Я подошёл к мешкам с углём. Тот, из которого Митька брал, стоял чуть на отшибе. Заглянул внутрь. На вид обычный древесный уголь.


но запах еле заметный на такой знакомый мне по институтской химии запах серы неужели


Они подмешали в уголь серный колчадан или просто серу. Добавить такую дрянь в чугун — это стопроцентно получить хрупкий, ни на что не годный металл.


Отливки из такого чугуна при первом же ударе, да даже при остывании, просто разлетятся вдребезги. А виноват буду я, это же моя пробная партия.


Мои новые методы. Вот она, подстава, хитрожопая, подлая. И откуда только додумались до такого?


Надо было действовать быстро. Поднять кипиш. Обвинить Митьку? Бесполезно. Доказательств ноль.


Он скажет, что просто взял уголь из мешка. Откуда ему знать, что там намешано? Захар и приказчик скорее ему поверят, чем мне, колдуну.


Значит, надо было сыграть по-другому. Я подошёл к плавильщику Степану, пожилому мужику, угрюмому, но вроде не злобному.


«Степан, слышь, а уголь-то нынче какой привезли?» — спросил я как можно беззаботнее. «Чую, душок от него идет нехороший, серный».


Как бы чугун не испортить? Дед мой покойный сказывал, что от серы металл злым становится, ломким. Степан принюхался к дыму из печи.


«Да вроде как обычно пахнет. Хотя он потер нос. Может и правда душок есть какой. А что делать-то, ежели серый уголь?»


«А говорил дед, — продолжал я свою легенду, понизив голос, но так, чтобы и другие плавильщики рядом слышали, — что серу эту извести можно».


Ежели врасплав извести толченой подсыпать. Она известь-то серу на себя берет, шлак переводит. «Шлак потом снять?»


И металл чище будет. Известь на заводе была, ею стены белили. И с точки зрения химии все верно. Оксид кальция с серой реагирует.


«Известью», — удивился Степан. «Не слыхал про такое». «Да кто секрет старинный?» — многозначительно подмигнул я.


«Ты вот что, Степан, принеси-ка ведёрко извести, да помельче. А я тут пока пригляжу, чтоб жар не упал. Только тихо, чтоб Захар не увидел».


«Попробуем по-тихому. Хуже не будет». Степан, заинтригованный старинным секретом и явно недолюбливавший Митьку,


Кивнул и свалил за печи. Я же подошел к тому самому мешку, из которого Митька черпал, и демонстративно завязал его веревкой, пометив углем.


«Типа этот уголь палёный, использовать нельзя». Митька, который наблюдал за мной издалека, аж скривился. Степан принёс известь.


Я велел ему сыпать ее понемногу в тигель с расплавленным чугуном и хорошенько перемешивать длинной кочергой. На поверхности расплава и правда стало больше шлака, чем обычно.


Когда пришло время его снимать перед разливкой, шлака оказалось заметно больше, и цвет у него был какой-то желтовато-серый.


«Вишь, Степан, сколько гадости серной вышло!» — громко сказал я, чтобы другие слышали. «Теперь чугун чистый будет, добрый».


Заливали мои пробные формы с особой осторожностью. Я сам следил за процессом, подсказывал, как лучше струю направлять, как форму заполнять равномерно.


После остывания и выбивки ядра получились на удивление чистыми, без видимых косяков. Взяли одно на пробу, раскололи, и злом показал хороший, вязкий чугун,


без признаков хрупкости. А ядра, которые отлили до того, как я вмешался, из той же плавки, но без извести,


При ударе молотом раскалывались гораздо легче, показывая крупнозернистый паршивый излом.


Захар Пантелеич, которому доложили про мои фокусы с известью и показали разницу в качестве ядер, долго репу чесал и подошел ко мне.


Снова завёл я старую шарманку. Он много чего знал. «Дед, дед!» — проворчал Захар, но взгляд у него был уже не столько злой, сколько...


Задумчивый. Он посмотрел на Митьку, который старался в пол смотреть. Потом на помеченный мешок с углем. «А уголек-то тот, что ты пометил?»


От Кель он взялся. «Так кто ж его знает? Может, привезли такой? А может, кто нарочно подсыпал чего?»


Я пожал плечами, глядя на мастера самым невинным взглядом. Захар все понял без слов. Он не стал устраивать разборки.


Но на Митьку посмотрел так, что тот аж съежился и постарался тихо слинять. Больше Митька ко мне не лез. Да и другие любители подгадить попритихли.


«Моя репутация улучшалась. Теперь меня не только боялись как колдуна,


За ум и хитрость.


Интриганы вроде Митьки и Кузьмича притихли, видать, боялись снова облажаться. Казалось бы, «Живи да радуйся!»


Но меня грызла другая проблема. Все эти мои примочки с формовкой и плавкой — это, конечно, круто, брака стало меньше, металл получше.


Но это все как лечить рак подорожником. Заплатки на дырявом кафтане. Корень проблемы был глубже, самой технологией обработки металла.


Особенно хреново дело обстояло с пушками. Отлить ствол — это только полдела. Самое главное — просверлить в нем ровный, гладкий канал нужного калибра.


А вот с этим на заводе была полная задница. Сверлили на каких-то примитивных станках, которые крутили то ли лошади, то ли вода,


По сути, просто заточенный стальной лом. Сверло било, его уводило в сторону из-за того, что металл был неоднородным, канал получался кривым,


Стенки разной толщины. Потом его пытались править, расширять, калибровать, но идеальной точности добиться было нереально.


А ведь от точности канала зависело всё. Куда полетит ядро, как далеко. А главное, не разорвёт ли саму пушку к чертям при выстреле.


Если стенки кривые, нагрузка при выстреле распределяется неправильно, и ба-бах! Сколько таких случаев было! Страшно подумать.


Я смотрел, как мучается мастер Еремеевич, который отвечал за сверловку, и меня аж трясло от злости. Столько труда, столько металла!


Все впустую из-за этой первобытной технологии. Ствол сверлили неделями, и на последнем этапе его можно было запросто запороть.


В моей прошлой жизни точность обработки металла была святая святых в машиностроении. Токарные, фрезерные, сверлильные, расточные станки.


Микроны ловили, самые твердые сплавы грызли. А тут ручной труд, глазомер да примитивные железяки.


Но ведь и в те времена, в начале 18 века, уже пытались что-то механизировать. Я вспоминал историю техники. Токарные станки по дереву...


Вообще древность. А по металлу? Да, они сложнее, требуют мощности и жесткости. Но принцип-то тот же. Деталь вращается...


Резец снимает стружку. А сверловка? Какого хрена ствол стоит на месте, а сверло крутится и подается?


Это же технологически неправильно. Гораздо точнее будет, если вращать сам ствол, а сверло подавать ровно вдоль оси вращения.


Тогда биение сверла будет минимальным, канал получится ровнее. Такие горизонтально-расточные станки появились позже.


Но сама идея вращать деталь, а не инструмент, она же не вчера родилась. Мысль о станке, пусть примитивном, но на порядок точнее того, что было...


Просто захватило меня. Токарный станок, обтачивать цапфы у пушек, эти уши, на которых ствол лежит, или выравнивать ствол снаружи.


и сверлильный станок нового типа, где вращается сам ствол. Это же был бы реальный прорыв. Качество артиллерии поднять, время обработки сократить.


«Брак уменьшить». «Но как это сделать?» «Тут уже дедовским секретом не отмажешься. Нужен чертеж, расчеты».


понимание механики легенда про деда не прокатит надо либо самому садиться за проектирование изготовления


рискуя окончательно спалиться как колдун или шпион, либо найти способ подкинуть эту идею кому-то из начальства или мастеров.


так, чтобы они решили, что это они сами придумали. Я начал прикидывать конструкцию в голове. Токарный станок. Станина.


Массивные дубовые брусья, чтобы не вибрировало. Передняя бабка со шпинделем, крутящаяся хрень, куда деталь зажимают. Задняя бабка с центром, подпирает деталь с другого конца.


«Привод. Пока ручной, ворот или маховик, но с прицелом на то, чтобы потом подключить лошадь или воду».


Главное — жесткость станины и точность вращения шпинделя. Суппорт с резцом — тоже засада.


Сделать его подвижным вдоль станины и поперек, да еще с точной подачей. Нужны винтовые передачи, а их тут если и делают, то очень грубо.


Но можно упростить. Суппорт двигается только вдоль, а поперечную подачу вручную к линиями подбивать. Коряво, но лучше, чем рубанком строгать.


Сверлильный станок. Тут сложнее. Надо закрепить и вращать тяжеленный пушечный ствол. Нужны мощные опоры, люнеты.


Привод вращения — тоже геморрой. И механизм подачи сверла нужен медленный, точный, чтобы мог давить с большой силой.


может винт с гайкой который вручную крутить через червячную передачу я рисовал эскизы углем на полу цех на кусках коры


Пытался уложить мысли в понятные местным формы. Это было уже не просто улучшение. Это разработка нового оборудования. «Опасный путь!»


Но соблазн дикий. Создать здесь, в этом каменном веке, настоящий станок — это вызов для меня, как для инженера. Вызов, от которого трудно отказаться.


Надо только продумать, как это сделать максимально безопасно для своей шкуры. Идея со станком просто въелась мне в мозг и не отпускала.


Зудела, свербила, требовала что-то делать. Я понимал, что это пипец как рискованно, но соблазн применить инженерные мозги по-крупному —


был слишком велик. Это уже была не просто борьба за выживание. Это был шанс реально оставить след, сделать что-то стоящее.


Но как к этому подступиться? Просто припереться к приказчику Семену Артемьевичу с готовым чертежом? Он тут же спросит, «Парень, ты откуда такой умный взялся?»


Откуда у сироты подмастерья такие познания в механике? Легенда про деда тут уже не прокатит. Станки — это тебе не уголь в землю сыпать.


Значит, надо действовать хитрее. Решил начать с малого, стокарного станка для обточки ЦАП у пушек.


Это было проще и понятнее местным мастерам, чем сверлить стволы. Да и польза, очевидно. Ровные, гладкие цапфы.


Пушку точнее наведешь, лафет дольше проживет. Несколько ночей подряд я вместо сна и тренировок


Сидел в темном углу барака или на пустыре и рисовал. «Ну как? Не чертежи, конечно. Бумаги и инструментов у меня не было».


Царапал на больших кусках бересты, которые удавалось надыбыть у дровосеков, или на гладких дощечках, угольком или заточенным гвоздем. Это были скорее эскизы.


Наброски. Только чтоб принцип работы был понятен. Станина — массивная, деревянная, из толстых дубовых брусьев.


Дуба тут навалом, и плотники вроде толковые есть. Передняя бабка, куда деталь зажимать, тоже деревянная, но шпиндель...


Вал, который крутится, должен быть металлическим. Вот тут первая засада. Выточить точный стальной шпиндель здесь почти нереально.


Но можно взять прокованный обточенный вручную вал, а точность вращения обеспечить подшипниками скольжения. Из чего их делать? Бронза?


Дорого и хрен достанешь. Может, твердое дерево, самшит какой-нибудь или граб, или даже чугунные вкладыши, если их тщательно притереть.


Надо думать. Задняя бабка, которая деталь с другого конца подпирает, попроще. Тоже деревянная, с подвижной пинолью и центром.


Зажимать пиноль можно простым клином или винтом, если получится заставить кузнецов выковать нормальный винт с гайкой. Самое сложное — суппорт.


Держалка для резца. В идеале он должен ездить вдоль станины и поперек. Вдоль можно на салазки поставить, чтобы по направляющим скользили.


А вот поперечная подача. Винтовой механизм — самое то, но сделать его точно проблема. Может пока обойтись простым клином,


Грубо, но глубину резания регулировать позволит. Сам резец — кусок закаленной стали нужной формы. С этим проще.


Я уже знал, как закалить, да и кузнецы смогут выковать что-то похожее. Привод. Сначала только ручной.


Большое маховое колесо, чтобы один-два пацана крутили. Или ворот с ручками. Силы должно хватить, чтобы чугунные или бронзовые цапфы обточить.


А потом можно будет подумать, как привязать это к лошадям или водяному колесу, если оно тут вообще есть, конечно. Так, шаг за шагом, я прорисовывал узлы будущего станка.


Конструкция выходила громоздкая, примитивная по моим меркам, но рабочая. Главное, она была на голову выше того, что тут имелось.


Со сверлильным станком было еще сложнее. Вращать тяжеленный ствол. Нужна мощная станина, надежная опора люнеты с подшипниками.


Привод сильный, и чтоб не дергался. Механизм подачи сверла медленный, но с большим усилием. Я набросал пару вариантов.


Один ствол стоит вертикально, как на старых картинках видел, но это казалось неудобно и опасно. Другой горизонтальный.


Ствол зажат в патроне передней бабки и поддерживается люнетами. Вращается от лошадей или воды через шестеренки, если их смогут сделать.


Или ремни. Сверло зажато в задней бабке, которое подается вперед длинным винтом с маховиком. Да, это было сложно. Очень сложно для местных условий.


Но сама идея казалась правильной. Я снова и снова прокручивал в голове эскизы, нацарапанные на бересте. «Токарный станок».


Вращать деталь, снимать стружку резцом. Классика! Но мысль едкая и назойливая «нет-нет, да и возвращалась». А не проще ли наоборот?


