Приветствуем всех любителей аудиокниг. Мы хотим поблагодарить вас, что вы выбрали наш канал. Надеюсь, вы найдёте здесь что-нибудь увлекательное и интересное для себя.


Не забудьте подписаться на канал, если вы этого ещё не сделали. Желаем вам приятного прослушивания. Да будет книга!


страх и смерть в одном флаконе строй держать без команды не палить надрывался где-то рядом знакомый голос капитана нефёдова


Моего недавнего ротного. Ага, строй. Какой там клеш ему строй? После утренней атаки, когда шведы чуть не прорвались, от роты...


Дай бог половина осталась. Мужики позабивались по укрытиям, по воронкам, старались и носа не казать под этим градом осколков и пуль.


На редуте, который мы держали, творился полный бардак. Несколько пушек разнесло в щепки. Расчеты либо положили, либо они разбежались кто куда.


Оставшиеся артиллеристы пытались отстреливаться из чудом уцелевшей шестифунтовой полевушки, но стреляли с опаской. Ствол старый, чугунный.


мог разлететься в любой момент. Шведы опять полезли на штурм, уже не лавиной, как с утра, а несколькими плотными коробками под прикрытием своих пушек


которые вдруг как вдарили по нам еще сильнее. Синие мундиры, треуголки, штыки блестят на солнце, когда оно вообще проглядывало сквозь дым.


Шли, чеканя шаг, как на параде, под барабанный бой, который пробивался даже сквозь весь этот грохот. Жуткое зрелище.


«Машина смерти прёт и прёт! Не остановишь!» «К бою! Ружье к бою!» — заорал Нефёдов. «Солдаты завозились, занимая места у бруствера, взводя курки!»


Я тоже примастился на своем месте, выбрал позицию получше, откуда хорошо было видно наступающих.


Моя фузея с новыми пружинами, цементированным огнивом, подогнанным замком была готова. Я в ней был уверен. Ну, почти.


«По первой колонне... Пли!» — рявкнул капитан. Бабахнул залп, кривой, рваный какой-то. Облако дыма тут же затянуло бруствер.


Я выстрелил со всеми, целясь не в кого-то конкретно, а просто в середину этой синей массы. Видел, как несколько фигур в первом ряду упали,


Но остальные даже шагу не сбавили. Просто перешагивали через своих. Дисциплина у шведов, конечно, железная.


«Заряжай! Живее, мать вашу!» орал Нефёдов, мечась вдоль траншеи и подгоняя солдат то пинком, то матерком.


Началась эта долгая конетель с перезарядкой. Я действовал уже на автомате. Патрон на зуб, порох на полку, крышку захлопнуть. Порох в ствол.


Пыш следом, пулю туда же. Шомпол достать, прибить заряд. Шомпол на место, курок взвести. Секунды ползли, как улитки.


А шведы все ближе и ближе. Уже и рожи их было видно. Молодые, старые, злые, сосредоточенные.


Снова бабахнули. Залп ещё жиже первого. Осечки, чтоб их через колено.


Вижу, солдаты рядом отчаянно щелкают замками, дуют на полке, чертыхаются. Моя фузея, к счастью, сработала снова.


Я старался валить наверняка, выцеливал офицеров или тех, кто тащил знамя. Еще один синий хмырь рухнул на землю.


Но шведы уже допёрли до самого редута. Вот уже лезут на земляной вал. Вот блеснул первый штык над бруствером. «Штыки!»


«Штыки!» — заорал Нефёдов, выхватывая шпагу. Началась рубка. «Короткие злые удары штыков!»


Треск прикладов, хрипы, стоны. Перезарядиться я явно не успевал. Схватил свою фузею за ствол, как дубину.


Рядом со мной двое наших отбивались от трёх шведов. Один из наших упал с дырой от штыка. Второй отмахнулся прикладом, но швед увернулся и полоснул его штыком по руке.


Кровь хлестанула фонтаном. И тут меня осенило. Рядом с разбитой пушкой валялся неразорвавшийся картечный заряд.


Холчевый мешок, набитый мелкой чугунной дробью. А у самого бруствера тлел фитиль, брошенный кем-то из пушкарей. Недолго думая,


Я рванул к мешку, подхватил его. Тяжеленный зараза! Добежал до края, где пёрли шведы.


Чиркнул фитилем по шнуру, торчавшему из мешка, и со всей дури швырнул этот импровизированный подарок в самую гущу атакующих. Рвануло.


Не то чтобы сильно, не бомба, конечно, но порох пыхнул, разбросав картечь и горящие ошмётки мешковины.


Несколько шведов, что были ближе всех, завыли от боли, хватаясь за обожженные рожи и руки. Другие шарахнулись назад в непонятках.


Минутного замешательства хватило. «Ура! Вперед! Бей, шведа!» — закричал Нефедов, и наши, подбодрившись, со злостью кинулись на врага.


«Я тоже в стороне не остался. Шпага, которую я теперь как кондуктор имел право носить, была со мной. Выхватил ее впервые в жизни в реальной драке».


Чувствовал себя неуверенно, в крови бурлил азарт. Прямо передо мной вырос здоровенный шведский гренадер с перекошенной рожей. Замахнулся на меня тесоком. Я на автомате выставил шпагу вперед, как когда-то учили на редких уроках фехтования еще в Питере.


Клинок со скрежетом скользнул по его тесаку, и я не целясь сунул лезвие вперед. Острие вошло куда-то в синий мундир.


Швед захрипел, глаза стекленели, и он мешком рухнул мне под ноги. «Бой был короткий».


Жуткий. Шведов отогнали от Редута. Они отступили, оставив на склоне и у Бруствера кучу трупов и раненых.


Наши тоже потеряли немало народу. Тишина, наступившая после боя, аж звенела в ушах. Я тяжело дышал, опираясь на шпагу.


Клинок был липким от чужой крови. Смотрел на это месиво вокруг, на тела в синих и зеленых мундирах, на грязь, перемешанную с кровью.


на разбитые пушки. Руки подрагивали от усталости. «Я, инженер из 21 века, только что убил человека».


И ни одного. Смастерил гранату из хрен знает чего, махал шпагой, защищал этот клочок земли, который еще вчера мне был совершенно до лампочки.


Как, мать его, инженер Волков, докатился до такой жизни? Стоять по колено в грязи и крови, на каком-то редуте под Нарвой, с дымящейся фузеей...


на переплавку. «Михалыч!» — проорал мне в ухо бригадир Сидоров, пытаясь перекричать шум. «Пятый волок опять кипит! Датчик зашкаливает!»


Морда у него красная, вся в поту и въевшейся грязи. Глянул на панель, и точно, температура прет вверх со страшной силой.


Опять? Да что за чертовщина! Расчеты три раза перепроверили. Материалы, все по бумагам. Сборку сам пас!


По идее, все должно пахать, как часы. Швейцарский, мать их ети. А на деле сплошной геморрой. Стой!


Ждут, что скажу. Опять сейчас начнется разбор полетов. Поиск виноватых. Опять время к коту под хвост. А начальство уже на телефоне висит.


требует запуститься до конца недели им же цифры подавай отчеты премии на горизонте маячит и плевать с высокой колокольни что у нас тут железо рвет и подшипники горят


Подошел к краю мостков, смотрю вниз на эту замершую махину. Пятый волок. Опять он. Самый загруженный, зараза.


Самый ответственный. Ну что там опять не так? Охлаждение хреновое. Смазки мало. Или саму станину повело от нагрузки?


«Да вроде не должно. Запас прочности тройной закладывали. Хотя хрен их знает этих поставщиков металла. На бумаге-то всё красиво».


А привезти могли что угодно. Эх, проверить бы сейчас структуру. Анализ бы сделать. Да где там? Лаборатория на Ладан дышит.


Образцы куда-то отправлять — это на неделю-конитель. Я спустился вниз и подошел к стану. Жаром пышет от остывающего железа.


Даже на расстоянии чувствуется. Сидоров с парой мужиков уже ковыряются у этого проклятого узла. Кожух пытаются сдернуть. «Михалыч, глянь-ка сюда!»


Сидоров тычет пальцем, светит фонариком. Тут, похоже, трещина по опоре пошла. Подхожу ближе, присматриваюсь,


И точно. Тоненькая такая, еле видать. Волосяная трещинка ползет по массивной чугунной опоре. Но как?


Откуда она взялась? От перегрева такой не будет. Усталость металла? Дефект литья какой-нибудь скрытый?


В голове сразу завертелись варианты, схемы напряжений, что да как. Если дефект литья, опору менять целиком. А это недели простое.


Скандал будет стопудово. Сроки полетят. Батя всегда говорил, «Лёха, в нашем деле мелочей не бывает».


И тут я чувствую, как какая-то странная вибрация пошла. Низкая такая. Не от стана, а сверху откуда-то. От самих перекрытий цеха.


