по шаблону,


«Дык, мастер Пётр, она ж железная, чего ей будет? Держится и ладно. На глаз вроде похоже», — оправдывался он. «Вот это...»


«На глаз!» и «держаться и ладно!» было моим главным врагом. Приходилось объяснять снова и снова, что в машине, где детали должны точно подходить друг к другу, «на глаз не прокатит».


что малейший перекос или зазор может привести к поломке. Пришлось и ему придумывать наказание, не за лень, а за раздолбайство.


Запорол заготовку — иди к кузнецу, помогай ему уголь таскать или молотом махать сверх нормы. Не попал в размер — сиди и пили вручную, до посинения.


Пряником для них всех была моя похвала, когда было за что. Лишний кусок хлеба или даже ложка каши из моего скудного пайка —


Когда удавалось что-то раздобыть сверхположенного, а главное ощущение, что они делают что-то важное.


Я рассказывал им, конечно, без лишних деталей, о том, зачем нужны наши станки, как они помогут делать пушки лучше, как это важно для царя и для победы над шведом.


Старался разбудить в них не только страх перед наказанием, но и гордость за свою работу. Получалось хреновастенько, честно говоря.


Были дни, когда все шло через жопу, руки опускались, и хотелось плюнуть на всю эту затею с обучением.


Но были и моменты, когда я видел, что мои усилия не зря, что ребята начинают понимать, стараться, включать голову.


Это был долгий, изматывающий процесс — лепить из этого сырого, необученного материала настоящих мастеров.


Но без этого все мои станки и замки так и останутся единичными штуками, не способными изменить производство в целом. Кадры решают всё.


Этот лозунг из будущего был актуален и здесь, в Петровской России. Время шло, и моя маленькая школа начала давать первые всходы.


Несмотря на все трудности, лени, тугодумие, мои пацаны, Федька, Ванюха и Гришка потихоньку втягивались.


осваивали новые для них фишки и самое главное начинали думать по-другому метод кнута и пряника мои терпеливые объяснения на пальцах а главное то что они своими глазами видели как работают новые механизмы


Токарный станок уже вовсю шуршал, обтачивая цапфы, а сверлильный потихоньку собирался в углу. Все это делало свое дело.


Примерно через месяц, сроки я все же пролюбил, но пока никто ничего не предъявлял, эти трое стали моей опорой.


Они уже были настоящими помощниками, на которых можно было положиться. Понимали меня с полуслова, перенимали методы, мою требовательность к качеству.


Глядя на них, и другие работяги на заводе начинали потихоньку менять свое отношение. Если уж эти вчерашние пацаны смогли освоить петровские хитрости,


Значит, не так уж они и страшны. Более того, к моей команде стали присматриваться и другие молодые подмастерья.


Некоторые подходили, просили показать, объяснить. Я никому не отказывал. Если видел в парне реальный интерес и желание учиться, брал его на карандаш,


Давал кое-какое простое задание, присматривался. Так у меня появилось еще несколько кандидатов в ученики.


Конечно, до создания полноценной команды спецов было еще как до Луны. Им еще учиться и учиться. Но главное —


Лед тронулся. Появились люди, готовые работать по-новому. Люди, которые видели смысл в точности, в расчете, в новых технологиях.


Это были мои первые последователи. С такими помощниками можно было браться и за более сложные задачи. И недостроенный сверлильный станок


Осечек стало реально меньше, и поручик Орлов уже подумывал, как бы про это в Питер доложить. «Я понемногу осваивался в столице».


Город строился, шумел тысячами голосов. Научился ориентироваться в этом лабиринте улиц и каналов вокруг завода.


Раздобыл себе одежду поприличнее. Спасибо Орлову, помог выбить мне небольшое жалование как мастеру по особым поручениям.


Даже завел пару осторожных знакомств среди немцев-мастеров, у которых можно было подсмотреть какую-нибудь заморскую фишку или достать нормальный инструмент.


Жизнь, конечно, была не сахар, пашешь от зари до зари, жратва паршивая, вечная питерская сырость. Но по сравнению с первыми неделями в Туле,


Это был почти курорт. И главное, у меня было дело, которое захватывало целиком, заставляло мозги скрипеть на пределе и давало чувство, что я тут не зря копчу небо.


И вот, когда я уже начал думать, что наступило затишье, можно спокойно доделывать станок и замок, меня снова дёрнули. На этот раз посыльный прибежал не от шлаттера.


а из самой артиллерийской канцелярии, что на Литейном дворе, велели явиться немедленно к генералу артиллерии, тому самому, что меня принимал, когда я приехал.


Сердце ёкнуло. Что опять? Неужто кто настучал? Или проверка какая? Надев свой лучший и единственный приличный кафтан,


Я отправился на Литейный. Капитан Краснов, адъютант генерала, встретил меня уже без прежней снисходительности. Скорее, как равного, хотя и по званию, ниже плинтуса.


«А, Петр Смирнов, проходи, тебя ждут. Дело важное есть». В кабинете генерала, кроме него самого и Краснова, был еще один мужик.


Морской офицер в синем мундире с золотыми нашивками. Походу, капитан первого ранга. Лицо обветренное, суровое, взгляд прямой и жесткий.


Генерал кивнул мне, показал на стул. «Здорово, Петр! Вот, познакомься!» — капитан первого ранга Головин, Степан Игнатьевич.


Служит на флоте нашем Балтийском, под началом самого государя корабли строит и воюет. А приехал он к нам с бедой великой.


«Расскажи, Степан Игнатьевич». Морской капитан кашлянул и посмотрел на меня выцветшими голубыми глазами. «Беда, да», — начал он хриплым голосом.


Воюем мы со шведом на море, корабли строим новые, пушек на них ставим все больше, а толку порой хрен да маленько.


Шведские корабли особенно линейны. Борта у них крепкие, дубовые. Наши ядра их часто не берут. Отскакивают, как горох от стенки.


Или застревают в дереве, не пробивая. А ихние пушки бьют кучно. Ядра у них калёные бывают. Поджигают наши корабли только так.


«Теряем мы людей и корабли, Смирнов, теряем! Государь гневается, требует дела!» Он говорил с горечью, аж кулаки сжимал.


«Было видно, что для него это не просто служба, а вся жизнь». «Пробовали мы пушки помощнее ставить», — продолжал Головин.


«Да только чугун наш, сам знаешь, поди, какого качества. Рвет их часто. На корабле это смерть верная. Осколками своих побьет».


И пожар устроит. Бронзовые получше будут. Да дорогие заразы, меди и олова на все не хватает. Да и они шведскую броню.


«Не всегда прошибают». Генерал кивнул. «Вот какая задача перед нами стоит, Петр. Нужны нам для флота пушки особо мощные».


Такие, чтоб шведский борт проламывали наверняка. И чтоб сами при этом не рвались. Может, гаубицы какие?»


«Чтоб не ядром били, а бомбой разрывной!» «Да только как их на корабле закрепить, чтобы отдачей палубу не разнесло?» «Да и точность у них...»


«Сам понимаешь». Он посмотрел на меня выжидающе. Я переваривал услышанное. «Задачка посложнее сверлильного станка».


Речь шла уже не об улучшении качества, а о создании принципиально нового типа морского оружия, способного решать конкретную задачу.


«Пробивать броню вражеских кораблей!» «Или может...» — генерал понизил голос. «Не в пушках дело! Может, сами снаряды хитрее сделать!»


Чтоб при ударе взрывалось. Или калёное ядро как-то по-умному метать. Он снова замолчал, ожидая моей реакции.