зафиксировать пушку намертво, а вращать сам резец вокруг цапфы. Технически, пожалуй, даже изящнее, но...


во первых это другая концепция не токарный станок в привычном мне понимание а я сейчас пытаюсь построить что-то опираясь на базовые фундаментальные принципы которые я знаю досконально


Создать максимально упрощенную версию знакомого мне оборудования. А этот ЦАП-фреска — это уже шаг в сторону ближе к фрезерованию или расточке.


Не уверен, что смогу сходу просчитать все нюансы именно такой конструкции в местных условиях. Во-вторых, и это, пожалуй, важнее,


«Как это объяснить местным? Токарный станок, где большая штука крутится, а ты ее ножом шкрябаешь. Это интуитивно понятно».


Параллели найдутся, например, с гончарным кругом. А вот объяснить устройство и принцип работы хитроумной вращающейся головки, которая сама грызет неподвижный металл.


Мне нужно, чтобы они поняли и поверили в затею. Они смотрели на меня, как на сумасшедшего с заумными идеями. Простота и очевидность. Вот мой козырь сейчас.


В-третьих, пусть мой токарный станок будет громоздким и примитивным, но он потенциально универсальнее. Сегодня ЦАПФы обточим.


А завтра, если получится, можно будет и вал какой-нибудь выправить или еще что-то цилиндрическое обработать. А станок с вращающимся резцом будет узкоспециализированным.


«Я же хочу заложить основу для мастерской, а не просто решить одну конкретную задачу». «Да, вращать полтоны груза — это вызов».


Потребуется массивная станина, надежные подшипники скольжения, граб или самшит, пропитанные салом или маслом, должны выдержать, если сделать площадь опоры побольше.


«Мощный привод! Пусть хоть четверо мужиков ворот крутит через редуктор, если понадобится. Я вижу потенциальные проблемы».


Но они лежат в рамках понятной мне конструкции. Я понимаю, что нужно усилить. Где ждать подвоха?


А со сложной режущей головкой? Кто знает, где вылезет что-то? Как обеспечить жесткость крепления резца при вращении? Как организовать равномерную подачу?


Так что нет, пусть будет классический токарный, пусть монструозный, неуклюжий, деревянный, но понятный мне и, надеюсь,


Может, когда-нибудь и до фрезерных головок дорастем. Но начинать надо с базы. Я прятал свои каракули на бересте под рваный тюфяк на нарах.


Каждый раз шугаясь, что их найдут. Эти бумажки могли стать моим смертным приговором, но остановиться я уже не мог.


Азарт инженера, который увидел непаханное поле для работы, перевешивал страх. «Я должен был попробовать!»


Надо было только придумать, как подсунуть эти идеи так, чтобы их приняли. Опять сослаться на деда, типа видел в детстве похожую хреновину,


Если они загорятся, решат, что это их гениальная идея, да и хрен с ними. Мне слава изобретателя не нужна. Мне важен результат. Нужен...


Работающий станок. Я выбрал момент, когда мы с Игнатом остались одни у верстака, обтачивая очередную кривую цапфу. Мастер Игнат.


Начал я осторожно. «А вот кабы такую штуку придумать, чтобы цапф эти не руками шкрябать, а машиной, ровно да гладко».


Игнат вздохнул. «Эх, Петруха, если бы была такая штука, сколько б времени да сил сэкономили, а то шкрябаешь, шкрябаешь».


«Оно всё равно криво». А потом артиллеристы ругаются, что пушка на лафете болтается. Я вот помню, продолжал я типа невзначай, понизив голос,


«Дед мой покойный мастерил что-то похожее. Для обточки валов каких-то. Станком называл. Там, значит, деталь сама крутится».


«Оно же кострый стружку снимает. Ровнёхонько так получалось». Игнат отложил напильник, посмотрел на меня с интересом.


«Станком? Крутится сама, а ножик снимает? Как же это он устроил, дед-то твой?» «Да я уж и не помню толком».


Мелкий был. Помню только, брёвна были дубовые, крепкие. И колесо большое, чтоб крутить. А деталь между двух железок зажималась.


«А ножик тот на салазках ездил вдоль детали». Я специально говорил путанно, намекая на основные части, но не раскрывая всех карт.


Игнат слушал, наморщив лоб. «Колесо! Между двух железок! Ножик на салазках!» «Мудрёно!»


«А ты, Петруха, сможешь такое? Ну, нарисовать хоть, как оно примерно было?» Это был тот самый вопрос, которого я ждал.


«Так попробовать можно, мастер Игнат. Только я же неграмотный, рисовать не умею. Так, углем на доске. А ты попробуй».


оживился Игнат. «Авось и поймем, чего. Уж больно заманчиво такой приспособой обтачивать».


В следующие дни урывками я вспоминал и рисовал Игнату на досках и бересте эскизы станка. Показывал станину, бабки, примитивный суппорт, маховик.


Объяснял на пальцах. Игнат врубался медленно. Но азарт его подстегивал. Он сам начал что-то прикидывать, предлагать свои идеи,


Вспоминать, что видел у плотников или колесников. Когда общая идея станка более-менее вырисовалась, Игнат решился пойти с ней к Захару.


Игнату удалось его зацепить. Захар долго пялился на мои каракули, хмыкал, задавал каверзные вопросы, но в конце махнул рукой.


«Ладно, чёрт с вами. Попробуем смастерить эту твою крутилку. Только глядите у меня. Ежели зря материалы переведёте,


«Шкуры ваши пойдут на новые меха!» Официально разрешение и ресурсы выбить было нереально. Но Захар, как старший мастер,


имел кое-какую власть и мог не заметить, что где-то используются лишние материалы или пара мастеров заняты непонятно чем.


Он подозвал двух мужиков, плотника Тимофея, известного выдумкой и умением работать с деревом, и кузнеца Ерёму, не такого гордого, как Кузьмич,


но тоже мастера, который не боялся новой работы. «Вот вам дело», — сказал Захар, кивая на меня. «Этот Петруха».


Хреновину одну замыслил. «Помогите ему смастерить. Тимофей по дереву, Ерема по железу. Чтоб к концу недели что-то похожее на правду было».


«Материалы найдете, чтоб я не видел и не слышал. А ты, Петруха, командуй. Да чтоб толк был!»


Это был мой шанс. Я получил негласное добро, доступ к материалам, пусть и левым, и двух толковых мужиков в помощь.


Тимофей и Ерема хоть и косились на меня с недоверием, но приказ старшего мастера есть приказ. Мы забились в дальний угол цеха, где раньше брак валялся.


И работа закипела. Я объяснял, тыкал в эскизы. Тимофей тесал и строгал дубовые брусья.


Ерёма ковал железки, оси, вкладыши, заготовки для резцов. Работа шла медленно, с перерывами, чтобы не палиться. Но шла.


Мой первый станок начинал обретать форму. Неделя пролетела как один день. Пахали мы урывками, стараясь не мозолить глаза начальству и всяким завистникам.


Тимофей, плотник, оказался реальным мужиком с руками. Мои каракули и объяснения на пальцах схватывал на лету.


С деревом работал просто песня. Ерёма-кузнец тоже не подвёл. Хоть и бурчал сначала, но быстро смекнул, что к чему,


И ковал железки как надо, добиваясь такой точности, какой тут отродясь не видели. Я же был типа мозговым центром. Командовал, объяснял...


Проверял размеры, насколько это было возможно с помощью палки-оршина и самодельного циркуля. По ходу работы вносил изменения в конструкцию.


К концу недели в нашем углу выросла какая-то хреновина, громоздкая, неуклюжая, но внушающая уважение.


Дубовая станина, массивная передняя бабка со шпинделем, который Ерема выковал. Крутился он в чугунных вкладышах, которые мы долго притирали.


Подвижная задняя бабка с центром, примитивный суппорт на деревянных салазках, двигался рычагами и клинями. И сбоку огромное маховое колесо, которое должны были крутить пацаны.


Это был он, мой первый токарный станок. Грубый, корявый, далекий от идеала.


Но он был готов к работе. Оставалось самое главное — показать его в деле. Я уломал Игната. Захар демонстративно отморозился.


«Типа в бабе и сказки не верю!» «Но я видел, что ему дико любопытно притащить одну из бракованных пушек с кривыми, корявыми цапфами!»


Поднять и закрепить эту тяжеленную дуру на станке было непросто. Но мы справились. Я сам встал к суппорту.


Зажал в нем свежезакаленный резец, который Ерема сделал под моим руководством. Двух подмастерьев поставили крутить маховик.


«Крути! Потихоньку!» — скомандовал я. Колесо со скрипом провернулось, и пушка медленно пошла вращаться.


Я осторожно подвел резец к кривой цапфе, клином отрегулировал глубину. Раздался легкий скрежет.


Резец вцепился в металл. Тонкая блестящая стружка змейкой поползла из-под резца.


Я медленно повел суппорт вдоль цапфы, стараясь держать подачу ровно. «В цеху стало тихо!»


Даже молоты в кузне, казалось, били не так громко. Мастера и подмастерия, забив на свою работу, сгрудились вокруг станка с открытыми ртами, пялись на это невиданное зрелище.


Железяка, которую они привыкли шкрябать напильником, теперь сама крутилась, а острый ножик ее обтачивал.


Я сделал первый проход, сняв самый грубый слой. Потом подвел резец еще раз, снимая стружку потоньше.


Цапфа на глазах становилась ровнее, приобретала нормальную цилиндрическую форму. Я проверил размеры аршином. Получалось гораздо точнее, чем вручную.


«Ишь ты! Крутится!» «И режет!» — прошептал Игнат, не отрывая глаз от станка. «Чисто берет, змей!»


— пробасил кто-то из литейщиков. — Захар Пантелеич, который до этого стоял в стороне с каменной рожей, не выдержал и подошел ближе.


Молча смотрел, как я обрабатываю вторую цапфу. Когда я закончил, он подошел к станку, потрогал гладкую, блестящую поверхность обточенной цапфы,


потом необработанный. Разница была колоссальная». «Ну?» — протянул он задумчиво, почесывая бороду.


«Петруха, работает твоя крутилка! Ровно берет, спору нет!»


Обвел их тяжелым взглядом. «Видали, остолопы? Вот как надо! А вы напильником шкрябать! Тьфу!»


«Ладно, Петруха!» Он снова повернулся ко мне. «Снасть твоя годная, признаю. Поможет делу!»


«Теперь гляди, чтоб работала справно, и чтоб цапфы все отныне через нее проходили. А ты, Игнат, приглядывай!»


«Спрос будет строгий!» Он развернулся и пошел к себе, оставив нас переваривать увиденное. Это был успех.


не просто удачная отливка а демонстрация совершенно новой технологии пусть примитивный но работающий


Я видел в глазах мужиков уже не только страх или зависть, но и неподдельное изумление, а у некоторых даже уважение.


Парень, которого еще недавно считали полным нулем, не просто колдует с формами, а строит машины, которые делают работу лучше и быстрее.


Это произвело впечатление. Моя репутация снова менялась. Теперь я был не просто хитрым, но и по-настоящему...


Остальные мужики в цеху, плетейщики, кузнецы, косились на меня по-прежнему настороженно, но открытой вражды стало меньше.


Результат моей работы был виден всем, да и начальство меня вроде как заметило. А потом по заводу пронесся слух, от которого даже самые ленивые жопы забегали, как угорелые.


А мастера напялили чистые рубахи, у кого они вообще были. Ждали большого гостя из самой столицы.


Заморский инспектор. Но одно было ясно. Начальство дрожало, как осиновый лист, а значит и всем остальным надо было срочно навести марафет,


и не ударить в грязь лицом. Началась дикая суета. Приказчик Семен Артемьевич метался по цехам, орал на всех подряд.


Велели подмести дворы, убрать мусор, вычистить самые заметные места. Мастерам приказали быть при параде и готовиться показать работу в лучшем виде.


Пацанов-подмастериев гоняли в хвост и в гриву. Драить, чистить, таскать то, что обычно неделями валялось где попало.


Даже в нашей литейке, где грязь и копоть нормы жизни, попытались навести какое-то подобие порядка. Вымели угольную пыль из углов, убрали битые формы с проходов.


Я старался держаться подальше от этой движухи, ковырялся у своего станка, но и меня не обошли вниманием.


Захар велел начистить до блеска ту самую первую пушку, которую обработали на станке, и поставить ее на самое видное место.


типа вдруг начальство спросит чем завод славен наконец настал день икс с утра на заводе повисла непривычная тишина


Работали только те цеха, которые должны были показывать гостям. Остальные замерли. У ворот выстроилась целая делегация.


Приказчик, старшие мастера в лучших своих кафтанах писали из конторы. Все нервно топтались, поправляли одежду, шептались.


Ближе к обеду со стороны города послышался стук колес и цок от копыт. К воротам подкатила карета, обитая темным сукном с гербом на дверце.


Жаль, я не разглядел, каким. Рядом несколько всадников в военной форме, по ходу охрана. Карета встала.


Лакей в ливрее распахнул дверцу, и оттуда вылез мужик, по виду которого сразу стало ясно. Большая шишка. Мужчина лет пятидесяти, высокий, прямой,


Хоть и с сединой в парике. Одет богато, но строго. Темный камзол военного типа с золотым шитьем. Ордена на груди, шпага на боку.