глянул вверх старые ржавые фермы под крышей все в пыли вроде как дрожат слегка или показалось шум


Вибрация. Тут всегда этого добра хватает. Но это какая-то не такая. Неправильно. Аж жуть берет.


«Мужики, валим отсюда, быстро!» Ору я, а сам еще толком не пойму, чего дернулся. Просто чуйка, годами наработанная, заорала «Опасность!»


Сидоров на меня вылупился, не врубается. «Да куда валить-то, Михалыч? Мы ж почти...» Да говорить он не успел. «Сверху как громыхнет!»


Скрежет рвущегося железа, такой, что уши заложило похлеще, чем от всего цехового гула. Вибрация перешла в натуральную тряску.


И вся эта хреновина под крышей вместе с кран-балкой. Сначала медленно так, а потом всё быстрее и быстрее падать. И прямо на нас.


Время будто замедлилось. Я вижу вытаращенные от ужаса глаза Сидорова. Кто-то из мужиков дёрнулся в сторону, но споткнулся.


А мозг на автомате по старой привычке уже раскладывает по полочкам. Усталость металла. Походу, перегрузили конструкцию этой новой хреновиной, но и пошло-поехало, как доминошки.


Пронеслась дурацкая мысль. Хорошо хоть каску не снял. А следом аж в груди защемило. Тоска какая-то острая.


И не по этому гребаному проекту, который сейчас летел к чертям, а своем, личном, что не успел. Сонька.


«Дочь, мы ж так толком и не помирились после развода. Мне ж всего сорок восемь стукнуло, а жизнь уже как корявый черновик».


который хрен перепишешь начисто прилетела не сразу сначала сверху посыпалась какая-то крошка бетон обломки труб


Потом грохот, пылище столбом, и все утонуло во мраке. Резкая боль прошила спину, ноги.


Потом будто плитой придавило. Чудовищная тяжесть на груди. Дышать нечем. Воздух вышибло. Треск костей.


В глазах стало совсем темно, непроглядно. В ушах звенело, а потом и звон начал стихать, уплывать куда-то.


Навалилась обволакивающая тишина. Последнее, что я почувствовал, холод. Он быстро растекался по телу.


А еще странное чувство облегчения. Хотя нет, скорее это был полный пофигизм. Ну вот и все.


Конец проекту и инженеру Волкову тоже. Очухался я резко, будто кто-то ледяной водой окатил.


Из полной отключки попал прямиком в пекло. Первое, что ударило в голову — жар. Жарище несусветное, сухая, аж кожу полит.


Казалось, даже камни под ногами огнем дышат. Сразу за жаром пришла боль. Все тело ломит, ноет, а в боку как шилом ковыряют.


Голова гудела так, будто по ней кувалды от души приложились. Здоровый такой, кузнечный. Я застонал, попытался дёрнуться. «Куда там?»


Тело как чужое, ватное, сил ноль. В легких пекло, горло скребет от едкого дыма, а вокруг грохот стоит, аж уши закладывает.


Железо лязгает без остановки, что-то тяжелое бухает, какие-то механизмы скрипят до зубовного скрежета. И крики, злые, грубые...


На незнакомом языке, но странное дело — понятном. Точнее, язык-то вроде русский, но какой-то корявый, ломаный.


С вывертами. Глаза разлепил. Всё плывёт. Красная муть перед глазами. Кое-как различаю отблески огня где-то рядом.


Тени мечутся по черным от копоти стенам, да фигуры какие-то здоровенные носятся в этом адском мареве. А запах...


Мать честная, вот что ещё по голове долбануло не хуже грохота. Вонь стояла, просто туши свет.


Несло горелым углём, раскалённым железом, потом куча народу, видать, немытого и ещё чем-то прогорклым.


Воздух хоть топор вешай. Где я, твою мать? Что это за дыра? Последнее, что помню, как фермы в цеху рушатся, грохот...


Потом темнота. Неужто выжил? Только это явно не больничка. Да и на тот свет, как его там расписывают, не похожий ни разу.


«Слишком уж по-настоящему всё. Слишком больно и вонюче». Попробовал на локтях приподняться. «Куда там?»


Руки подогнулись. И руки-то не мои. Тонкие, дохлые какие-то. Совсем чужие. Мои-то руки инженера, да, к чертежам привыкших, к клаве.


Но и ключ гаечный держать умели, пошире были, покрепче. А эти мальчишеские какие-то, кожа да кости, все в саже да в грязи въевшейся.


Оглядел себя как смог. Тело тоще, замученное, одето в какую-то рвань. Рубаха холщевая, штаны такие же.


Всё потом и смрадом пропитано. Ноги босые, ступни, сплошные ранки и грязища. Это не я! Это не моё тело!»


Крыша едет, что ли? Где я? Кто я теперь? Что за хрень происходит? Мысли скачут, как блохи.


путаются одна за другую цепляются неужели это и есть ад серьезно за грехи да какие у меня грехи то особенные


Пахал всю жизнь, как проклятый. Семью вот только не сохранил, да и все. Как-то не тянет это на вечные муки в огненной кузнице. Херня какая-то.


«Петруха, оглох окаянный! А ну тащи клещи! Живо чтоб тебя!» Грубый, простуженный или прокуренный, не поймешь, голос рявкнул прямо над ухом.


Я аж дернулся. Повернул голову, надо мной нависает здоровенный амбал в кожаном фартуке поверх грязной рубахи.


Рожа красная, потная, борода всклокочена, как веник, глазёнки маленькие, злые. В кулаке держат тяжеленный молот, видно только что им махал.


«Петруха? Это он мне, что ли? Значит, меня теперь Петрухой кличут?» «Чего уставился, остолоп? Клещи говорю!»


Те, что поболее, не видишь, заготовка стынет. Ишь, разлегся тут, барин. Работать!


И чтоб дошло наверняка, мужик этот ощутимо так пихнул меня носком своего стоптанного сапога под ребра. Как раз туда, где и так содняще болело.


Я аж крякнул. Этот тычок, рявка не злая, вся эта дикая первобытная обстановка вокруг — все было настолько настоящим, что последние сомнения отпали к чертовой матери.


«Я не брежу, ни в коме валяюсь. Я здесь, в этом грязном, вонючем пекле. И это я, какой-то Петруха».


«Пацан на побегушках, которого можно запросто пинать! А этот мужик, видать, мастер!» «Кузьмич?» «Кажется, да!»


«Выбора, похоже, у меня тут нет». Кой-как встал на ноги, шатает от слабости. «Голова кругом идёт».


Всё тело ломит, каждая мышца ноет, то ли от непривычной работы, то ли, скорее всего, от побоев. Похоже, для бедолаги Петрухи


Это было дело обычное. Увидел здоровенные ковочные клещи, которые валялись у стены в куче какого-то железного хлама.


Тяжеленные заразы на вид не поднимешь. Собрал всю волю в кулак, поднатужился, кое-как ухватил их, неудобные до жути.


Еле допёр до горна, где Кузьмич уже выхватил щипцами помельче раскалённую добела железяку и швырнул на наковальню. «Шевелись, не спи!»


«Держи!» — скомандовал он. Попытался я подхватить эту хреновину большими клещами, чтобы мастер мог молотом орудовать.


Руки ходуном ходят, железо, раскаленное жаром, пышет прямо в морду. Клещи в руках не держатся, словно живые. Кое-как неуклюже...


Зажал болванку. Стараюсь ее ровно удержать. Кузьмич тут же начал лупить по ней молотом со всей дури. Молот взлетал и падал.


Искры снопами летят. Железяка под ударами плющится, тянется, форму меняет. Отдача от ударов шла через клещи прямо в руки.


Отдавалась болью в плечах, в спине. Я сам еле на ногах держусь, под ручьем, глаза заливает, рубаха к телу прилипла намертво.


Работа кипела без передыху. Одна заготовка за другой. Клепали мы какие-то железки, похоже, заготовки для замков или скоб.


Технология — просто каменный век, проще не придумаешь. Никаких тебе пневмомолотов, индукционных печей, точных приборов. Все на глаз.


на дурную силу да опыт мастера горн раздували вручную здоровенными мехами два других пацана под мастерия их качали


Такие же доходяги заморенные, как и я, только чутка постарше да покрепче с виду. Греется все неравномерно, температура скачет.


«Качество ковки, как по мне, просто ужас. Сплошной брак, пережоги, напряжение внутреннее, структура кривая — всё это и без приборов видно».


но тут видать всем пофиг это норма главное количество план гнать который к вечеру выдать надо когда заготовки кончились


Кузьмич рявкнул. «Петруха, айда уголь таскать, живо!» «Опять работы врагу не пожелаешь. Таскать тяжеленные корзины с углём от кучи во дворе к горну».


Спина просто отваливается, ноги подгибаются. Каждый шаг давался с трудом. Пару раз чуть не навернулся, уголь едва не рассыпал.


За это тут же прилетало. То кто-то из мастеров зло пихнет мимоходом, то подмастерье постарше подзатыльник влепит. Похоже,


У них отдельный кайф пнуть того, кто слабее. В памяти опять всплывают обрывки чужих воспоминаний. Короткие, мутные картинки.