Лицо властное, черты резкие, глаза серые, проницательные, смотрят внимательно, цепко. За ним из кареты вылез еще один тип.


Помоложе, в гражданском. Видимо, секретарь или помощник. И два офицера. Один постарше, полковник. Другой, молодой капитан.


Семен Артемьевич и вся заводская верхушка тут же согнулись в три погибели. Приказчик заискивающий залопотал приветствие, представляя мастеров.


«Важный гость! Я так и не расслышал его имя и чин. Его звали просто «Ваше превосходительство». Слушал рассеянно, кивал...»


оглядывая двор и толпу. «Ну, показывайте, что у вас тут, Семен Артемьевич!» — сказал он, наконец, негромким, но властным голосом.


«Государю пушки нужны, да снаряд добрый. Как у вас с этим дело обстоит? План выполняете? Качество блюдете?»


«Стараемся, ваше превосходительство!» «Как не стараться?» — засуетился приказчик. «Пойдемте, осмелюсь просить, в кузнечный цех сперва».


Там у нас мастер Кузьмич оружейные замки кует. Люба дорого глядеть. И вся эта процессия повалила в кузню.


Я мельком увидел Кузьмича у его горна, красный, потный, но с таким важным видом, будто он тут минимум генерал.


Показывал высокому гостю, как он кует какую-то хитрую деталь для ружейного замка. Махал молотом картинно. Что-то объяснял.


Гость смотрел, кивал, задал пару вопросов про качество железа. Потом пошли в литейку. Захар Пантелеич тоже расстарался.


Показали плавку чугуна, заливку форм. Захар громко расписывал, какой у них чугун замечательный, и что они соблюдают технологию по заветам предков.


Гость снова смотрел, кивал, но без особого энтузиазма. Видно было, что вся эта показуха ему до лампочки.


«О пушке где льете?» — спросил он, обводя взглядом цех. «А вот здесь, ваше превосходительство!» Захар подвел его к участку с формами для пушек.


«Формы ладим по старым образцам, землю готовим особую, стараемся, чтоб без изъяна вышло». Он показал на несколько готовых стволов у стены.


Гость подошел, постучал тростью по одному, по другому. А качество как? Не рвет при стрельбе?


Спросил он у полковника, который с ним был. «Бывает, ваше превосходительство, случается», вздохнул полковник. «Металл Нонича не тот пошел».


«Да и литье — дело тонкое. То-то и оно, что тонкое, а нам крепость нужна, чтоб шведа била, а не своих калечила».


нахмурился гость. «Что у вас тут нового для крепости той придумано, Семен Артемьевич?» «Аль все по старинке!» Приказчик замялся,


переглянулся с Захаром. «Момент истины. Сейчас они либо промолчат про мои хитрости, либо попытаются выдать их за свои».


Я затаил дыхание, стоя в сторонке и делая вид, что ковыряюсь в своем станке. Семен Артемьевич мялся недолго. Видимо...


Желание прогнуться перед столичным начальством, перевесилый страх перед непонятным колдовством и нелюбовь Захара к выскочкам вроде меня.


Нацепив на рожу самое подобострастное выражение, какое только возможно, он шагнул вперед. «Ваше превосходительство!»


Не только по старинке работаем. Есть у нас и новшества кое-какие. Для пользы государевой службы изысканы. Вот, позвольте показать.


Он повел шишку и его свиту к той самой пушке, что первой обработали на моем станке, и которая теперь красовалась на самом видном месте. «Вот!»


«Извольте видеть! Орудие последнего отлива! Гляньте, какой ствол чистый вышел! Почти без раковин и цапфы!»


Он ткнул пальцем в гладко обточенные выступы. «Ровные, как зеркало!» «А все потому, ваше превосходительство!»


что мы тут методы новые решили попробовать. Гость внимательно осмотрел ствол, провел рукой в перчатке по гладкой цапфе.


«Методы новые. Это какие же?» «Рассказывай толком, Семен Артемьевич, не мямли». «А вот ваше превосходительство».


«Нашелся у нас на заводе паренек один, сирота, Петрухой зовут». Приказчик кивнул в мою сторону. «Я замер, стараясь слиться со стеной».


Так он, видать, от деда своего, покойного мастера здешнего, перенял хитрости кое-какие. Как землю формовочную готовить по-особому, чтобы отливка чище была,


«Да как металл плавить, чтоб дух злой из него выгнать!» Гость перевел на меня рентгеновский взгляд. Я низко поклонился...


не поднимая глаз. «И что, помогает его хитрость?» — спросил он, обращаясь уже не к приказчику, а к Захару.


Захар Пантелеич, поняв, что отпираться поздно, выдавил из себя. «Помогает, ваше превосходительство!» — говорил он про уголёк толчёный, да про помёт.


«Мы попробовали, и правда, отливки чище пошли. Брака меньше стало». «Вот как?» — протянул гость. «Значит, не врет твой приказчик?»


«А что про цапфы эти гладкие скажешь?» «Тоже дедова хитрость?» «Или еще что?» «Тут уж Захару пришлось кивнуть на мой станок»,


стоявший в углу. А вот! Хреновину тут одну Петруха этот смастерил. Стыдно сказать, из дерева до железа ржавого.


«Обтачивает Ирот ровно. Мы теперь все ЦАПФы через нее гоняем. Работа идет быстрее и точность лучше».


Вся делегация развернулась к моему детищу. Станок, хоть и выглядел как самоделка из гаража, но на фоне остального заводского хлама смотрелся реально диковинкой.


«А вот он, Пётр, сам и покажет ваше превосходительство. Он её и сделал. Ну-ка, Петруха, не дрейвь. Покажи высоким господам, как твоя крутилка пашет».


Сердце у меня чуть не выпрыгнуло. Показывать работу станка перед таким начальством коленки дрожали, но и отказаться не вариант.


Я подошел к станку, проверил, как закреплена деталь. Там как раз стоял очередной ствол. Поправил резец.


«Велите под мастерьем колесо крутить, ваше превосходительство!» — пробормотал я, глядя в пол.


Приказчик махнул рукой, и двое пацанов, бледные от страха и важности момента, вцепились в рукоятки маховика.


Ствол начал медленно вращаться. Я подвёл резец, пошла тонкая стружка. Старался работать спокойно, уверенно,


показывая, как суппорт едет вдоль станины, как резец грызет металл. Гости его свита смотрели молча, с явным интересом.


Особенно внимательно пялились полковник и молодой капитан. Видимо, вояки понимали толк в пушках. «Ишь ты! Хитро придумано!»


— проговорил полковник, когда я закончил точить одну цапфу. — Деталь вращается, а нож ее обтачивает. — Точность-то какая получается?


«Точнее, чем руками шкрябать, ваше высокородие», — осмелел я. «Да и быстрее в разы. Если б еще привод помощнее, да резец получше».


«Привод? Резец?» — повторил гость задумчиво. Он повернулся ко мне. «А скажи-ка, Пётр,


«Откуда у тебя, сироты, такие познания в механике?» «Дед твой и этому научил?» «Или еще где подглядел?»


«Опять тот же каверзный вопрос. Легенда про деда уже трещала по швам. Надо было что-то придумывать». «Так дед он больше по литью был».


«А простонок этот...» «Видел я в детстве у одного мастера заезжего похожую штуку. Он валы для мельницы точил. Я и пригляделся, запомнил кое-чего».


А тут нужда пришла цапфы ровнять, вот и попробовал по памяти собрать. Может, и не так вышло, как у того мастера. Так ведь работает.


Я снова уставился в пол, стараясь выглядеть как можно глупее. Гость помолчал, потом хмейкнул.


«Заезжего мастера, значит?» «Ну, память у тебя, видать, хорошая, Петр. И руки из плеч растут, раз такую машину собрал».


Я отвечал осторожно, стараясь не ляпнуть лишнего, но показывая, что в теме. Видно было, что мои ответы его устроили.


Он переглянулся с полковником, потом снова повернулся к приказчику. «Что ж, Семен Артемьевич, есть у вас на заводе светлые головы?»


«И методы новые пробуете, и машины вот делаете». «Похвально! Государю такие люди нужны». «А ты...»


Он снова посмотрел на меня. «Пётр, значит». «Молодец! Старайся дальше. Может, и выйдет из тебя толк».


Он кивнул мне и пошел дальше по цеху, а за ним семенил подобострастно кланящийся приказчик и остальные.


Я остался у своего станка, чувствуя, как ноги подкашиваются от пережитого стресса. Кажется, презентация прошла успешно.


Мои новшества произвели впечатление. Но чем это для меня обернется? Похвалой? Новыми проблемами? Осмотр цехов подходил к концу.


Важный гость уже вроде как собирался сваливать, как вдруг полковник, который с ним был, крякнул и обратился к нему. «Ваше превосходительство!»


А не угодно ли будет взглянуть на испытания орудий? Как раз на медней партию новых пушек отлили. В том числе и ту, что с цапфами гладкими, да из металла чистого.


«Интересно бы глянуть, как она себя в деле покажет». Гость на секунду задумался, потом кивнул. «Отчего ж не взглянуть? Дело нужное».


«Веди, полковник!» «Да чтоб без проволочек! Время не ждет!» Тут же началась новая беготня. Приказали выкатить на заводской полигон, громкое название для обычной поляны за цехами,


где ружья пристреливали, да пушки испытывали. Три пушки. Одну старую, для сравнения, вторую недавнюю, но отлитую по-старому, и третью ту самую, мою.


обработанную на станке и отлитую из металла, который я очистил. Артиллеристы, несколько солдат под командой усатого фейерверкера,


Как тут звали унтерартиллеристов? Быстро прикатили пушки, поставили на позицию, притащили ящики с порохом и ядрами.


Большое начальство встало поодаль, на бугорке. Приказчик Семен Артемьевич и старшие мастера, включая Захара и даже Кузьмича, которого тоже притащили поглазеть.


Толпились чуть сзади. Нас, пацанов, и близко не подпустили. Но я заныкался за штабелем досок, откуда было всё отлично видно, да и намного безопаснее.


Сердце опять заколотилось, как бешено. Сейчас решалась судьба не только этой конкретной пушки, но и всех моих нововведений.


Первой стреляла старая пушка. Фейерверкер командовал четко. Солдаты работали слаженно, без суеты. Забили заряд, вкатили ядро...


Поднесли фитиль. Бабахнул выстрел. Пушку откинуло на лафете. Солдаты подкатили ее обратно.


Вдалеке у деревянного щита мишени взлетел фонтанчик земли. Ядро ушло сильно левее и ниже. «Второй выстрел!»


«Еще хуже. Вправо и вверх». После третьего выстрела фейерверкер что-то доложил полковнику. Тот кивнул.


Старую пушку откатили. Потом пришла очередь пушки посвежее, но сделанной по-старому. Зарядили, бабахнули.


Попадание было ближе, но все равно мазали прилично. Второй выстрел примерно туда же. А вот на третьем случилось то, чего все боялись больше всего.


Раздался необычный грохот, а какой-то сухой резкий треск. Пушку разорвало. Куски раскаленного железа полетели во все стороны.


Один из солдат заорал и упал, схватившись за ногу. Началась паника, крики. «Унести раненого! Осторожно!»


командовал полковник. Гость нахмурился, лицо стало каменным. «Семен Артемьевич и Захар побелели, как полотно!»


Это был провал, полный провал, который мог стоить им не только места, но и головы. Когда раненого утащили и крики поутихли,


Гость повернулся к приказчику. «Вот тебе и качество, Семён Артемьевич. Вот тебе и блюдёте. Человека покалечило».


«А если б такое в бою случилось, что тогда?» Приказчик стоял ни жив, ни мёртв, не зная, что и сказать. Захар тоже голову повесил.


«Случайность! Разгильдяйство ваше! Вот это что!» «Ладно. Что там у вас еще осталось?» «Та, что с цапфами гладкими!»


«Ну-ка, давайте ее. Поглядим, может, хоть она не разлетится на куски». Наступила тишина. Аж в ушах звенел.


Солдаты, явно напуганные тем, что случилось, с опаской подкатили мою пушку. Фейерверкер, перекрестившись, начал командовать.


Все взгляды были прикованы к пушке. Я сам дышать перестал, вцепился пальцами в доски. А вдруг и она не выдержит?


Вдруг мои хитрости не сработали. Зарядили. Фейерверкер поднес тлеющий фитиль. Бабах!


Выстрел чистый, мощный. Пушку откатило, но она целая. Солдаты с явным облегчением подкатили ее обратно. А у щита мишени...


«Попадание! Не в яблочко, но очень близко!» «Ого!» — вырвалось у полковника. «Гость тоже заметно оживился!»


«Еще заряд!» — скомандовал он. «Снова выстрел! И снова пушка цела! И снова попадание почти рядом с первым!»


«Кучность отличная!» «Третий!» И третий выстрел прошел штатно. И снова ядро легло рядом с первыми двумя.


Такой точности и надежности от местных пушек никто и не ждал. Фейерверкер аж сиял. Солдаты облегченно переглядывались.


Полковник удовлетворенно кивал. Приказчик и Захар смотрели то на пушку, то на меня с каким-то суеверным ужасом. Гость подошел к орудию.


Осмотрел его еще раз. Потрогал ствол. «Ну что ж», — сказал он, поворачиваясь к приказчику, — «вот это дело!»


«По его хитростям», — пробормотал приказчик, не смея поднять глаз. «Хитрости?» — гость усмехнулся.


«Зови его сюда!» Меня быстро нашли и выпихнули из-за досок. Я подошел, снова низко поклонился. «Твоя работа, значит, Петр?»


спросил гость, разглядывая меня уже с явным интересом. «Хорошая работа. Пушка стреляет метко и не рвется». «Молодец!»


«Как думаешь, сможешь и другие так же ладить, чтоб все такие были?» «Стараться будем, ваше превосходительство», — пролепетал я.


«Ежели материалы будут добрый, да и инструмент, будут тебе и материалы, и инструмент», — сказал гость решительно.


«Ты, Семен Артемьевич, обеспечь ему все необходимое, и чтоб все пушки отныне только так и лили. По его методу!»


«Спрос будет лично с тебя». «А ты, Петр?» Он снова посмотрел на меня. «Дерзай! Государь таких умельцев ценит».


«Может, и впрямь из тебя толк выйдет». Он кивнул мне, развернулся и, больше не обращая внимания на застывшее заводское начальство, пошел к своей карете.


Испытания закончились, и закончились они моим полным, хоть и совершенно неожиданным, триумфом.


Важный гость уже садился в карету, когда полковник, который с ним был, что-то шепнул ему на ухо. Гость замер, выслушал, потом снова зыркнул в мою сторону.


Я все еще стоял на прежнем месте, не веря в свой фарт и пытаясь унять дрожь в коленках. «Погоди-ка, Петр», — сказал он, подзывая меня жестом.


Он кивнул в сторону цеха, где остался мой токарный станок. «Дык, спробовал одну, ваше превосходительство. Для ЦАП».


Промямлил я, не врубаясь, к чему он клонит. «Вот-вот, машины. А скажи-ка, сможешь ли ты машину сладить...»


Для сверловки стволов. Да такую, чтоб канал ровный получался. Без кривизны. А то видал я на медне...


Сверлят по старинке, так пушки потом куда попало бьют, да и рвет их часто. Сердце у меня аж подпрыгнуло.


Сверлильный станок! Я же как раз о нем думал, эскизы нацарапывал. Неужели шанс? Но надо было быть осторожным, не спалиться.


«Мысль такая была, ваше превосходительство», — начал я уклончиво. «Дед покойный сказывал, будто видел он у немцев машину, где ствол сам крутится, а сверло потихоньку идет».


Говорил, ровнее так выходит. Да только как ее сладить, ума не приложу. Сложно, больно. Сложно? Гость нахмурился.


«А ты подумай. Голова у тебя, видать, светлая. А ежели чего не хватит, поможем. Государю нашему станки такие зело надобны».


«Ты только придумай, как сделать, а уж с материалами да мастерами подсобим». Он говорил с таким напором, что я понял, это приказ.


«И отказаться означает подписать себе приговор». «Подумать можно, ваше превосходительство», — сказал я, пытаясь скрыть волнение, которое меня просто распирало.


«Ежели время дадут да место, чтоб не мешал никто, будет тебе и время, и место!» Он повернулся к приказчику,


который стоял тут же, вытянувшись в струнку. «Слыхал? Семён Артемьевич, определи этому Петру отдельную коморку. Алисарай какой!»


«Чтоб никто ему не мешал думать, и чтоб всем потребным обеспечен был, инструментом, материалом, всем, чего попросит».


«Я через месяц нарочного пришлю узнать, что он там надумал. Ежели дело пойдет, доложу самому государю».


«А ты, Петр...» Он снова посмотрел на меня, и взгляд его был уже не просто строгим, а каким-то испытывающим, до костей пробирающим.


Он сел в карету, дверца хлопнула, кучер щелкнул кнутом, и вся эта кавалькада тронулась, оставив заводское начальство и меня в полном ахтанге и растерянности.


Я стоял посреди поляны, оглушённый тем, что только что произошло. Отдельная коморка, материалы, инструмент и задание —


придумать сверлильный станок. Да еще и с перспективой доклада самому царю. Это был не просто карьерный рост.


Это был взлет нахрен на ракете. Но и ответственность-то какая. Через месяц подавай результат. А если не получится?»


«Если я не смогу, что тогда?» Шкуру спустят. «Это к гадалке не ходи». Приказчик Семён Артемьевич подошёл ко мне.


На его лице была дикая смесь эмоций, зависть, страх и какая-то новая, непривычная почтительность. «Ну?»


«Пётр, слыхал?» — проговорил он осипшим голосом. «Сам... сам вельможи тебе приказ дал. Теперь уж не отвертишься».


«Пошли в контору, будем решать, где тебе думальню устроить». Захар Пантелеич и другие мастера смотрели на меня издали с нескрываемым изумлением.


Тот самый Петруха-остолоп, которого они еще недавно пинали и обзывали колдуном, теперь получил личное задание от столичного вельможи.


Такого тут отродясь не бывало. Я поплелся за приказчиком, чувствуя, как гудит голова от всего пережитого и внезапно открывшихся перспектив.


Страшно? Да пипец, как страшно! Но вместе с этим росло и другое чувство. Дикий азарт инженера, получившего нереальную задачу и ресурсы для ее решения.


Сверлильный станок. Здесь, в этой допотопной эпохе. Это будет адски сложно. Но я должен попробовать.


Шёл я туда уже без прежнего мандража. Скорее, с любопытством. Чё ещё?» Приказчик встретил меня как-то непривычно суетливо,


Даже с подобострастием. На столе перед ним лежал казенный пакет с большой сургучной печатью. «Вот, Петр, бумага тебе пришла».


«Из самой столицы», — проговорил он, протягивая мне пакет. «Велено тебя отправить в Санкт-Петербург. Срочно!»


«Для несения службы при Адмиралтейском приказе, али при артиллерийской канцелярии. Там уж решат». «Питер. Столица».


Я стоял, держал в руках этот тяжелый пакет с печатью и не мог поверить своим ушам. «Туда, где сам царь, где корабли строят!»


где лучшие пушки льют, меня, Петруху. Голова закружилась. С одной стороны, стрёмно до жути. Новый город, чужие люди, начальство высокое.


А с другой — какой шанс? Там наверняка и мастера круче, и материалы другие, и размах не тот, что в этой тульской дыре.


«Там можно будет попробовать развернуться по-настоящему». «А как же станок, Семён Артемьевич?» — спросил я первое, что пришло в голову.


«Сверлильный-то! Я ж только думать начал!» «Ничего, там додумаешь!» — отмахнулся приказчик. «Похоже, моё отбытие ему было только на руку!»


Меньше геморроя и непонятных колдовских штук в его хозяйстве. «Собирайся! Завтра с утра с казенным обозом и поедешь!»


«Вот тебе подорожная бумага, а вот пять рублев серебром на дорогу выдали. Не шикуй особо, но и с голоду не помри».


«Пять рублей! Да это целое состояние, по моим меркам! Да еще и подорожное, официальный документ! Значит, все серьезно, не шутки!»


Прощание с заводом было коротким. Игнат только вздыхал, докрестил меня на дорогу, бормотал что-то про нечистую силу и службу государеву.


Захар Пантелеич буркнул на прощание. «Ну, гляди там, Петруха! Не срами!» Что по его понятиям было «почти что благословением».


Кузьмич сделал вид, что меня вообще не существует. Митька с Васькой проводили меня злобными взглядами. Ну и хрен с ними.


Шмоток у меня было, кот наплакал. Рубаха да штаны сменные, лапти запасные, нож рабочий. А еще был кусок хлеба за пазухой.


Сложил все в холщовый мешок, перекрестился и пошел к воротам, где уже собирался обоз. Несколько телег с каким-то заводским барахлом и десяток солдат с хмурым унтером во главе.


Дорога до Питера оказалась долгой и мучительной. Никаких тебе поездов или машин. Тряслись мы в телеге, груженной то ли ядрами, то ли чугунными болванками, целыми днями.


Дороги — одно название, колеи, ухабы, грязь по колено после дождей. Телегу вечно заносило,


Она скрипела, стонала, казалось, что вот-вот развалится. Спали тут же, в телеге или под ней, укрывшись какой-то рваной рогожей.


Жрали, что дадут. Солдаты варили в общем котле какую-то баланду из пшена и сушеной рыбы. Заедали черствым хлебом.


Хорошо, что у меня были те пять рублей. На редких постоялых дворах, где останавливались на ночь, получалось купить кваса, а иногда и кусок вареного мяса или яйцо.


Постоялые дворы — это тоже отдельная тема. Грязные бревенчатые избы, где все спали в повалку на полу или на лавках. Купцы, солдаты, чиновники —


Такие же обозники, как мы. Вонь, клопы, пьяные разборки. Я старался держаться в стороне, больше молчал, слушал разговоры.


Говорили о войне со шведами, о новых царских указах, о диких налогах, о том, как из деревень выгребают последних мужиков в рекруты.


Страна жила на надрыве, строилась, воевала, скрипя зубами. Ехали мы долго, недели две, если не больше.


Километры тянулись бесконечно. Я смотрел на проплывающие мимо пейзажи, леса, поля, редкие деревеньки с черными избами, городишки с церквушками и кривыми улочками.


Все было чужим, незнакомым. Но я впитывал это, запоминал, пытался понять эту новую для меня Россию.


Видел и следы кипучей деятельности царя. Где-то строили новую дорогу, где-то корчевали лес под пашню, где-то тянулись обозы с рекрутами или пушками.


Страна менялась на глазах. Ломался старый мир. Через боль и страдания рождалось что-то новое, огромное, мощное.


И вот впереди показалось что-то гигантское, необъятная могучая стройка. Санкт-Петербург. Город словно поднимался прямо из болот и лесов.


Широкая, могучая река Нева, а на берегах дикий Венегрет. Стройки, леса, каналы, уже построенные каменные дворцы в странном немецком стиле.


И тут же временные бараки, землянки, лачуги. Шум стоял невообразимый. Стук топоров, виск пил, крики извозчиков.


Команды на разных языках. Воздух сырой, пахло болотом, свежим деревом и дымом тысяч костров.


Наш обоз медленно вполз в город, точнее, на его окраину, где были то ли склады, то ли казармы.


Унтерс дал бумаги какому-то писарю, и меня передали как мешок картошки другому солдату, который должен был отвезти меня к месту назначения.


Я стоял посреди этой бурлящей, хаотичной стройки века и чувствовал себя песчинкой. Масштаб происходящего просто сносил крышу.


Здесь все было другим. Размах, темп, люди. Куча военных в разных мундирах, иностранцы в париках и камзолах,


Немцы, как их тут всех называли, мастеровые со всей России, мужики, согнанные на работы. Все куда-то бежали, орали, суетились.


Город строился, кипел, бурлил бешеной энергией, злой и созидательной одновременно. Здесь пахло большими делами, большими возможностями,


и большими опасностями. Тула теперь казалась тихой, сонной заводью. Настоящая жизнь, настоящие вызовы начинались...


Здесь. И мне предстояло найти своё место в этом столичном водовороте. Солдат-провожатый, угрюмый парень в потёртом зелёном мундире,


Провел меня по грязным немощенным улицам, мимо строящихся зданий, складов и казарм. На вопросы мои отвечал неохотно, односложно.


Наконец мы подошли к большому внушительному каменному зданию с высоким крыльцом и часовыми у входа. Надпись над дверью гласила «Поделай».


Артиллерийская канцелярия. Стало быть, не на флот, а по моей специальности. Это радовало.


По скрипучим коридорам ходили чиновники в потертых мундирах и париках, писари с гусиными перьями за ухом, изредка попадались военные в артиллерийской форме.


Мой провожатый сдал меня какому-то дежурному подьячему, тот сверился с бумагами, долго цокал языком, а потом велел ждать.


Ждать пришлось долго. Я сидел на жёсткой лавке в полутёмном коридоре, наблюдая за суетой вокруг.


Чиновники сновали туда-сюда, не обращая на меня никакого внимания. Из-за дверей кабинетов доносились обрывки разговоров, споров, скриппериев.


Чувствовалось, что здесь решаются важные дела, связанные с вооружением армии. Отсюда шли приказы на заводы, сюда стекались отчеты,


Здесь распределялись ресурсы. Наконец, дверь одного из кабинетов отворилась, и на пороге появился офицер, тот самый молодой капитан, что был в свите вельможи на тульском заводе.


Он окинул взглядом коридор, и его глаза остановились на мне. «А, Смирнов, ты уже здесь? Заждался, поди?»


«Ну, пойдем, тебя ждут». Он провел меня в просторный кабинет. За большим столом сидел пожилой генерал с усталым, но умным лицом в мундире артиллерийского покроя.


Рядом с ним еще несколько офицеров и чиновников. Капитан подвел меня к столу.


«Ваше превосходительство!» «Вот тот самый мастеровой из Тулы, Петр Смирнов, о коем докладывали». «Генерал внимательно осмотрел меня с головы до ног».


Взгляд его был не таким грозным, как у того вельможи, но не менее проницательным. «Здравствуй, Петр! Наслышаны мы о твоих хитростях!»