Вот он мелкий совсем плачет над умершей матерью. Вот какой-то мужик, родня, видать, отдает его на завод, в люди.


Вот угол холодный в общей казарме для пацанов. Вечно жрать охота. Кусок черствого хлеба уже счастье. И липкий страх такой.


всепроникающий страх перед мастерами перед старшими пацанами перед всем этим жестоким непонятным миром по ходу


Петруха был сиротой, забитым, пугливым пацаненком, которого никто не жалел и на котором все зло срывали.


И теперь его страхи и его боль мои. Только вот теперь это я, Алексей Волков».


Инженер из 21 века, который застрял в этом дохлом, замученном теле, в этой дикой эпохе, и должен таскать уголь под вопли пьяного, бородатого мужлана.


«Ну, это мы поменяем. Не собираюсь я, как этот Петруха, лещи отхватывать да в нищете жить. Краем глаза увидел литейный участок.


Там тоже все кипит. Льют то ли ядра для пушек, то ли дробь мелкую. Технологии еще хуже, чем у нас в кузне, еще примитивнее.


Песок, глина, формы какие-то корявые. Сколько ж там брака должно быть. Мрак просто. Про контроль качества тут, походу, и не слыхали.


Отлили, остудили, обрубили лишнее и в кучу. А годится оно или нет, выяснится потом.


когда пушка в клочья разлетится или ядро хрен знает куда улетит день тянулся как резина


Жара, грохот, вонь, работа на износ и боль, которая ни на минуту не отпускает. Жрать охота, просто сил нет.


За весь день перепало только ломоть черствого ржаного хлеба да кружка мутной теплой воды. К вечеру я был просто никакой.


Двигался на автомате. Башка не варит совсем. Кузьмич, закончив, собрал свои инструменты, оглядел, что сделали, и, кажется, доволен остался.


Пнул меня на прощание. «Завтра чтоб с рассветом был тут. Опоздаешь — шкуру спущу». Он свалил...


А я так и остался стоять посреди этой остывающей кузни, качаясь от усталости. Куда теперь? Где эта казарма?»


Ноги сами понесли к выходу, следом за другими грязными подмастерьями. Впереди ночь в холодном углу казармы,


И пара часов сна перед следующим кругом ада. И одна только слабая, почти бредовая надежда. А вдруг это все-таки...


Сон. Жуткий кошмар, но просто сон. Казарма оказалась длиннющим приземистым бараком, сколоченным кое-как из неотесанных досок.


Щели такие, что палец просунуть можно. Внутри темень, хоть глаз выколи. И вонище просто отаз. Пот, грязные тряпки, кислая капуста...


И еще хрен пойми, что намешано. Вдоль стен сплошные нары, и там уже копошится и собачится друг с другом такая же голодьба, как я теперь.


Моё место в самом дальнем углу, у ледяной, вечно сырой стены. Я просто упал на эти голые доски,


подсунув под голову какую-то рваную рогожку, что валялось рядом. Тело ломило так, что выть хотелось. Каждый мускул отзывался тупой болью.


То ли от усталости дикой, то ли от побоев, которые Петрухе, похоже, прилетали регулярно. А сна ни в одном глазу.


Вместо этих закопченных стен и грязных тюфяков перед глазами совсем другие картинки полезли. Из прошлой жизни. Моей жизни.


Алексея Волкова, которая теперь кажется каким-то бредом, фильмом, институт, политех.


Эх, времена! Чертежи эти бесконечные, сопромат долбанный! ТММ! Ночи без сна перед сессией, помню, как сейчас!»


Тогда казалось, что все сложно, пипец как сложно, но ведь понятно и логично было. Мир формул, расчетов, законов физики, все четко.


Я же не случайно в инженера подался. Меня с детства всякие механизмы завораживали. Отцовские часы со стеклянной крышкой, движок старенького москвича, мы его в гараже с батей перебирали.


Мосты ажурные. Красота в этом была своя. Разобраться, как железка работает, как нагрузки идут, как одна шестеренка другую крутит,


Это мне было куда интереснее всякой там гуманитарной лабуды. Потом армия, инженерные войска, саперы. Не сахар, конечно.


Мосты понтонные наводили, окопы рыли, с техникой возились. Не война, слава богу. Но пороху понюхать пришлось.


Зато научился не только за Кульманом сидеть, но и лопатой махать, и гайки крутить. Даже со взрывчаткой немного дело имел.


Дисциплина, умение приказ выполнить и сделать то, что надо, хоть тресни, — это оттуда. К счастью или нет, но попал я в боевую часть.


Не самый кайфовый опыт, но полезный. На гражданке потом пригодилось не раз. А потом заводы, заводы, заводы.


Начал простым рабочим. Постепенно рос по карьерной лестнице. Главным инженером проекта вот стал. Разные конторы, разные задачи.


То старье какое-то модернизируешь, то новые линии запускаешь, то вообще что-то нестандартное придумываешь с нуля. Были и удачи, чем гордился.


Помню, как запустили линию труп этих высокопрочных для Севера. Полгода бились, но сделали. Премии были, грамоты, уважуха от коллег.


Ну и косяки были, конечно. Куда ж без них. Один раз чуть не запороли пресс уникальный. Ошибка в расчетах термообработки станины.


Вовремя спохватились, переделали, но нервов ушло в вагон. Вот тогда я научился все перепроверять по сто раз и никому на слово не верить.


особенно подрядчикам. Железо, оно ошибок не прощает. Или держит, или ломается. Всё. Это работа проклятая.


Вечные авралы, командировки, совещания до ночи. Они-то семью и сожрали. Ленка сначала терпела, потом пилить начала.


А потом просто устала ждать, пока я с завода вернусь. «Ты там живёшь на своём заводе», — сказала как-то. «А мы с Сонькой для тебя так».


«Довесок к зарплате». «Наверное, права была. Чего тут спорить?» «Я по-другому не умел. Не мог выключить голову, оставить проблемы на работе».


Они и дома в голову лезли, спать мешали, выходные редкие отравляли. Развод прошел как-то тихо, без скандалов.


Просто все разошлись. С Сонькой, с дочкой, тоже все наперекосяк пошло. Возраст этот дурацкий, обиды на отца, которому вечно некогда.


Звонить стало всё реже, а я слов нужных найти не мог. Всё думал, вот запущу этот чёртов стан, полегче станет.


«Время появится. Съезжу, поговорю». «Ага, съездил». «Поговорили». «Наверное, потому и стал таким».


сухарем что ли прагматиком до мозга костей эмоции только мешают в технике им не место есть задача


Есть ресурсы, есть сроки. Надо найти решение. Жалость, сопли, сомнения — это всё лишний балласт.


Так и жил. Закопался в свой мир железок, чертежей и механизмов, который казался таким надежным, таким предсказуемым.


и который разбился в один момент вместе с крышей старого цеха. А теперь что? Теперь я Петруха.


Сирота, забитый, в рванье грязном, которого любой может пнуть. И вся моя былая крутость, весь опыт, знания — всё это тут псу под хвост.


«Кому тут в этом аду сдались мои дифференциальные уравнения или диаграммы железоуглерод, если тут рулит кувалда и грубая сила?»


Я лежал на жестких нарах, слушал храп и маты вокруг. Впервые в жизни инженер Алексей Волков понятия не имел, что делать дальше.


Полный тупик. Сколько я так провалялся, тупо пялись в темноту и гоняя в голове обрывки двух жизней, своей и чужой, не знаю.


Время тут какое-то другое, тягучее. Отмеряется не часами, а сменой у горна, жалкой пайкой хлеба да тяжелым сном, когда просто...


Вырубаешься. Воспоминания о той прошлой жизни, о работе, о семье, теперь реально как кадры из старого выцветшего кино.


слишком яркие, слишком чистые по сравнению с этой грязью, вонью и беспросветной филейной частью организма.


А реальность — вот она. Жёсткие нары, тело ноет, жрать охота так, что живот сводит. И этот неприятный страх —


Но этот страх Петьки был странным, каким-то рабским, что ли. Постепенно каша в голове начала как-то устаканиваться.


«Картинки из прошлого, цеха, чертежи и станки стали сами собой накладываться на то, что я видел здесь. Ковка эта примитивная».


Литье вообще мрак. Меха ручные, инструменты — орудия пыток какие-то. Мозг инженера, привыкший все анализировать и раскладывать по полочкам,


Включился почти на автомате. Я начал сопоставлять факты. Одежда, рубахи холщовые, штаны порты.


Обувь, лапти или сапоги стоптанные у мастеров. Язык грубый, деревенский. Слова старинные, но понять можно.


Работа — явно оружейный завод. Клепали замки, лили ядра,


«И этот животный страх перед любым начальством, перед каждым, кто хоть на ступеньку выше!» Вспомнился трёп подмастерьев в углу цеха, который я краем уха зацепил.