И про станок твой диковинный, и про литье исправное. Хвалят тебя. Говорят, голова у тебя светлая, да руки мастеровые.


«Так ли то?» «Стараюсь, ваше превосходительство», — пробормотал я, кланяясь. «То-то же! Старание — дело доброе».


«А нам тут, Петр, не ток мастарани, а ум да смекалка нужны позарез. Война со шведом идет!»


«Артиллерия наша хоть и множится числом, да качеством не всегда дотягивает. Пушки рвёт, ядра криво летят».


Замки у фузей отказывают. А государь наш требует победы. А какая победа без доброго оружия?


«Вот и ищем мы людей толковых, кто мог бы дело поправить. Сказывали, ты и про сверловку стволов мысли имеешь?»


«Про машину новую сказывал!» Я подтвердил, снова сославшись на дедовы сказки и немецкого мастера. Генерал слушал.


Кивал. «Мысль твоя верная, Петр. Ствол вращать, а не сверло. Так и в Европе лучшие мастера делают».


«Только машины такие сложны больно, да и чертежей у нас нет. А ты, говорят, сладить можешь, ежели помогут ваше превосходительство».


«Материалом, инструментом, да мастерами добрыми, то спробовать можно», — ответил я осторожно. «Вот зато и речь!»


оживился генерал. «Определим мы тебя на Охтинский пороховой и литейный завод. Слыхал про такой? Там и пушки льют, и фузей делают».


И порох варят. Место важное, государева. Дадим тебе там угол, дадим мастеров в подмогу, плотников, кузнецов, слесарей.


«А твоя задача — машину ту сверлильную сладить. Да чтоб работало! Чтоб стволы ровные выходили, без изъяна!»


«Справишься? Честь тебе будет и хвала, и награда от государя». «А нет?» «Сам понимаешь, спрос будет строгий».


Он помолчал, глядя мне в глаза. «И вот еще что, Петр! Замки фузейные — слабое место!»


«Осечки частые, пружины ломаются. Ты ведь и в кузнечном деле, мастак, сказывают. Подумай и над этим».


«Как бы замок понадёжнее сделать?» «Да попроще, чтоб в производстве не так дорог был». «Ежели и тут толк покажешь».


«Цены тебе не будет». Задача была поставлена. И какая? Не просто станок построить, но и мушкетный замок улучшить.


«Это уже серьезно. Это прямой выход на стрелковое оружие». «Постараюсь, ваше превосходительство», — сказал я, чувствуя, как внутри все напряглось от ответственности и азарта.


«Ума приложу, все силы отдам». «То-то же! Капитан Краснов!» — он повернулся к молодому офицеру.


«Сопроводишь Смирнова на Охту, определишь его там. Доглядишь, чтоб всем потребным обеспечен был».


«И докладывай мне каждую неделю, как дела идут. Понятно?» «Так точно, ваше превосходительство», — козырнул капитан. «Ну, ступай, Пётр».


Бог в помощь. Да помни, дело государственной важности тебе поручено. Не оплошай.


Я поклонился и вышел из кабинета вслед за капитаном Красновым. «Новое назначение! Новая жизнь! Охтинский завод!»


Задачи сложнейшие, но и возможности невиданные. Нужно было оправдать это высокое доверие и постараться не сломать себе шею на пути к успеху.


Капитан Краснов, молодой, но уже, видать, неплохо шарящий в столичных делах офицер, доставил меня на Охтинские заводы на следующий же день.


Ехали в его служебной коляске. Я в такой хреновине отродясь не сидел. Охтинские заводы раскинулись на берегу реки Охты, что в Неву впадает.


И это был целый город, цеха, склады, казармы, дома для шишек и мастеров. Масштаб, конечно, покруче Тульского.


Но и бардака, на первый взгляд, побольше. Суета, ор, грязище под ногами. Всё как везде.


«Капитан привел меня прямиком в главную контору, к начальнику завода, господину полковнику Шлаттеру. Судя по фамилии и акценту, немец».


Шлаттер, сухой, педантичный мужик с седыми бакенбардами и холодными голубыми глазами, выслушал Краснова.


Прочитал бумаги от генерала из артиллерийской канцелярии, потом долго изучающе пялился на меня. «Так, значит».


«Петр Смирнов из Тулы. Умелец, говорят. Машины строишь, литье правил». Спросил он с заметным акцентом,


разглядывая меня так, будто я был какой-то диковинной зверушкой из кунсткамеры. «Пытался, господин полковник», — ответил я, стараясь выглядеть скромнее некуда.


«По мере сил». «Гуд». «Стагание — это гуд». «Генерал фон дер Хоббин». «Ага, вот как звали того вельможу».


«Приказал дать тебе место и все потребное для постройки сверлильной машины и для замков фузейных подумать, так?»


«Так точно, господин полковник!» «Куд, место мы тебе датим. В столом цей гаузи комарка пустует».


А насчет потребного, обратишься к господину обермастеру Клюеву и к смотрителю цейкауса господину Воробьеву.


Они люди бывалые, помогут, чем смогут. Капитан Краснов, проводите его, покажите все. А ты, Смирнов, помни!


«Дело важное, государева. Спрос будет строгий. А теперь можешь идти». На этом аудиенция закончилась.


Энтузиазма в словах полковника я не заметил ни на грамм. Скорее, вежливое исполнение приказа сверху, чтобы отвязались.


Капитан Краснов, вздохнув, повел меня дальше. Коморка в старом цейгаузе, то есть складе оружия и всякого барахла, оказалась темным сырым склепом с одним крохотным оконцем под потолком.


заваленным каким-то хламом. Раньше тут, видать, фитили хранили или еще что-то горючее. Места мало, но для начала сойдет.


Главное, никто над душой стоять не будет. Потом капитан представил меня обермастеру Клюеву, главному над всеми мастерами на заводе.


Клюев, пожилой толстый мужик с одышкой, вечно недовольной рожей, выслушал капитана, хмыкнул, оглядел меня с ног до головы так, будто я ему денег должен.


«Еще один умник. И стулы? Машины строить? Ладно, пущай, пробует».


«Только ежели материалы зря изведет, пеняй на себя, капитан. Я умываю руки. Мастеров толковых у меня и так не хватает».


Следующим был смотрительцей Гауза Воробьев, который отвечал за материалы и инструмент. Худой, юркий человечек с бегающими глазками. Перед капитаном он аж рассыпался в любезностях.


но на меня смотрел с откровенным подозрением. «Материалы? Инструмент? Все дадим, ваше благородие. Как не дать? Государину по требу».


«Только вот...» — он картинно развел руками. «Запасы нынче скудные. Война! Сами знаете, что сможем изыщем. Не извольте сомневаться».


Капитан Краснов, видимо, просёк, что тут дело нечисто. Он строго зыркнул на Воробьёва. «Ты, смотритель, гляди мне!»


Генерал лично приказал обеспечить Смирнова всем потребным. Ежели хоть малейшая задержка или недостача будет, доложу по инстанции.


«И тогда не обижайся, понял?» «Понял, ваше благородие, как не понять? Все в аккурат будет!» — засуетился Воробьев, но я видел хитрый огонек в его глазках.


«Этот своего не упустит стопудово!» Капитан вскоре уехал, оставив меня ковыряться. И тут началось то, чего я и боялся.


бюрократия и тихий саботаж во всей красе. Когда я пришел к Воробьеву с первым списком того, что мне нужно для начала, дубовые брусья для станины,


Железо полосовое, инструмент плотницкий и кузнечный. Он только руками развел. Дуб? Нынче не завозили, Петр. Вот сосна есть, елка.


«А дуб дефицит? Железо? Тоже почти все наружу ушло. Инструмент? Так мастера сами плачутся. Не хватает?»


«Ты погоди маленько, может, подвезут чего. Или напиши челобитную на имя господина полковника. С обоснованием, на кой ляд тебе дуб понадобился, а не сосна?»


«Он рассмотрит, может, и разрешит». Это была явная засада. Писать бумажки, ждать резолюций...


На это могли уйти недели, если не месяцы. А у меня срок месяц. Я попытался надавить, напомнил про приказ генерала.


Воробьев только вздыхал и бормотал про объективные трудности. С горем пополам, через несколько дней хождений и пинков,


Мне все же выделили кое-какие материалы. Но какие? Дубовые брусья кривые, сучковатые, явно не ликвид. Железо ржавое, кривое.


Инструмент старый, тупой, с поломанными ручками. Было ясно, что мне просто спихнули весь хлам со склада. А куда делось нормальное дерево и железо?


Можно было только догадываться. Воровство здесь, похоже, цвело еще пышнее, чем в Туле. С мастерами, которых мне Клюев выделил в помощь,


Тоже была беда. Явно не лучших дал. Одного, вечно бухого кузнеца да старого плотника, который еле ходил.


Работали они спустя рукава, без малейшего энтузиазма. На мои объяснения и эскизы смотрели с тупым недоумением или откровенно ржали.


«Чего огородишь, Пётр?» – ворчал старый плотник Аникей. «Отродясь, таких машин не видали. Из дерева-то... Да она ж развалится при первом обороте!»


«Делали бы по старинке, как отцы наши». «А железо-то гнуть, как прикажешь!» — поддакивал вечно поддатый кузнец Прохор и Каэ.


«Тут ковать надо умеючи, а не чертовину твою молевать. Эх, дернуть бы сейчас!» Они явно саботировали работу.


То доску не так отпилят, то деталь криво выкают, ссылаясь на то, что материал — говно, а сами хихикали в кулак.


Было ясно. Клюев им негласно приказал тянуть резину и делать всё, чтобы моя затея накрылась медным тазом. Выскочка из тулы...


«Не должен тут рулить». Я оказался в полной заднице. Сверху приказ генерала и жёсткий срок. Снизу тупость, воровство, саботаж.


Лезть на рожон было бесполезно. Меня бы просто растоптали и выставили дураком. Надо было искать обходные пути.


Включать всю свою изворотливость и инженерную смекалку, чтобы пробиться через это вязкое болото бюрократии и тупого сопротивления.


Дни превратились в тупую, безнадёжную борьбу с ветряными мельницами. Я пытался что-то слепить из тех огрызков, что мне выдали,


Ругался с алкашом Прохором, который больше дрых у горны, чем ковал. Пытался вдолбить старому Аникею азы геометрии, чтобы он хотя бы брусья ровно тесал.


«Все впустую. Работа стояла, время тикало, а перспектива отчитаться перед генералом через месяц, а срок уже таял на глазах,


Становилось все более призрачной. Стало ясно. В одиночку, через этих официальных мудаков и помощничков, которых мне подсунули к Люев с Воробьевым, я ничего не добьюсь.


Меня тупо топили. Надо было искать другой путь. Искать людей, которым вся эта система воровства и саботажа была поперек горла.


Людей, которым не пофиг на дело, а не только на то, как бы урвать кусок пожирнее, да спихнуть работу на другого.


Но где их найти на этом огромном заводе? Я стал больше шататься по цехам под разными предлогами, то типа за инструментом, то за образцом железа.


Смотрел, слушал, примечал. Завод был настоящим Вавилоном.


Русские мастера, мужики, согнанные на работы со всей страны, солдаты-инженеры и артиллеристы, и что сразу бросалось в глаза, дохрена иностранцев.


Немцы, голландцы, шведы, пленные, что ли, англичане. Петр их понавыписывал из-за бугра вагон и маленькую тележку.


Чтоб русских дур не учили уму-разуму. Держались они обычно сами по себе. По-русски говорили «хреново», но дело свое, похоже, знали.


Местные мастера смотрели на них с недоверием и завистью. Начальство использовало, когда припрёт, но особо не жаловало. Может...


Среди них поискать. Человеку, привыкшему к европейскому порядку, здешний бардак должен был быть как серпом по яйцам.


Ещё я заприметил нескольких молодых офицеров, артиллеристов или инженеров. Они не просто штаны протирали на заводе, а реально вникали в производство.


Спорили с мастерами, что-то мерили, чертили схемы. Видно было, что им не пофиг, что они хотят разобраться, что-то улучшить.


Может, среди них найдется кто-то, кто поймет мои идеи и рискнет помочь. Начал с иностранцев.


«Как-то раз иду мимо участка, где льют бронзовые детали для корабельных пушек, и вижу, стоит пожилой немец. По акценту понял, когда он на рабочих орал».


с тоской разглядывает очередную запоротую отливку. Звали его, как я потом узнал, Генрих Шульц, мастер-литейщик из Саксонии. Я подошел поближе,


Якобы просто любопытно. «Опять не вышло, господин мастер», — спросил я осторожно, стараясь говорить попроще. «Дырки поди».


Шульц оторвался от брака, смерил меня недовольным взглядом. «Я-я, тырки! Шайзе!» Он сплюнул.


«Этот металл дрэк и форма дрэк». «Как тут лить хорошо? Нельзя!» «А может, я понизил голос?»


Если форму по-другому сделать, получится? Чтоб дышала она, да металл перед литьем успокоить.


Немец удивленно поднял брови. «Ты шала? Успокоить?» «Вас издаст? Что ты говорить, мальчик?»


Я снова использую свою легенду про деда и простые аналогии, попытался объяснить ему про добавки в формовочную землю и раскисление металла перед заливкой.


Говорил коряво, больше на пальцах показывал. Шульц слушал сначала с недоверием, потом всё с большим интересом.