Что-то про шведа, про войну, про государя нашего батюшку, который требует пушек. Швед, государь, пушки.


Судя по технологиям, по всему этому бардаку точно не 20 век. И не 19-й. Гораздо раньше. Петр...


Неужели петровские времена? Мысль дикая, конечно, но чем больше я крутил ее в голове, тем больше все сходилось. Грубая сила...


воля одного мужика, который ломает все через колено, стройки эти гигантские, заводы, армия новая, война, северная война со шведами.


«Да, всё сходится. Начало XVIII века, эпоха перемен, жесть кровавая, но и время, когда делали реально большие дела».


Время, когда такие, как я, инженеры, мастера, люди с головой, по идее, должны быть нужны.


По идее. А на практике? Пока я бесправный пацан под мастерье Петруха, сирота, которого пинает кто хочет.


Мои знания из будущего здесь никому не упали. Попробую я тут заикнуться про сопромат или легированную сталь, решат, что я чокнутый, или еще хуже —


что бес в меня вселился. На костре еще сожгут, с этих станется. Тут жизнь человеческая дешевле бракованной железки».


Но что-то внутри уперлось. Тот самый стержень, который в армии не дал согнуться, который заставлял проекты вытаскивать безнадежные,


который помог пережить развод и всю остальную круговерть. «Нет уж! Фиг вам! Я не сдамся!»


Я выжил после того, как на меня крыша рухнула. Это само по себе уже чудо. Может, это второй шанс? Не выжить, а...


Что-то сделать. Так, спокойно. Надо подойти к проблеме как инженер. Анализируем ситуацию. Дано.


Враждебная среда, тело слабое, эпоха опасная. Требуется выжить, желательно выбраться из этого дерьма.


Ресурсы, мои мозги, мои знания, мой опыт. Это вообще-то немало, если правильно ими распорядиться, конечно.


План действий. Первое. Выжить физически. Значит, пахать, терпеть, язык придержать пока.


Силу нарастить, насколько получится в этом теле. Привыкнуть к нему, к этому бешеному ритму. Смотреть, слушать, запоминать.


Изучать этот мир изнутри. Второе. Найти, как применить свои знания. Без фанатизма не лезть с революциями.


Начинать с мелочей, улучшения, которые не бросаются в глаза, то, что можно списать на удачу, смекалку, типа «старый мастер подсказал»,


Инструмент сделать покрепче. Смесь для литья получше замутить. Меха как-то доработать. Что-то, что даст реальный видимый эффект, но не вызовет подозрений.


Надо заработать доверие, показать, что я не бесполезный кусок мяса. Третье. Искать шансы.


«Этот мир жестокий, да, но он же и даёт возможности тем, кто умеет их видеть. Война, нужно оружие, царь требует результат».


Очень трудно и пипец как опасно. Одно неверное слово, один кривой шаг и все, кранты. Но другого пути нет.


Либо я приспособлюсь, стану сильнее, найду свое место в этом времени, используя единственное, что у меня реально есть — голову и знание.


либо сдохнут в грязи и вони, как безымянный пацан-сирота. Выбор очевиден. Я им еще покажу, на что способен инженер Волков.


Даже в этом аду. Всё решено. Теперь...


И не раз. Надо менять это. В цеху было не сильно лучше, чем в бараке. Тот же холод, полутьма...


Только воняло не потом, а остывшим железом и золой. Горные еще не раскочегарили. Хмурый, злой, невыспавшийся Кузьмич уже торчал на месте.


Ковырялся у своего горна, инструмент проверял. Увидел меня, только зыркнул из-под лобья. «Пришел лежебока!»


«Давай, шуруй, меха качать, огонь разводить!» «Вот тебе и доброе утро! Не умыться, не воды глотнуть! Сразу впрягайся!»


Двое других пацанов-подмастерьев, Митька и Васька, уже пыхтели у мехов. Пристроился рядом. Работа адская.


Мехи эти здоровенные, кожаные, тяжеленные. Их надо поднимать и опускать. Воздух в горн гнать, где уже тлели угли.


которые Кузьмич подбросил. «Ритм задавал Митька, парень лет девятнадцати, такой жилистый и злющий».


Он дергал ручку резко, с надрывом, и от нас того же требовал. Мои дохлые и нетренированные руки забились моментально. Дыхалка сбилась.


Каждый взмах — мука адская. Ваську он помладше Митьки, но постарше и покрепче меня. Тоже пыхтел, но вроде справлялся.


А я отстаю, с ритма сбиваюсь, и тут же от Митьки прилетает тычок в бок. «Ногами двигай, червь! Ишь, сачкует!»


«Думаешь, мы за тебя вдвоём отдуваться будем?» «Червь!» «Ладно, Митрий, ладно. Сейчас ты сильный, а я слабый. Тыкай, пока можешь».


«Я всё запомню, каждое слово, каждый тычок. Придёт время, и ты мне за всё ответишь, сполна ответишь».


Пронеслось в голове, пока я, стиснув зубы, пытался войти в ритм. Наконец-то угли в горне разгорелись как следует, полыхнуло жарким пламенем.


Кузьмич зашвырнул туда первые железяки. «Теперь моя задача — уголь подкидывать, за жаром следить да бегать по мелким поручениям мастера».


А потом началось то, чего я боялся больше всего. Кузьмич решил меня учить ремеслу. «Становись к наковальне, остолоп!»


«Будешь подмастерьем, молотобойцем!» — прорычал он. «Гляди, как я делаю, и повторяй!»


Он схватил клещами раскаленную полосу железа, положил на наковальню и начал работать маленьким ручником, легким молотком, который край отбивает.


Форму задает. Движения у него точные, экономные, годами отработанные. Залюбуешься. Потом взял молот потяжелее, кузнечный...


И мне такой же сунул. «Держи! Бей сюды!» Он ткнул пальцем в нужное место на железке. «Не сильно, слышь!»


«Но и не гладь! Ритм держи! Раз-два! Раз-два! Понял? Бей!» Молот в руках будто пудовый.


Руки трясутся после этих мехов. Попытался замахнуться, как мастер показывал. Фиг там, вышло коряво до ужаса.


Удар пришелся не туда, соскользнул, только царапину оставил. — Куда бьешь, криворукий? — взревел Кузьмич так, что я аж голову в плечи вжал.


«Сюды!» — сказал. «Посильней!» Снова замах, снова мимо. На этот раз молот вообще чиркнул по наковальне.


Искры так и посыпались. Медька с Васькой, что стояли неподалеку, аж заржали в голос.


«Глянь, Мить, он молот-то держать не может. Того и, гляди себе, по ногам заедет». «Не по ногам, так по мастеру», — подхватил Васька.


«Смеетесь, ублюдки! Смеетесь громче! Я запомню и ваши рожи, и ваш смех. Сейчас вы ржете надо мной, слабым и неумелым».


Но я выучусь. Я стану сильнее. И тогда я найду способ заставить вас пожалеть об этом дне. Каждый из вас...


Пожалеет. Кузьмич побагровел, швырнул свой молот, подлетел ко мне и со всей дури влепил оплеуху. Голова мотнулась.


В ушах зазвенело. «Ах ты, урод безрукий! Тебе показывают, а ты дур не валяешь! Я тебя научу работать!»


«Удар!» «Хорошо. Я запомню и это, старый хрыч. Запомню звон в ушах и боль. Сейчас ты можешь меня бить».


«Сейчас власть на твоей стороне, но мир меняется, и когда он изменится, или когда я найду способ его изменить,


«Я верну тебе эту оплеуху. Да так, что ты на жопу сядешь. Ты сам меня учишь не только ремеслу, но и ненависти».


«Этот урок я усвою отлично». Он схватил меня за шиворот и подтащил к наковальне. Ноги мне поставил как надо, молот в руки сунул.


а своей лапищей мозолистой мои пальцы сверху обхватил. «Вот так держи! Замах от плеча! Бей всем телом!»


«Чуешь? Вот так! Давай сам!» Хватка у него была железная. Несколько раз он сам направил мою руку с молотом, заставляя бить по раскаленной железяке.


Я чувствовал жар, летящие искры, боль в пальцах, которые его же рукой отбивало. Потом отпустил. «Давай!»


«Не балуй!» Я попробовал снова. Получилось чуть лучше, но все равно криво и слабо. Кузьмич смачно сплюнул под ноги.


«Тьфу, бестолочь! Ладно, гляди пока. Будешь клещи держать. Митька, становись на молот!»


И опять держать раскаленное железо. Чувствовать этот адский жар, вибрацию от ударов, слушать подколки Митьки.


А тот молотом махал зло, нарочито сильно, будто специально старался выбить заготовку у меня из клещей.


Пальцы уже судорогой свело, спина просто отваливалась. В глазах темнело от натуги и жара. «Давай, Митька, старайся!»


«Думаешь, я не вижу, как ты специально бьешь, чтобы мне навредить?» «Ничего, я потерплю. Каждый удар...»