Он, в отличие от наших тугодумов, сразу уловил суть, хоть и не понял до конца моей колдовской части. «Интересно», — пробормотал он.


«Порошок угольный, деревяшка. Надо попробовать. Но Клюев, он не любит новое». «А мы тихонько, господин мастер».


подмигнул я. «На одной форме попробуем. Никто и не узнает. А если получится, вам же спасибо скажут». Шульц задумался.


Потер подбородок. Видно было, что профессиональный интерес борется в нем со страхом перед местным начальством. «Кут», — сказал он наконец.


Немецкий мастер, которому важен результат, готовый рискнуть. Второй потенциальный союзник нашелся среди вояк.


Молодой поручик артиллерии Василий Орлов принимал готовые пушки. Я пару раз видел, как он дотошно осматривал стволы, мерил калибр, собачился с коллегами из-за малейших косяков.


«Видно было, что парень шарит и службу свою тянет на совесть». Как-то я застал его одного у лафета со свежепринятой пушкой. Он хмуро ковырялся в механизме наводки.


«Что, ваше благородие, не ладится?» — спросил я, подойдя. Орлов оглянулся. Лицо у него было молодое, энергичное, но уже какое-то...


Замученная. «Да вот, гляди, Смирнов!» Он был одним из немногих, кто мою фамилию запомнил. «Винт подъемный криво нарезан, заедает!»


Воинам потом в бою каково будет. А этим хоть трава не расти, сдали и ладно. Так винт-то поправить можно, ваше благородие.


«Сказал я. Если его на станке, Том, ну, что ЦАПФ и точит, стулы, прогнать аккуратно, резьбу подправить, ровнее будет ходить».


Поручик с интересом посмотрел на меня. «На станке? А он возьмет такую работу?» «Возьмет! Почему не взять? Там делов-то! Оправку подобрать, да резец нужный поставить!»


«Я бы мог попробовать, если разрешите». Орлов задумался. «А ну-ка, пойдем, покажешь свой станок. Да и винт этот захватим».


«Если и правда поправить сможешь, великое дело сделаешь!» «Мы пошли к моему еще недоделанному станку».


Я показал поручику, как можно закрепить винт, как подобрать резец для правки резьбы. Объяснил, как добиться большей точности. Орлов слушал внимательно.


Задавал толковые вопросы. Сразу видно, не просто служака, а с инженерной жилкой мужик. «А ведь и впрямь толково придумано!»


— сказал он, когда я закончил. — И станок твой хоть и не казист, а дело делает. Жаль, что начальство наше косное таким умельцам ходу не даёт.


«А ты, Смирнов, я гляжу, не так прост, как кажешься. Голова у тебя варит. Если какая помощь нужна будет, обращайся».


«Чем смогу, помогу. Не люблю я этот бардак и воровство». «Вот он, второй союзник».


Молодой честный офицер, которому не пофиг на результат и который ненавидит местные порядки. С такими людьми можно было попробовать сдвинуть дело с мертвой точки.


Пусть их помощь будет неофициальной, пусть придется действовать в обход Клюева и Воробьева. Но теперь я был не один.


Генрих Шульц со своим опытом литья и поручик Орлов со своим положением и связями в артиллерии — это уже была сила.


может быть теперь получится раздобыть и нормальные материалы и толковый инструмент и даже найти пару мастеров готовых работать на совесть


Планта-цех стал выполнять лучше. Только вот радоваться особо было нечему. Я нутром чуял это все полумеры, латание дыр.


Корень зла сидел глубже, в самом металле. Но и какой толк наводить марафет на эти цапфы, если сам чугун, из которого пушку отлили, хрупкий, как стекло на морозе?


«Нахрена сверлить идеально ровный канал, если в стенках ствола полно шлака или еще хуже, зерно кривое, и жди трещину при первом же нормальном выстреле?»


Сколько я не пялился на работу в литейке, сколько не ковырял брак, вывод был один. Металл, который тут плавили, был просто дерьмовым.


Чугун для ядер и пушек был проще. Он же явно был перенасыщен серой фосфором под завязку. Это было видно даже по излому. Крупное блестящее зерно —


Типичное для хрупкого металла. Я сам пробовал молотком долбануть по бракованному ядру. Оно в дребезге разлеталось от одного хорошего удара.


А ведь ядро должно было стену крепости прошибать. Наши снаряды, небось, до врага целыми не долетали. А пушки из такого чугуна...


Страшно представить. Тот разрыв на испытаниях перед шишкой из столицы — вот он, показатель качества. Ведь это была не случайность, а закономерность.


Система. Бронза, из которой лили орудия покруче для флота или осады, была не сильно лучше. Да, она не такая хрупкая, как чугун.


Но качество ее скакало от плавки к плавке. То слишком мягкое, вязкое, ствол быстро разгорался, форму терял.


то наоборот, с какими-то дикими внутренними напряжениями, тоже готовая треснуть в любой момент. Плавильщики мешали медь с оловом и другими добавками, если они вообще были...


больше на глазок от балды чем по какому-то расчету пропорции гуляли температура плавки тоже какой там анализ состава шихты


«Какие пробы расплава перед заливкой? Забудь! Оружие, фузеи пехотные, их стволы ковали в кузне».


Я специально ходил смотреть. Технология проще паренной репы. Берут полосу железа, проковывают кое-как, сворачивают на палки оправки,


Заваривают шов молотом. Из какого железа? Да из самого обычного, кричного, которое в примитивных горных домницах получают.


Неоднородная, с кучей шлака, с неравномерным содержанием углерода. Хорошо, если такой ствол вообще выстрел выдерживал.


О какой-то точности или долговечности и говорить нечего. Стволы гнулись, раздувались, а иногда и рвались прямо в руках у солдата.


Я вспоминал свою прошлую жизнь. Сталелитейные заводы, легированные стали, точный контроль химии, разные режимы термообработки.


а здесь реально каменный век металлургии и дело было не только в том что мастера всего не знали они работали так как их учили


как отцы и деды работали дело было в самой основе в качестве исходного металла пока они льют и куют из этого доисторического чугуна и железа


Все мои ухищрения с формовкой или станками, что мертвому припарка. Косметический ремонт. Надо было менять саму технологию выплавки.


Добиваться, чтобы металл был чище, однороднее, прочнее. И как? Варианты у меня были. Во-первых, руду готовить нормально.


простые же операции не требующие супер оборудования во вторых сам процесс плавки в этих домницах или кричных горнах


где железо получали прямым восстановлением, хрен добьешься стабильного качества и полной очистки. Может перейти на два этапа?


Сначала чугун в доменной печи выплавлять, пусть и в примитивной, типа вагранке, а потом этот чугун переделывать в сталь или ковкое железо.


Пудлингование, бессимер, не это слишком круто для здешних условий.


Но даже простейший передел чугуна в кричном горне с контролем выжигания лишнего углерода и примесей мог дать металл на порядок чище и прочнее.


В-третьих, флюсы. Я уже убедился на опыте с бронзой и чугуном в литейке, что добавки типа извести или даже угля могут помочь очистить металл.


Надо было подумать, что еще из доступного здесь. Известняк, доломит, еще что-то можно использовать как флюс при основной плавке, чтобы связать дрянь вроде серы и фосфора,


выгнать их в шлак в четвертых контроль температуры и состава пусть на глазок но тщательнее следить за цветом пламени затем как течет расплав


Как выглядит шлак? Брать пробы металла во время плавки, оценивать его свойства по излому или как он куется. Это требовало не столько новых технологий.


сколько обучение и дисциплины плавильщиков. Все это крутилось в голове и в конце концов складывалось в какой-то план.


Понятно, что лезть в святая святых в технологию плавки металла еще опаснее, чем строить станки или колдовать с формами.


Тут сопротивление мастеров и начальства будет просто диким. Они веками так плавили. И менять что-то значит признать, что всю жизнь делали херню».


Да и риск огромный. Одна неудачная плавка, запоротый металл, и мне точно хана. Но и оставлять все как есть было нельзя.


Пока основа, металл будет говном, все остальные примочки останутся просто косметикой. Нужно было решаться, искать способ подсунуть свои идеи.


Снова через дедовские секреты или попробовать заручиться поддержкой того же поручика Орлова. Он, как артиллерист, кровно заинтересован в качестве стволов.


или рискнуть и пойти напрямую к шлаттеру, ссылаясь на приказ генерала улучшать дело. Проблема качества металла ключевая, ее нужно было решать.


Прежде чем лезть со своими советами к начальству или к этим упертым плавильщикам, я решил сам провести небольшое исследование, так сказать,


в лабораторных условиях понятно что никакой лаборатории тут и в помине не было


Но у меня была моя коморка в старом цейкгаузе, был какой-никакой доступ к материалам через Воробьева, и благодаря негласному покровительству поручика Орлова и молчаливому согласию немца Шульца


Я мог иногда похимичить у маленького горна в углу литейки, который использовали для мелких нужд. Начал с малого.


Попытался понять, что за дерьмо их чугун, из которого льют ядра и простые пушки. Надыбал у Воробьёва, не без сложностей ссылок на государево дело,


Несколько обломков бракованного литья разного времени. В своей коморке я их внимательно осматривал, колол молотком, изучал излом.


Как я и думал, структура была крупнозернистая, блестящая, явный признак высокого содержания фосфора.


Потом я решил попробовать переплавить этот чугун с разными приправами. Достал древесный уголь, натолок его в пыль.


У Воробьёва выцеганил немного извести, которой белили стены. Нашёл во дворе куски известняка. Его иногда для кладки печей использовали.


Тоже растолок. В Литейке, выждав момент, когда большой плавки не было, а Шульц был занят своими делами, я раскочегарил мелкий горн.


В небольшой глиняный тигель, тоже выпрошенный сбоем, засыпал дробленный чугунный лом. Когда он расплавился, начал эксперименты.


В одну порцию добавил толченый уголь, и побольше, чем обычно сыпали плавильщики. В другую — известь. В третью — толченый известняк.


Каждую плавку тщательно мешал кочергой, стараясь запустить реакцию с примесями и выгнать их в шлак.


Температуру контролировал на глаз, по цвету расплава, стараясь не перегреть, но и чтобы не остыло раньше времени.


После каждой опытной плавки я снимал шлак и выливал небольшой слиток металла в простейшую форму из песка, которую сам же и слепил.


Потом давал этим слиткам остыть и тащил их в свою коморку исследовать. Исследования были, конечно, примитивные до смеха.


Первое — пробанный злом. Клал слиток на камень и хреначил по нему молотком. Обычный чугун раскалывался легко,


Излом был крупный, блестящий. А вот чугун, переплавленный с известью или известняком, кололся гораздо хуже, а излом был заметно мельче.


Матовый. Это был хороший знак. Металл становился более вязким, менее хрупким. Добавка угля тоже давала эффект, но слабее.


Второе. Проба на твердость. Какие там твердомеры Бриннеля или Роквелла? Использовал дедовский метод. Царапание.


Брал острый кусок закаленного зубила, который уже научился нормально калить, и пытался поцарапать слиток. Обычный чугун царапался довольно легко.


А тот, что с добавками, особенно после извести, поддавался хреново, зубило скользило, значит, твердость повысилась. Третье.


Проба на ковкость. Хотя к чугуну это не очень применимо, но все же. Я нагревал маленькие кусочки слитков в своем горне и пытался их расплющить молотом.


Обычный чугун крошился сразу, а тот, что почище, немного плющился, прежде чем треснуть. Тоже показатель, что свойства улучшились.


Результаты моих лабораторных опытов подтверждали то, что я и так знал по теории.


Использование флюсов и извести или известняка реально помогало очистить чугун от вредных примесей, сделать его прочнее и повысить вязкость.


Добавка угля тоже работала, но больше как раскислитель. Стало ясно, куда копать. Надо было убедить плавильщиков добавлять в шихту при основной плавке не только уголь,


Но и толченый известняк. Известь была дороже и шла на побелку. Понятно, что просто прийти и сказать «Мужики, короче, сыпьте известь в печку»,


Не прокатит. Пошлют по замысловатому адресу. Нужно было снова действовать через дедовские секреты или заручиться поддержкой кого-то из начальства.


Пожалуй, стоило поговорить с поручиком Орловым. Он, как артиллерист, должен был понимать, насколько важно качество металла для пушек.


И он уже видел, что мои хитрости работают. Может, он сможет надавить на Шлаттера или Клюева, чтоб разрешили провести пробную плавку чугуна с известняком уже в большой печи?


Это был бы следующий шаг. Рискованный, но необходимый. Ковыряясь в своей коморке с этими остывшими чугунными чушками,


Царапая их зубилом, раскалывая молотком, я никак не мог выкинуть из головы одно воспоминание из той прошлой жизни. Оно само всплыло.


Видимо, из-за всей этой кустарщины, работы на глазок, вечного риска все запороть из-за незнания или этого гребанного местного раздолбайства.


Вспомнился мне один проект, который чуть не стоил мне карьеры, а может и свободы. И научил он меня одному — осторожности да паранойи.


Проверять и перепроверять все по сто раз, потому что цена ошибки иногда бывает просто запредельной. Было это лет 15 назад.


еще до того завода с прокатным станом, который меня в итоге и прибил. Работал я тогда главным конструктором на большом машиностроительном заводе. И дали нам задание.