«Каждое твое злобное сопение. Все в копилку. Долг растет. Придет время платить по счетам. Я предъявлю тебе весь список».


до последней искры. И вот тогда, когда первый шок чуть отпустил, а тело перестало быть одним сплошным синяком,


Мой инженерный мозг наконец-то заработал на полную катушку. Я перестал быть просто загнанным пацаном, который тупо выполняет команды.


Я начал смотреть, анализировать, сопоставлять. Работа у Горна давала для этого массу материала.


Я видел, как Кузьмич берет инструмент. Молоты, клещи, зубила, пробойники. Инструмент грубейший, тяжелый, неудобный до безобразия.


Молотые явно кривые, без баланса. Махать таким — только руки и спину рвать. Клещи — обычные железные клещи.


Губки у них от жара и ударов моментально деформируются, перестают держать. Сколько раз железяка выскальзывала, летела на пол, остывала.


«Все, брак!» А зубилые пробойники... «Их же постоянно точить надо!» «Тупятся моментально, крошатся!»


Какая там инструментальная сталь, какая термообработка, правильная закалка? Забудь! Обычное железо, прокованное абы как.


Время на заточку улетает, риск запороть деталь тупым зубилом выше крыши. А ведь элементарно, подобрать угол заточки правильно —


Закалить по-простому, с отпуском потом, инструмент будет служить в разы дольше. Азы, материалы ведения, ёлки-палки. Горн.


Это вообще отдельная песня. Обычная яма, камнями обложена, туда уголь сыплют. Жар мехами нагоняют. Но какой жар!


Скачет как сумасшедший, неравномерный. То шпарит так, что металл горит, покрывается толстенной окалиной, свойства теряет, хрупким становится.


то еле греет, и приходится заготовку дольше держать. Опять время теряешь, уголь сжёшь впустую. Сколько же ценного металла уходило в эту окалину?


Осыпалось на пол бесполезным шлаком. А сколько угля сгорало зря из-за херового дутья и никакой теплоизоляции самого горна!


В моем мире за такие потери и такой КПД печки ответственного инженера по статье бы уволили. А тут обычное дело.


Никто даже не парится, что можно как-то по-другому. Технология ковки. «Кузьмич, спору нет, мастер опытный, рука набита».


Но даже он работает больше по наитию, на глазок. Никаких тебе шаблонов, калибров, приспособлений, чтобы точно форму сделать.


Все ударами молото, на глаз прикидывая размеры и углы. Естественно, детали все разные получаются.


Припуск приходится оставлять конский, чтобы потом напильником вручную доводить. А это снова время. Снова потери металла.


Я прикидывал в уме, если по-нормальному организовать, с простейшими штампами или хотя бы оправками калибрующими, можно производительность раза в два-три поднять и брак резко сократить.


Литейка, куда меня иногда посылали помочь, вообще картина удручающая. Формы из песка и глины чуть тронь рассыпаются.


Литье тупо в землю. Металл плавит в тиглях примитивно, без всякого контроля температуры или химсостава.


Чему удивляться, что пушки иногда разрывало при первом же выстреле, а ядра летели куда попало? Пористость, раковины, шлак внутри.


Все прелести неконтролируемого литья, как на ладони. А ведь простейшие добавки во флюс, правильная температура заливки, элементарный контроль состава шихты...


и качество отливок стало бы в разы лучше. И все это на фоне просто чудовищного бардака. Инструмент валяется где попало.


Заготовки таскают на горбу, спины срывают. Мастера часто тупо простаивают. То металл не нагрелся, то пацаны уголь не притащили.


Никакого разделения труда, никакой логистики. Сплошной хаос, который пытаются разогнать криками и матом.


Я смотрел на все это, и во мне боролись два чувства. С одной стороны, злость брала, чисто профессиональная, инженерная.


Ну как можно так варварски транжирить силы, время, материал? А с другой — холодный расчет человека, который попал в чужой мир и ищет, как выжить.


Эти косяки — это дикость. Это же не только проблема. Это еще и возможности.


Шанс применить свои знания, пусть по чуть-чуть, осторожно, стать нужным, а значит получить шанс на жизнь получше, чем сейчас.


Прошла еще пара недель этой каторги. Тело потихоньку привыкало, что ли. Во всяком случае, я уже не отключался от усталости после каждой смены у Горна.


Жрать хотелось постоянно. Это чувство стало почти родным. Но я научился как-то растягивать эту жалкую пайку.


Кузьмич все так же орал, конечно, но оплеухи прилетали реже. Видимо, решил, что толку меня лупить нет, а работать-то кому-то надо.


Я продолжал смотреть по сторонам, мотать на ус, анализировать. Мозги инженера просто не могли сидеть без дела.


Они сами искали, к чему бы прицепиться, где можно что-то подкрутить, улучшить. Но соваться с советами — это прямой путь на тот свет.


Тут без вариантов. Нужен был другой подход. Тихий, незаметный. Сначала результат показать, а потом уже...


«Может быть». И случай подвернулся, как раз когда Кузьмич в очередной раз крыл матом тупой инструмент. «Эй, Петруха-остолоп!»


Чего стоишь, глаза пялишь? А ну, собери зубила да пробойники! Тащи к точилу. Но востри, чтоб бриться можно было, окаянный!


«Да гляди у меня, испортишь, башку оторву!» Точила — это здоровенный каменный круг, который вручную крутили два таких же бедолаги-подмастерья.


Рядом бочка с водой, поливать на камень, чтобы не перегревался и инструмент не отпустился. Работа нудная, грязная, но всяко легче, чем угорно пахать.


Я сгрёб в охапку затупившиеся зубилые пробойники, штук десять набралось разного калибра, и потащил к этому агрегату.


Митька с Васькой, которым как раз выпало камень крутить, встретили меня обычными ухмылками. «О, глянь, Петруха-криворучка инструмент портить пришел!»


«Много не стачивай, барин, нам еще им работать!» Я пропустил их подколки мимо ушей, сел на низкую скамейку перед камнем,


Взял первое попавшееся зубило. Обычное, кованное. Кромка сбита, тупая, как валенок. Приложил к камню, который медленно ворочался.


Стараюсь угол держать. Вода летит во все стороны, мешается с каменной пылью и металлической крошкой. Руки моментально стали серыми от грязи.


Вот он, маленький, стремный, но шанс. Первое зубило я заточил как обычно, как Кузьмич велел, просто чтоб было острое.


А потом взял другое. Поменьше. В голове сразу всплыло все, что я знал про режущий инструмент. Угол заточки.


Для рубки металла он должен быть строго определенным. Не слишком острым, чтоб кромка не выкрашивалась, но и не тупым, чтоб в металл врубалось хорошо.


А тут точили как попало, лишь бы хоть как-то резало. Я аккуратно выверил угол, ориентируясь по бликам на мокром камне,


стараясь сделать его именно таким, какой нужен для этого их местного не самого лучшего железа. Не просто остро.


А правильно, остро. Потом фаска. Тут ее почти не делали, просто сводили кромку на нет. А ведь маленькая вторичная фаска, снятая под чуть большим углом...


Здорово повышает стойкость кромки. И осторожненько, еле касаясь камня, эту фаску сделал. Вышло не идеально, конечно, без приборов-то.


Но всяко лучше, чем у остальных. И последнее. Термообработка. Закалка. Тут об этом, похоже, вообще никто не слышал.


Инструмент калили как придется, когда ковали, а потом он остывал сам по себе. Никакой тебе нормализации, закалки в масле или воде, отпуска потом, чтоб хрупкость снять.


Я глянул на горн неподалеку. Кузьмич как раз куда-то отошел. «Рискнуть? Или о грибу по полной?»


Быстро подошел к горну. Жар в лицо ударил. Щипцами выхватил уголек покрупнее. Вернулся к точилу. Митька с Васькой лениво крутили камень.


Ноль внимания на меня. Я зажал зубило в кулаке, чтобы не было видно, и осторожно поднес рабочую кромку к этому угольку. «Не вагон, нет!»


Спалят сразу, да и металл пережгу, а именно к угольку, чтоб кромка медленно, ровно нагрелась до нужного цвета побежалости.


Я эти цвета наизусть помню. Соломенный, фиолетовый, синий. Мне нужен был переход к светло-соломенному.


Это самое то для простой углеродки. Чтоб твердость получить, но не переборщить с хрупкостью. Поймал момент, когда кромка нужный оттенок взяла...


И быстро сунул Зубила в бочку с водой. Пшшш, короткое шипение, и все. Закалка. Примитив, конечно.


Но всяко лучше, чем ничего. Теперь отпуск нужен. Снова к горну. Теперь нагреть зубилы чуть поодаль от жара до легкого фиолетового цвета и дать остыть на воздухе.


Вся операция заняла не больше минуты. Я действовал быстро, стараясь, чтобы никто ничего не заметил. Типа уронил, поднял, руки погрел замерзшие у горна.