Спроектировать и сделать ротор для новой мощной паровой турбины. Заказ был жирный, государственный, для новой электростанции где-то на севере.


Сроки горели синим пламенем, начальство стояло над душой, требовало прорыва и ускорения. Все как обычно. Ротор — это сердце турбины.


Огромная хреновина из специальной жаропрочной стали крутится с бешеной скоростью под давлением пара при дикой температуре.


Малейший косяк в металле, малейший просчет в конструкции или дисбаланс, и все это разлетится к чертям собачьим, похоронив не только потраченные миллионы,


но и, не дай бог, жизни. Мы пахали, как проклятые. Расчеты перепроверили несколько раз. Сталь заказали самую лучшую, со всеми сертификатами.


Технологию ковки и термообработки прописали до запятой, но сроки поджимали, а поставщик стали, хотя и клялся-божился, что все по ГОСТу,


Прислал металл с небольшим отклонением по химии. Лаборатория наша это выявила, но отклонение было на самой границе допуска. По бумагам вроде проходит.


Но на деле, как эта сталь поведет себя под такими нагрузками при такой температуре?


«Мой начальник, мужик в целом неплохой, но падки на премии, боящийся гнева сверху давил. Давай, Алексей Михайлович, запускай в работу!»


«Допуск есть допуск. Некогда нам конетелиться, план горит». Я колебался. «Чуйка просто орала».


Надо бы провести доп. испытания образцов этой стали на ползучесть, на усталость при высоких температурах. Но это опять же время. Минимум неделя.


А то и две. А начальство требовало ротор ещё вчера. И я прогнулся. Дал добро на использование этой стали.


Убедил себя, что запас прочности в расчетах заложен приличный, что допуск на то и допуск. Решил рискнуть, понадеяться на русский авось.


Величайшая глупость инженера надеется на авось там, где работают законы физики. Ротор выковали, обработали, отбалансировали.


Провели стендовые испытания на холостом ходу под частичной нагрузкой. Все прошло гладко. Начальство радовалось, премии выписывали.


Я тоже немного расслабился. Вроде пронесло. Ротор отправили на север. Турбину смонтировали. А через полгода — бабах!


Катастрофа. Во время выхода турбины на полную мощность ротор не выдержал. Его не просто порвало, он разлетелся на куски, как граната.


Разнес в щепки корпус турбины. Повредил здание машзала. Слава богу, никто не погиб. Операторы успели выскочить.


Но ущерб был колоссальный. Комиссия работала долго. Подняли все бумаги, все расчеты, все анализы.


И нашли, конечно же, то самое отклонение по химии. Нашли мою подпись под разрешением на использование этой стали.


Нашли отсутствие протоколов доп. испытаний, которые я должен был назначить, но забилось за спешки. «Что тут началось?»


Меня таскали на ковер к самому областному министру, грозили судом за вредительство, с должности сняли, премии лишили.


«Ну и связи отца, наверное, помогли. Без тюрьмы обошлось, но урок я получил на всю оставшуюся жизнь». «Никогда нельзя полагаться на авось, когда дело касается техники».


Никогда нельзя забивать на расчеты испытания, даже если начальство торопит и грозит всеми карами. Лучше десять раз перепроверить, провести лишний опыт, потерять время, но быть уверенным в результате.


потому что цена ошибки может быть слишком высока. И вот теперь, здесь, в 18 веке, где само понятие расчета или испытания было чем-то из области фантастики, где все делалось на глаз и по наитию,


Я вспоминал тот свой эпический провал с особой остротой. Здесь я не мог позволить себе ошибиться.


«Мои примитивные опыты со слитками чугуна, проба на излом, царапанье зубилом — это же детский сад по сравнению с тем, что можно было бы делать в нормальных условиях».


Но даже эти крохи информации были лучше, чем вообще ничего. Прежде чем предлагать Шлаттеру или Орлову менять технологию плавки в больших печах, я должен был быть хоть немного уверен в результате.


Провести еще опыты с разными флюсами, с разной температурой. Попробовать отлить не просто слитки, а какие-то детали посложнее.


Посмотреть, как металл себя поведет в форме. Пусть кустарно, пусть на коленке, но собрать максимум данных. И только потом идти с предложением.


Потому что здесь провал будет означать не просто потерю репутации. Здесь он может стоить мне головы в самом прямом смысле.


Поэтому мои тайные эксперименты в Каморке и у маленького Горна продолжались. Я пробовал разные пропорции известняка, игрался с температурой, следил за цветом шлака.


Пытался нащупать оптимальный рецепт для очистки местного чугуна. Результаты обнадеживали. Металл и правда становился лучше, крепче.


не таким хрупким. Но одно дело небольшие слитки, и совсем другое — большая плавка для реальной пушки. Надо было выходить...


На новый уровень. Я решился поговорить с поручиком Орловым. Подловил его, когда он в очередной раз пришел принимать партию пушек.


«Ваше благородие, позвольте слово молвить по важному делу», — подошел я к нему, когда он закончил осмотр и собирался уходить.


Орлов остановился и с любопытством посмотрел на меня. «Что у тебя, Смирнов? Опять хитрость какую замыслил?» «Не хитрость, ваше благородие!»


«А дело для пользы государевой!» Я понизил голос. «Я тут попробовал чугун наш переплавлять с камнем известным».


Ну, чтоб серый из него выходил, да дух злой. И чугун тот крепче становится, не такой ломкий. Пробовал на малых слитках, получается хорошо».


А если попробовать плавку побольше? Для ствола пушечного. Может, и рваться перестанут. Поручик, нахмурив брови, внимательно слушал.


«С известняком? И что, крепче становится? А ты уверен, Смирнов, не выйдет ли хуже?» «Уверенным быть нельзя, ваше благородие, пока не попробуешь».


«Но слитки-то вот они!» Я показал ему два обломка. Один от обычного чугуна, другой от моего, экспериментального. «Сами извольте глянуть на излом да на крепость!»


«Разница видна. Если бы разрешили одну плавку пробную сделать, да под моим присмотром, да чтоб мастер толковый помог, не саботажник какой».


Может, и вышло бы дело. Орлов взял обломки, повертел в руках, постучал одним о другой.


Он не металлург, но как артиллерист понимал, что прочность металла имеет значение. «А что ж Латтер на это скажет?» «Или Клюев».


«Они ж тебя за колдуна считают, не дадут ничего сделать». «А если вы, ваше благородие, слово замолвите, что, дескать, для пробы, для науки артиллерийской,


«Может, и разрешат. Нам ведь много не надо, одну плавку малую, да чтоб не мешали». Поручик задумался. Идея явно его зацепила.


«Пушки, которые не рвутся, это ж мечта любого артиллериста». «Ладно, Смирнов», — сказал он наконец, — «попробую переговорить с полковником».


«Не обещаю, что получится, но попробую. А ты пока готовься. Прикинь, сколько чего надо, руды, угля, камня твоего».


«Да мастера подбери, кому доверяешь. Может, немец тот, Шульц? Он хоть и ворчит, а дело знает». В итоге поручик Орлов слово сдержал.


Через пару дней меня снова вызвали в контору, там сидели Ишлаттер и Клюев и сам Орлов. Полковник смотрел на меня без особой радости.


Правда и не возражал. Слыхал я, Смирнов, про твои новые затеи. С камнем чугун плавить. Погучик Орлов говорит, польза может быть.


«Ладно, даю добро на одну пробную плавку. Малую. Под присмотром мастера Шульца. Выделить ему все необходимое из запасов цейк Гауза».


Но Шлаттер поднял палец. «Если изведёшь материалы зря или, не дай бог, печь испортишь, спрос будет самый строгий».


«Ясно?» «Ясно, господин полковник. Спасибо за доверие. Я поклонился, еле сдерживая радость. Клюев только скривился».


Подготовка к пробной плавке заняла несколько дней. Я отобрал руду почище, рассчитал как мог пропорции шихты, угля и толченого известняка.


Шульц бурчал по-немецки, но помогал толково. Он лучше меня знал местной печи и их капризы.


Мы выбрали одну из малых плавильных печей, которую обычно использовали для бронзы. Приспособили ее под чугун. Сама плавка прошла в напряжении.


Присутствовал и поручик Орлов, и Шульц от печи не отходил. Я командовал процессом добавки флюса, следил за температурой по цвету пламени,


Говорил, когда снимать шлак. Все было не так, как обычно. Аккуратнее, с головой. Когда металл был готов, мы не стали лить из него ядра.


По моему настоянию и при поддержке Орлова решили отлить небольшой опытный ствол вроде тех, что шли на мелкие полковые пушки.


Форму для него я готовил лично, используя свою улучшенную смесь. Заливали тоже осторожно, обеспечив правильный подвод металла.


И вот результат. Небольшой, аккуратный чугунный ствол, остывающий на песке. Когда его почистили, он выглядел заметно лучше обычных.


Поверхность чище, без явных косяков. Простучали молотком, звук ровный, но главное испытание было впереди.


Поручик Орлов распорядился подготовить ствол к пробному выстрелу. Его закрепили на специальном станке-лафете, просверлили запальные отверстия.


Сам Орлов отмерил заряд пороха, стандартный для такого калибра. Потом, подумав, добавил еще немного. «Если выдержит усиленный заряд...»


— сказал он мне тихо. — Значит, металл твой и правда крепче обычного. Мы отошли подальше. Фейерверкер поднёс фитиль.


Бабах! Выстрел! Ствол подбросило на станке, но он остался цел. Ни трещинки, ни вздутие.


«Еще заряд! Удвоенный!» — скомандовал Орлов, не скрывая волнения. «Снова зарядили! Выстрел еще мощнее!» «Ствол опять выдержал!»


Снова грохот. Дым рассеялся. Ствол стоял на месте, целый и невредимый. «Выдержал!» — заорал Орлов, бросаясь к стволу.


«Выдержал, Смирнов! Черт побери, твой чугун выдержал тройной заряд!» Шульц качал головой и бормотал по-немецки что-то про фоерверк и гуд металл.


Даже Клюев, наблюдавший издали, подошел поближе, с недоверием разглядывая дымящийся, но целый ствол. «Это был прорыв! Настоящий прорыв!»


Мои примитивные лабораторные опыты дали результат. Я получил металл, способный выдерживать нагрузки, немыслимые для здешнего чугуна, и доказал это на практике.


теперь у меня был железобетонный аргумент для начальства аргумент


Немец Шульц тоже вроде как проникся ко мне доверием. Иногда делился своими мыслями про литье бронзы. Работа над сверлильным станком потихоньку шла.


Хотя и со скрипом, вечные проблемы с материалами и этими моими помощничками. Но была и другая задача, которую мне повесили еще в столице — подумать над улучшением фузейного замка.


Фузея, то есть обычный мушкет, — главное оружие пехоты. От того, насколько надежно она стреляет и как быстро перезаряжается, во многом зависел исход боя.


И я решил для начала разобраться, с чем же вообще воюет Петровский солдат, прежде чем лезть с какими-то улучшениями. Достать фузею для изучения оказалось на удивление просто.


На заводе был свой караул из солдат то ли Преображенского, то ли Семёновского полка. Я в их мундирах ещё путался. Да и в цейк-гаузе на складе этого добра хранилось навалом.


и нового, и того, что починки требовало. Я намекнул поручику Орлову о своем интересе.


И он без лишних вопросов приказал выдать мне одну фузею на время для изучения конструкции замка в интересах службы.


Притащив эту тяжеленную, длинную дуру в свою коморку, я положил ее на верстак и начал разглядывать.


Зрелище, честно говоря, было удручающее для человека, хоть немного знакомого с оружием будущего. Длиннющий, почти с меня ростом ствол.


Грубая деревянная ложа из березы или ореха. Тяжелый, корявый, кремниевый замок сбоку. Все это больше напоминало дубину с возможностью иногда выстрелить, чем точное оружие.


Первое, что бросалось в глаза — ствол. Гладкий, как водопроводная труба. Никаких нарезов. О какой-то точности стрельбы можно было забыть сразу.


Пуля — свинцовый шарик, заметно меньше диаметра ствола, иначе ее хрен загонишь шомполом. При выстреле она болталась в стволе, как...


Ну, понятно, что в проруби. Куда она полетит, знал только Бог. Попасть из такой бандуры в одного человека дальше, чем на полсотни шагов —


Чистая удача. Почти чудо. Не зря пехота палила залпами, надеясь не на меткость каждого стрелка, а на общую плотность огня.


Авось хоть одна пуля из сотни, да прилетит куда надо. Сами стволы, как я уже видел в кузне, ковали из паршивого железа, часто с дефектами.


Проверить их качество толком не могли. Неудивительно, что они иногда раздувались или рвались к чертям. Дальше замок.


Кремневый. Для своего времени довольно сложный механизм. Курок, в котором зажат кусок кремня. Огниво или кресало, стальная пластинка на пружине.


Полка с крышкой для затравочного пороха. Пружины, боевая и для огнива. Спуск. Всё это сделано грубо, детали подогнаны абы как.


Кремень надо было подбирать по размеру, правильно зажимать, постоянно подтачивать или менять. Тупился или скалывался моментально.


Полка с порохом, самое слабое место. Чуть отсыреет от дождя или тумана, всё, осечка. Чуть забьётся затравочное отверстие, маленькая дырочка из полки в ствол нагаром...