Вернулся к Тачилу и быстро разделался с остальными зубилами. Тачил их уже обычно, без фокусов. Собрал все в кучу, отнес Кузьмичу.


«Готово, мастер!» Он мельком глянул, хмыкнул и снова за работу взялся. «Я аж дышать перестал!» «Заметит!»


Я старался держаться рядом, наблюдал. Вот он взял обычное, постучал немного, отбросил, затупилось. Взял другое,


Та же фигня. Потом рука нащупала то самое, мое, улучшенное. Он примерился, ударил молотом.


Зубило легко вошло в металл. «Еще удар! Еще!» Кузьмич работал им явно дольше, чем остальными.


Взял другое зубило, попробовал, то сразу смялось. Он опять схватил мое, еще постучал.


Оно держало заточку заметно лучше других. Кузьмич снова осмотрел его, повертел в руках, пожал плечами и продолжил работу, но уже как-то...


Задумчиво. Он явно не понял, в чем прикол, но разницу почувствовал. Хмурился, что-то бурчал себе под нос, но...


Промолчал. Я мысленно выдохнул. Фух, первый шаг сделан. Тихо, незаметно. Результат есть.


Главное не торопиться, не высовываться. Пусть думает, что просто повезло с этим зубилом, а я... я подожду следующего шанса.


Дни потекли своей серой чередой, похожие один на другой, как эти бракованные ядра, что вечно выкатывались из литейки.


Я все так же вкалывал угорно, таскал уголь, качал меха и потихоньку учился махать молотом под присмотром Кузьмича. Подзатыльников стало поменьше.


Но легче от этого не было ни хрена. Тело хоть и привыкало помаленьку к нагрузкам, все равно оставалось дохлым, слабым.


Чуть что не так, Митька толкнет. Мастер пинка даст. Рявкнет зло. Я снова чувствую себя тем самым забитым Петрухой.


который и пикнуть в ответ не может. «В тот раз, когда я грызнулся на старших пацанов и даже как-то отбился от одного, там чисто случайно вышло».


Они просто опешили от такой наглости. Повторись такое, меня бы просто в грязь втоптали, и всё. Сила. Вот чего мне до зарезу не хватало.


Сила и выносливость. Без этого все мои инженерные мозги просто пшик. Здесь, в этом мире, прав тот, кто сильнее.


Кто может пахать дольше, таскать больше, а если прижмёт, и в рыло съездить так, чтобы больше не лезли? Эта мысль дошла не сразу.


Пока я слаб. Ноль без палочки. Червяк, которого можно раздавить и не заметить. Значит, надо становиться сильнее. Любой ценой.


«Мозги пригодятся потом, когда я смогу хотя бы на ногах твердо стоять и не шарахаться от каждого крика. А сейчас нужно прокачивать тело».


крепкое, выносливое тело. Но как? Где время взять? Место найти. В казарме на тебя пялиться десятки глаз.


Там чихнуть незаметно нельзя. Днем пашешь до потери пульса. Какие уж тут упражнения. Остается только ночь или самое раннее утро.


До гудка. И места нужны укромные, куда народ редко суется. Я начал присматриваться к территории.


За бараком был пустырь, заваленный всяким дерьмом. Битый кирпич, доски гнилые, бочки старые. Дальше забор, а за ним то ли лес начинается...


то ли овраг какой-то заросший. Ещё был задний двор цеха, куда брак и отходы литья сваливали. Ночью там темно и тихо.


Только крысы шастают. Решил начать с самого простого. Ночью, когда барак затихал и начинался дружный храп измученных пацанов,


Я тихонько, как мышь, выскальзывал на улицу. Луна тут светит редко, чаще тучи висят. Темень, хоть глаз выколи.


Нащупал место поровнее на пустыре и попробовал отжиматься. Зрелище было жалкое, конечно. Руки подгибаются,


Всё тело трясётся, раз пять-шесть отжался, и всё. Падаю, дышу, как загнанная собака. Мышцы горят огнём, они к такому вообще не привыкли.


Но я заставлял себя. Снова и снова. Подход. Еще подход. Пока силы совсем не кончатся. Потом подтягивания.


«Перекладину нормальную хрен найдешь». Приметил сук толстый на дереве у забора. Но лезть туда ночью стрёмно. Могли с будки караульной заметить. Она у ворот стояла.


Нашел во дворе цеха балки какие-то, штабелем сложенные. Подтянуться вообще никак. Руки просто не держат.


Висел на них, как мешок с дерьмом. Пытался хоть на пару сантиметров себя поднять. Бесполезно. Тогда я просто висел.


Сколько мог. Чувствовал, как мышцы спины и плеч тянутся. Поднятие тяжести. Этого добра тут навалом.


Куски бракованных отливок, обломки железа, камни здоровые. Находил то, что мог хотя бы от земли оторвать, и таскал с места на место.


Приседал с камнем на плечах, пока ноги дрожать не начинали. Старался делать все в самых темных углах. Вертел башкой постоянно.


Не видит ли кто? Что подумают, если увидят? Что Петруха-столоп с катушек съехал? Или еще хуже, заподозрят что-то?


«Зачем это ему? Силу копит. Против кого? Могли мастеру стукануть, а Кузьмич шутить не станет, выпарит так, что неделю пластом лежать будешь».


Поэтому тишина, темнота, максимальная осторожность. Каждый шорох, замираю, прислушиваюсь.


Это была пытка. Тело болело уже не только от работы, но и от этих ночных тренировок. Спать получалось урывками.


Но я уперся и продолжал. День за днем, ночь за ночью. Заставлял себя через «не могу», через «боль».


Пусть по чуть-чуть, по капле, но надо двигаться. А самое главное, нужно больше есть, чтобы растить мышцы, чтобы организму было откуда брать ресурсы на раскачку тела.


Вопрос про питание нужно было решать. Суть ведь в том, что при моей работе прокачиваются только те мышцы, которые нужны для работы.


А ведь для драки нужно задействовать ряд других мышц, и именно их надо было бы подкачать. Знать бы еще как. Прогресс был мизерный.


Почти незаметный. Может, я отжимался уже не шесть раз, а семь. Может, камень, который неделю назад казался неподъемным,


и держался в тени. Но шило в мешке не утаишь, как говорится. Моя подросшая выносливость и, видимо, что-то во взгляде поменялось.


Всё это не осталось незамеченным. Особенно бесило это Митьку. Он привык тут быть первым парнем на деревне. После мастеров, конечно.


Типа негласного деда. Командовать мелкими, лучший кусок хлеба отбирать, на самую грязную работу посылать.


А тут я, вчерашний замухрышка, уже не прогибался под его вопли так рабски, как раньше. Да и смотрел иногда прямо, без того дикого страха в глазах.


Видно, это его и коробило. Дело было под вечер, уже после смены. Мы все толкались во дворе завода, ждали ужина.


Баланда из какой-то мути до куска хлеба. Я отошел в сторонку, прислонился к холодной стене, пытался хотя бы пару минут перевести дух.


тут то меня и накрыл митька со своей шоблой еще два таких же баклана гришка и федька которые вечно вокруг него терлись


«Ишь ты, Петруха, барин, прохлаждаются!» — заявил Митька со своей обычной издевкой, подходя в упор. Несло от него потом и сивухой.


Видать, уже успел где-то горло промочить после работы. «А ну, дай-ка сюда свой пай хлеба! Нам с ребятами подкрепиться надо, а ты обойдёшься!»


«Тебе много жрать вредно!» Он протянул свою лапу к моей краюхе, которую я за пазухой держал. «Раньше бы я отдал молча».


Ещё и съёжился бы, как побитая собака. Но сегодня внутри щёлкнуло. То ли усталость достала, то ли злость на эту вечную несправедливость,


То ли та мизерная сила, которую я накопил за эти недели ночных бдений, сама наружу полезла. «Отвали, Митька!»


сказал я, отводя его руку. «Своё жри!» Митька шапешил на секунду от такой наглости. «Гришка с Федькой тоже удивлённо переглянулись!»


«Ты чего, каянный, вздумал перечить?» — зарычал Митька. «Совсем с глузду съехал, щенок! А ну отдай по-хорошему!»


Он снова на меня полез. Теперь уже явно не за хлебом, а с явным намерением проучить. Я отступил на шаг. Толпа пацанов вокруг нас тут же рассосалась, образуя круг.


Ждали зрелища привычного избиения. В глазах у многих было злорадство, у кого-то пофигизм, и только у единиц что-то вроде...


Сочувствие. Помощи ждать было неоткуда. Это ясно. «Не тронь меня», — повторил я, вставая в подобие защитной стойки, которую ночами отрабатывал.


Получалось коряво, честно говоря. «Ах ты ж! Да я тебя!» Митька с рёвом кинулся на меня, замахиваясь кулачищем.


Он был выше, тяжелее, руки длиннее. Обычная драка, и мне хана. Но я и не собирался драться по-ихнему.


Когда его кулак летел мне в лицо, я не стал уворачиваться или ставить блок. Резко шагнул вперед, навстречу, одновременно выкидывая свою руку.


Но не кулаком, пальцами, сложенными так, как на армейской рукопашке учили. Точно в цель, в солнечное сплетение. Удар вышел не сильный.


«Откуда у меня силище-то? Зато резкий и точный, прямо в нервный узел». Митька коротко охнул, согнулся пополам, воздух кончился.


Глаза вылезли из орбит от боли и удушья. Такого он точно не ждал. Он думал, я буду закрываться, реветь, убегать.


Что угодно, но не такой короткий злой тычок под дых. Пока он так стоял раком, хватая ртом в воздух, я не тормозил.


Шаг в сторону, короткий хлёсткий удар ребром ладони по шее. Туда, где сонную артерию нащупать можно. Не вырубил, конечно.


Но чтоб в глазах потемнело и ноги подкосились, хватило. Митька мешком свалился на землю, хватаясь за живот и мотая башкой. Гришка и Федька застыли с открытыми ртами.


Такого поворота они явно не ожидали. Их крутой вожак, который секунду назад собирался меня в порошок стереть, теперь сидел на земле и подняться не мог.


Остальные пацаны тоже притихли, в глазах у них было чистое изумление, а у некоторых даже какой-то страх».


Я стоял над поверженным Митькой и тяжело дышал. Адреналин по крови гулял, руки чуть подрагивали.


Посмотрел на Гришку, потом на Федьку. «Ещё желающий есть?» — спросил я. Гришка и Федька переглянулись и попятились.


Нападать вдвоем на того, кто только что так быстро и непонятно как уделал их главного, они явно не горели желанием. Да и остальные зрители...


Не спешили вписываться. Я наклонился, поднял свою краюху, отряхнул с нее пыль. Потом глянул на Митьку, который все так же сидел на земле и злобно...


испуганно смотрел на меня снизу вверх. «Мое не трогай и ко мне не лезь. Понял?» Он промолчал.


Только зыркнул из-под лоби. Я выпрямился и стараюсь не показывать, что у меня у самого ноги как ватные от напряжения,


Медленно пошел из этого круга к своему бараку. Никто не дернулся меня остановить. В спину неслось удивленное шушуканье.


Кажется, этот вечер они запомнят. И я тоже. Я впервые дал сдачи. И не просто сдачи. Я показал зубы.


Пусть пока молочные, зато острые. После той разборки с Митькой жизнь и правда стала чуть потише, что ли.


Он ко мне больше не цеплялся, да и его шестёрки, Гришка с Федькой, старались держаться подальше. Остальные пацаны тоже косились с опаской.


Шушукались за спиной, но в открытую не наезжали. Видимо, моя внезапная, совершенно непонятная для них победа реально произвела фурор.


Кузьмич, похоже, тоже был в курсе, потому что орать стал поменьше, хотя работой грузил всё так же безбожно.


Это затишье дало мне передышку и возможность еще внимательнее присмотреться к тому, как тут все устроено, уже не отвлекаясь на то...


как бы не огрести. И чем больше я смотрел, тем больше видел косяков, дыр, где тупо терялось время, силы и материал.


одна из главных проблем которая просто бросалась в глаза это дутье для горнов эти гигантские кленовидные меха


которые мы качали вручную, просто в верхней эффективности. Два человека надрываются, машут рычагами, поднимая и опуская эту тяжеленную конструкцию из досок и кожи.


Воздух идет толчками неравномерно, то густо, то пусто. Пока один мех опускается, дует, второй поднимается, набирая воздух.


В момент, когда они меняются, поток воздуха прерывается, и жар в горне тут же падает. Чтобы температуру держать, приходилось махать без остановки.


Изо всех сил. А это под градом, дыхалка сбита, усталость дико. Я сам не раз на этих мехах стоял. Знаю, чего это стоит.


Чуть ли не дохнешь. Кроме того, сами меха сделаны тяп-ляп. Кожа в складках пропускает воздух, доски подогнаны криво.


Огромная часть усилий уходит просто в свист, в никуда. А ведь от стабильного дутья напрямую зависит, как металл нагреется, а значит, и как он прокуётся.


Кузьмич постоянно на нас мехари орал, что дуем херово, что металл то стынет, то горит. А как тут нормально дуть, если сама эта хреновина не к черту?


я вспоминал как устроены современные воздуходувки турбины компрессоры не это все из другой оперы фантастика для этого времени


Но ведь и в старину были решения потолковые. Водяные колеса, которые крутят меха. Я такое на картинках видел. Но речки тут рядом нет».


Да и строить такую байду долго и дорого. Нужно было что-то попроще, что можно замутить прямо здесь и сейчас из того, что под ногами валяется.


Мозги заработали. Как сделать поток воздуха постоянным? Может, сами меха переделать?


Сделать их двойными, чтобы один всегда дул, пока второй набирает воздух? Сложновато. Всю систему перекраивать надо.


А если клапаны? Вспомнил простейшие клапаны в насосах. Лепестковые, шариковые. Шариковые тут, конечно, не сделаешь.


а лепестковый. Кусок кожи или плотной тряпки закреплен с одной стороны над дыркой. Когда мех поднимается, засасывая воздух, клапан открывается.


Когда мех опускается, дуя в горн, этот же клапан закрывается, не давая воздуху свистеть обратно. А на трубе, что к горну идет, другой клапан наоборот.


Открывается, когда дуешь, закрывается, когда мех поднимаешь. Это же элементарно, Ватсон. Почему тут так не делают? Лень.


«Не знают? Или просто привыкли по старинке, как деды делали?» «А если копнуть глубже?» «Меха это все равно толчки, а нужен ровный поток».


Что дает ровный поток? Поршневой насос. Простейший цилиндр. Внутри поршень с уплотнителем. Ходит туда-сюда, засасывает и выталкивает воздух через клапаны.


Цилиндр можно из дерева собрать, доски подогнать хорошо. Поршень тоже деревянный, с кожаной манжетой. Привод пока ручной.


И качать сможет один человек, а не двое надрываться. Мысли аж захватили. Я отошел в сторонку, подобрал плоский камень и кусок угля, которым железки размечали.


Огляделся, вроде никто не палит. Быстро схематично набросал на камни, как клапан этот лепестковый работает. Потом схему насоса поршневого.


Цилиндр, поршень, два клапана на впуск, два на выпуск, кривошип. Да, это вполне реально собрать из местных материалов.


Плотник толковый нужен, немного кожи, веревки. Может даже получится потом приспособить какое-нибудь водяное колесо.


если ручей найдется рядом, или даже ветряк. Я так увлекся своими каракулями на камне, что не заметил, как рядом Васька нарисовался.


«Ты чего это, Петруха? Грамоте учен, что ли? Картинки молюешь?» — спросил он с любопытством, заглядывая мне через плечо.


Я быстро стер уголь с камня сапогом. «Да так. Думаю, как бы меха починить, чтобы не сифонили».


Буркнул я, стараясь придать лицу самое тупое выражение. «Все одно барахло, а не работа». Васька пожал плечами.


«Чего их чинить? Новые дадут, когда эти совсем развалятся. Пошли, вон ужинать зовут». Он ушёл, а я ещё постоял пару секунд, глядя на стёртый чертёж.


Идея засела намертво. Улучшить дутье — это значит улучшить нагрев, уменьшить потери металла, поднять производительность.


Это то самое маленькое дело, с которого можно стартануть. То, что даст видимый результат и, может быть, привлечет внимание, кого надо».


Надо только придумать, как это провернуть втихаря или найти того, кто поможет. Но кому тут можно доверять? Вот это вопрос пока без ответа.


Эта идея смехами просто сверлила мне мозг. Каждый раз, когда меня ставили их качать, или когда Кузьмич начинал материться на то, что жар скачет, я думал об этих клапанах.


А то и настучат мастеру. Петруха, мол, опять фигнёй страдает. Казённое добро портит. Оставалась только ночь или редкие моменты, когда начальство...


Сваливала по делам. Материалы. Ну, с этим попроще. На заднем дворе цеха, где была свалка всякого хлама, можно было нарыть обрезки досок, куски кожи,


Остатки от починки тех же мехов или фартуков мастеров. Инструмент? Нож у меня был обычный, рабочий, который всем пацанам выдавали для мелких нужд.


Не бог весть что, конечно, но подстрогать, подрезать им можно. Несколько ночей подряд, забив на усталость и боль в мышцах, я выползал на тот самый пустырь за бараком.


Луна пряталась за тучами. Темнотища. Как раз то, что надо. Я притащил туда пару дощечек подходящих и обрезки кожи.


Толстый, но чтоб гнулось. Работать приходилось почти вслепую. Ножом выстругивала из доски маленькую рамку, основу для клапана.


Руки слушались хреново. Нож вечно соскальзывал, занозы так и лезли под кожу. Потом вырезал из кожи сам лепесток.


Сразу спалят. Пришлось выкручиваться тем, что было, тонкими полосками той же кожи. Продевал их в дырки, проковыренные ножом, и туго завязывал.