Опять осечка. Пружины из хреновой стали часто ломались в самый неподходящий момент. По рассказам бывалых вояк, которых я иногда встречал,


Осечки были постоянным явлением. Каждая третья, а то и вторая фузея в строю могла не выстрелить, когда надо, а это в бою верная смерть.


Ну и, конечно, перезарядка. Это был целый ритуал, долгий и неудобный, особенно когда по тебе стреляют. Солдат должен был достать патрон.


Бумажный пакетик с отмеренной порцией пороха и пулей — и то прогресс. Раньше порох из рога сыпали, а пули в мешке таскали. «Надкусить его зубами!»


Часть пороха сыпануть на полку замка, закрыть крышку, потом остальной порох в ствол. Запихнуть туда же бумажку от патрона, как пыш.


Достать пулю, которую часто держали просто во рту, чтобы быстрее засунуть в ствол. Взять шомпол, длинную палку, железную или деревянную, которая под стволом хранилась.


Прибить им пыш и пулю до самого дна, чтобы плотно сидели. Вернуть шомпол на место, взвести курок. И только потом можно было стрелять.


Весь этот цирк занимал у опытного солдата секунд 30, а то и больше. 30 секунд! За это время вражеская кавалерия могла проскакать черт знает сколько!


А каково было все это делать под пулями, трясущимися руками, боясь ошибиться? Неудивительно, что после первого залпа часто все решал штык.


Просто не успевали перезарядиться. Итак, что в итоге? Оружие крайне неточное, медленное и пипец какое ненадежное.


Оружие для толпы. Пальнуть всем на месте, а потом в штыковую. Индивидуальное мастерство стрелка не играло почти никакой роли.


Главное — дисциплина, умение стоять под огнем и быстро орудовать шомполом да штыком. Я смотрел на эту фузею, и инженерные мозги сами собой начали работать.


Потенциал для улучшений был просто гигантский. Нарезы в стволе для точности, замок понадежнее, чтобы осечек было меньше, и главное — ускорить перезарядку.


Может, унитарный патрон, где всё вместе? Или какой-то механизм для быстрой подачи заряда? Идеи пока были сырые, но направление уже имело очертания.


Это доисторическое чудовище можно и нужно было апгрейдить. И эта задача оказалась мне не менее важной, а может и более интересной, чем постройка сверлильного станка.


Ведь хорошее ружье в руках солдата — это тоже залог победы. А победа царю, как я уже понял, была нужна позарез. Итак...


Можно сделать небольшие пометки. Первое. Нарезы в стволе. Это же очевидно. Пуля закрутится, полетит стабильнее, точность и дальность увеличатся в разы.


В моей прошлой жизни это была прописная истина. Знали ли об этом здесь? Да наверняка. Штуцеры, нарезные ружья уже были.


Хоть и стоили как самолет, были сложны в изготовлении и использовались в основном егерями да охотниками. Проблема была в том, как эти нарезы сделать.


Ну и как потом заряжать? Пулю приходилось буквально молотком вбивать в нарезы через тряпочку, что делало перезарядку еще дольше, чем у этой гладкой дуры.


Значит, нужна была не просто нарезка, а такая, чтобы заряжать было относительно быстро. Может, нарезы неглубокие сделать?


или пулю хитрой формы, которая сама бы в нарезы врезалась при выстреле. Я вспоминал пулю Миньея с 19 века,


с дыркой в заднице, которая расширялась от пороховых газов и плотно входила в нарезы. Гениальная же идея в своей простоте. «Сделать такую пулю здесь?»


Отлить из свинца? Да запросто. Это решило бы проблему зарядки нарезного ствола с дула. Оставалась сама нарезка.


Вот тут-то и нужен был тот самый сверлильный, или, скорее, строгальный станок, который я только начал придумывать».


Станок, который мог бы протянуть резец по всей длине ствола, вырезая винтовые канавки. «Да, задача не из легких, но реальна».


Нарезной ствол, который заряжается с дула, почти так же быстро, как гладкий, но бьет в разы точнее. Это была бы революция в пехотном оружии. Второе.


Замок. Кремневый замок был крут для своего времени, но его ненадежность убивала все плюсы. Вечные осечки из-за сырого пороха на полке, из-за кривого кремня.


из-за ломающихся пружин как это пофиксить полностью забить на кремень и перейти на капсульный замок как в девятнадцатом веке идея заманчивая


Маленький медный колпачок с гремучей ртутью надевается на трубку, ведущую в ствол. Курок бьет по капсюлю и стопроцентное воспламенение в любую погоду.


Никаких тебе полок, дырочек, кремней. Просто, надежно, быстро. Но гремучая ртуть. Где ее тут взять?»


Сделать её сложно и опасно. Да и если сами капсюли штамповать, нужна точность. Пожалуй, для начала 18 века это было слишком круто.


«Почти нереально. Значит, оставался только кремнёвый замок. Но и его можно было прокачать. Во-первых, сама конструкция».


Сделать детали потолще, из металла получше. Если получится, наладить его плавку, подогнать их точнее. Во-вторых, пружины.


От их качества зависело многое. Нужна была хорошая пружинная сталь и правильная закалка. Этому можно было научить кузнецов. В-третьих, полка и крышка.


Можно ли сделать их герметичнее, чтобы порох не так сырел? Может, форму крышки изменить, прокладки из кожи добавить?


Или сам замок сделать более закрытым, чтобы влага и грязь меньше попадали. Мысли крутились вокруг этих железок. Надо было разобрать замок до последнего винтика.


Изучить каждую деталь, понять, где слабое место и как его усилить. И третье. Самое крутое, но и самое сложное.


Ускорить перезарядку. Бумажный патрон — это уже шаг вперёд. Но всё равно надкусить, сыпать порох на полку, потом в ствол, пыш, пуля, шомпол.


Долго. А что если унитарный патрон? То есть гильза, где уже и порох, и пуля, и капсюль для кремневого замка не вариант.


Для капсульного — да, но с капсулями — облом. А может, заряжать с казны, не сдул, а сзади, чтобы не надо было шомполом махать?»


Открыл затвор, сунул патрон, закрыл и стреляй. Такие системы тоже появились позже, в девятнадцатом веке.


Но можно ли было замутить что-то похожее здесь? Казнозарядное ружье с кремневым замком. Технически это было очень сложно.


Надо было обеспечить надежное запирание сзади, чтобы пороховые газы стрелку в морду не дунули. А это требовало очень точной механики, которой тут и не пахло.


Но мысль была навязчивой. А что если не полноценный затвор, а какой-то упрощенный вариант? Например, откидной или поворотный казенник, куда вставляется готовый патрон.


пусть пока бумажный, или камера с несколькими зарядами, которая крутится после каждого выстрела, как барабан револьвера. Револьверные ружья тоже были, редкие и опасные.


Газы могли прорываться между барабаном и стволом. Идеи одна безумнее другой. Все это сразу не осилить в любом случае.


Нужен был план — действовать поэтапно. Сначала наладить производство нормального металла. Потом станок для точной обработки стволов и нарезки.


Параллельно улучшать кремневый замок, делать его надежнее. И только потом, когда будет хорошая база и обученные люди, можно было бы замахнуться на что-то революционное, типа казнозарядки или унитарного патрона.


если удастся решить проблему с воспламенением. Но даже первые шаги, нарезы и улучшенный замок уже дали бы огромный эффект.


Фузея, которая бьет точнее и дает меньше осечек, уже серьезное преимущество в бою. И эта задача выглядела вполне реальной.


Надо было только довести до ума станок, разобраться с металлом и хорошенько поковыряться в этом неуклюжем, но пока единственно возможном кремневом замке.


Работы предстояло немерено. Идея с нарезным стволом и казнозарядкой пока оставалась в мечтах и в моих каракулях на бересте.


Реальность требовала чего-то более приземленного. И самой главной проблемой, кроме хренового металла, была ненадежность фузейного замка.


Какой толк от пушки или ружья, если оно не стреляет, когда надо? Поэтому я решил сфокусироваться именно на замке.


Получив фузею на поиграться, я первым делом разобрал замок до последнего винтика.


Разложил все эти железяки на тряпки в своей коморке и начал их изучать под лупой, которую раздобыл у одного немца-инструментальщика в обмен на пару советов по закалке резцов.


Конструкция была хитрая для своего времени. Но вот исполнение! Грубая ковка, кривые поверхности, всё болтается, пружины слабые.


Все это вело к тому, что механизм заедал, ломался и, главное, работал через раз. Главная беда — пружины.


Боевая, что толкает курок, и пружина огнива. Их делали из обычной стали, закаливали кое-как. Они часто ломались от усталости металла или просто переставали пружинить.


И солдат в бою оставался с бесполезной дубиной в руках. Можно ли сделать их надежнее? Нужна была нормальная пружинная сталь и правильная термообработка.


С плавкой я уже экспериментировал, получить металл почище было реально. А термообработка?


Закалка и потом высокий отпуск, дабы упругость была. Этому вполне можно было научить.


Я набросал эскиз простой приспособы для равномерного нагрева пружин и прикинул режим закалки в масле с отпуском до нужного цвета. Дальше курок и огниво.


Сам курок здоровый, неуклюжий. Губки, которые кремень зажимают, часто разбалтываются.


Кремень в итоге сидел криво, бил по огниву не под тем углом или вообще соскальзывал. Надо было сделать губки и винт понадёжнее.


Может форму их поменять, чтобы кремень держался лучше. А гнива — стальная пластина, по которой бьет кремень, высекая искру.


Оно должно быть твердым снаружи, чтобы искра была хорошая, но вязким внутри, чтоб не трескалось. Тут явно напрашивалась цементация.


наварить углерода на поверхность и потом закалить. Эту технологию и в те времена знали, хоть и делали часто через жопу.


Я прикинул, как можно улучшить процесс. Напрашивалось использовать костяной уголь. Греть равномерно. Полка для затравочного пороха и ее крышка.


Вот где сидела главная засада с осечками. Порох на полке сырел от дождя, тумана, да просто от влажного воздуха. Крышка прилегала неплотно.


Вода легко попадала внутрь. Как сделать этот узел герметичнее? Может, форму крышки поменять, чтоб плотнее прилегало?»


маленький бортик вокруг полки добавить или прокладку из промасленной кожи использовать я рисовал разные варианты пытаясь найти простое и рабочее решение


Спусковой механизм. Шептало, крючок, тоже сделаны грубо. Иногда шептало, само срывалось от тряски или удара. И бах! Случайный выстрел.


Иногда, наоборот, заедало, и курок не спускался. Надо было сделать детали точнее, подогнать их друг к другу.


Может, углы зацепа поменять, чтобы спуск был четче и безопаснее. Я просиживал над этими железками часами, забывая про еду и сон.


Разбирал, собирал, прикидывал, рисовал эскизы. Постепенно в голове вырисовывалась картина улучшенного замка.


Не революция, конечно, но модернизация серьезная. Я старался максимально использовать существующую конструкцию, чтобы не усложнять производство и не переделывать все ружье.


Главное — внести несколько небольших, но важных изменений, которые сделали бы его надежнее и долговечнее. Идеи были достаточно простые.


1. Пружины покрепче и правильно закаленные. 2. Курок надежнее, с нормальным зажимом для кремня. 3. Огниво цементированное.


Четвертое. Полка с крышкой погерметичнее новой формы. Пятое. Спусковой механизм поточнее и безопаснее. Шестая.


Винты с одинаковой резьбой, хоть бы основные, чтоб собирать и чинить было легче. Я понимал, что собрать такой замок в одиночку в своей коморке


Я не смогу. Нужны были мастера, кузнец, слесарь. И снова тот же вопрос. Как убедить начальство дать людей ресурсы на опытный образец?


Опять идти к Орлову. Попробовать через Шульца. Решил начать с малого. Выбрал самую простую деталь — огниво.


Набросал эскиз, объяснил кузнецу, как его выковать и как сделать цементацию в ящике с костяным углем. Кузнец поворчал для вида, но сделал.


Я сам проконтролировал закалку. Новое огниво было заметно тверже старых. Искра из-под него летела густая, яркая. Я показал его Орлову.


Поручик попробовал сам. Щелкнул курком старый фузей с новым огнивом. Искра была реально лучше. «А ведь и впрямь Смирнов!»


«Искра знатная!» — одобрил он. «Если все огнивы такие будут, глядишь, и осечек меньше станет». «Доброе дело!» Это был маленький, но важный шаг.


Я показал, что могу улучшать не только литье, но и механику. Теперь можно было попробовать замахнуться на пружины и другие детали замка.


Путь к надежному мушкету был долгим, но первый километр я уже прошел. Идея со станком и улучшенным замком потихоньку двигалась.


Кузнец проникся и согласился под моим руководством выковать несколько пробных пружин по-новому. Они и правда выходили лучше. Но все это были мелочи, доработки.


А меня все сильнее манила другая, куда более дерзкая мысль. Нарезы в стволе.


Каждый раз, когда я брал в руки эту казенную дуру, фузею, которую дал мне Орлов, я просто физически ощущал ее дикую неточность.


Гладкий ствол, круглая пуля болтается внутри. Стрелять из такого дальше, чем на полсотни шагов, — всё равно, что плеваться горохом.