Получилось коряво, неказисто, но, по моим расчётам, должно было работать. Клапан держался, кожаный лепесток свободно открывался в одну сторону,


И вроде плотно прилегал к рамке, когда надо. За пару ночей я слепил два таких примитивных клапана, один на вход, другой на выход.


Теперь предстояло самое стрёмное — поставить их на место. Меха стояли в углу цеха, рядом с горном Кузьмича.


Подкрасться туда незаметно та еще задачка. Я ждал момента. И он подвернулся через несколько дней.


Кузьмича срочно вызвал куда-то приказчик, а Митька с Васькой, пользуясь случаем, свалили до ветру, а, скорее всего, пошли пропустить по маленькой где-то за углом.


Цех на пару минут опустел, только в дальнем конце летейщики копошились. Сердце заколотилось так, будто сейчас из груди выпрыгнет.


Казалось, его стук на весь завод слышно. Оглядевшись по сторонам, я рванул к мехам. «Делать надо было быстро».


Конструкция там простая, короб из досок, кожаные бока. Входная дыра сверху, выходная труба сбоку. Я быстро прикинул, как приладить свои поделки.


Рамку клапана надо было как-то закрепить внутри короба над дырками. С собой у меня был только нож да несколько деревянных клинышков, которые я заранее выстрогал.


Снял пару досок с верхушки меха. Они на простых деревянных шипах держались, чтобы внутрь залезть. Там темнота и воняет прелой кожей.


На ощупь нашел входную дыру, приложил рамку впускного клапана, подклинил ее деревяшками, как мог плотнее.


Держалась хлипко, конечно, но должно было выдержать. Потом также пристроил выпускной клапан к трубе. Подергал, вроде сидит.


Быстро поставил доски на место, постаравшись не оставить следов. Вытер пот салба. «Всё про всё минут пять, не больше!»


Но мне показалось, что прошла целая вечность. Я отошел от мехов, делая вид, что просто мимо шел. Сердце все еще бухало, аки сумасшедшее.


Успел. Кажется, никто ничего не заметил. Но сработает ли это моя хреновина? И не развалится ли к чертям при первом же качке?


Вскоре вернулись Митька с Васькой, а за ними и Кузьмич приплелся, злой как черт после разборок с начальством. «Чего расселись, лоботрясы?»


«А ну на меха! Жар поддерживать!» Митька и Васька нехотя взялись за рычаги. Я затаил дыхание, не сводя с них глаз. «Первый качок!»


Второй. Меха двигались, но как-то по-другому. Рычаги шли легче, чем обычно, и звук изменился. Непривычное прерывистое пых-пых.


а более ровный, постоянный гул воздуха, который шел в горн. Митька с Васькой тоже разницу заметили. Переглянулись удивленно.


Качать стало реально легче. Они уже не пыхтели так, как раньше. Не надрывались. «Чего это с ними?» — пробормотал Васька, кивая на меха.


«Вроде как полегчали». «Маслом их, что ли, смазали?» — пожал плечами Митька, но продолжал качать уже без прежнего остервенения.


Я стоял в сторонке, делая вид, что занят чем-то своим, но сам не спускал глаз с горна. Пламя разгоралось ровнее, жар стал стабильнее.


Кузьмич, занятый ковкой, похоже, пока ничего не заметил, кроме того, что ему больше не надо орать на мехарей, чтоб поддали жару.


«Пофиг, что клапаны держатся на соплях, на клиношках. Пофиг, что всё криво и косо. Но результат есть!» Я почувствовал укол гордости.


«Инженерной гордости!» Но тут же его заглушила тревога. «Как долго эта хрень продержится, и не спалят ли мою самоделку?»


Но пока... пока все шло по плану. Главное не отсвечивать. Пусть думают, что меха сами собой подчинились.


«Магия!» Прошло несколько дней. Мои самопальные клапаны, как ни странно, держались и работали.


Митька с Васькой перестали ныть, что у них спина отваливается у мехов. Даже начали иногда прикалываться друг над другом во время качания. «Раньше такого вообще не бывало!»


Горн Кузьмича гудел ровно, жар держался как надо, и мастеру реже приходилось орать на мехарей или материться, пока железо до нужной температуры дойдет.


Казалось бы, все в шоколаде, все должны радоваться. Но хрен там плавал. Кузьмич был мастером старой школы.


Опытным спору нет, но упертым и консервативным до мозга костей. Все, что шло непонакатанной, вызывало у него подозрение и дикое раздражение.


Он не мог не заметить, что что-то изменилось. Сначала просто хмурился, прислушивался к этому ровному гулу мехов.


Потом стал чаще коситься то на горн, то на Митьку с Васькой, которые работали подозрительно, легко и даже весело. Однажды...


Когда железяка в горне как раз доходила до кондиции, он подошел к мехам. Митька с Васькой тут же нацепили на рожи усердие и принялись качать с удвоенной силой, хотя это уже было нафиг не нужно.


Кузьмич обошел меха со всех сторон. Потрогал доски, прислушался к шуму воздуха, который валил из трубы.


«Чего это они у вас так справно заработали?» — пробурчал он, обращаясь то ли к мехам, то ли к пацанам. «Али подменили ночью окаянные?»


«Никак нет, мастер Кузьмич!» — испуганно заблеял Васька. «Сами по себе! Может, прочистились где?» «Прочистились!»


Недоверчиво протянул Кузьмич. Он пнул короб меха ногой. «Ладно, дуйте как есть. Да глядите мне!»


Но подозрение в его маленьких злых глазках уже засело. Он стал еще внимательнее пасти все, что творилось вокруг его рабочего места.


И, конечно, его взгляд все чаще стал цепляться за меня. «Я же был самым остолопом! А тут вдруг меха заработали как часы!»


«Совпадение? Ага, сейчас». Кузьмич в совпадение не верил от слова совсем. Он стал чаще ставить меня работать рядом.


«Не так! Выверни клещи! Вот так! А теперь бей! Чего за мах слабый? Сильней бей! Кому говорю!»


Заставлял меня делать одно и то же по сто раз. Следил внимательно, будто пытался понять, что поменялось. Но главный удар нанёс из-под тяжка.


Как-то под конец смены подозвал меня. «Слышь, Петруха, ты вроде малый не совсем дурной, хоть и безрукий. Скажи-ка мне, как думаешь?»


Отчего меха вдруг так ладно дуть стали? А? Может, мысль какая есть у тебя? Вопрос задан вроде как между делом.


Но я нутром почуял ловушка. Он меня проверял. Одно неосторожное слово и пиши пропало.


«Да почем я знаю, мастер Кузьмич?» — постарался я изобразить на лице полное недоумение. «Сами ж видите, как были дырявы, так и остались».


Может, кожа подсохла где, вот и тянуть стало лучше. Али ветер нынче с другой стороны дует».


Я смотрел на него самым тупым и честным взглядом, на который только был способен. Кузьмич сверлил меня своими глазками-буравчиками.


«Ветер, кожа подсохла», — повторил он задумчиво. «А ты мне вот что скажи, умник. Откель воздух-то в меха входит, а?»


«Через какую дырку?» Он явно пытался меня подловить. «Знаю ли я конструкцию?» «Понимаю ли, как оно работает, чего простому подмастерью знать не положено?»


«Так сверх уж дыра, мастер!» — ответил я как можно проще, показывая наверх короба. «В нее и входит Вестима, а выходит вон туды».


Я кивнул на трубу, что к горну шла. «Куда же ему ещё деваться?» Мой ответ, видимо, показался ему достаточно идиотским.


И вполне в духе остолопа Петрухи. Он еще помолчал, пожевал губами. «Дыра! Туды!»


«Понял, мастер Кузьмич, как не понять?» — заверил я и быстро свалил, чувствуя его тяжелый взгляд в спину. «Кажется, пронесло».


«В этот раз Кузьмич меня взял на карандаш. Он не знает точно, что я сделал, но чует, что дело не чисто».


«Теперь он будет пасти меня в оба глаза. Надо быть еще осторожнее, еще незаметнее и продолжать гнуть свою линию».


становиться сильнее и искать новые возможности применить свои мозги. Но теперь под пристальным и очень недобрым взглядом


Мне пока не стоило высовываться, но применить свои знания, проверить возможность улучшения работы следовало обязательно. Я надеялся, что, улучшив вокруг себя рабочий быт,


смогу создать вокруг себя ауру полезности. А полезными людьми тут не разбрасывались. Уж Петр Великий точно. А потом меня перевели.


Внезапно, без объяснений, просто приперся приказчик из конторы, ткнул в меня пальцем. «Ты! Топай в литейный цех! Мастеру Игнату на подмогу!»


Кузьмич проводил меня тяжелым взглядом, в котором было и облегчение, и какая-то досада, но и с катертью дорога.


то здесь к этому добавлялся еще и едкий дым от плавильных печей, удушливая вонь горелого песка и глины и вечный шанс ошпариться расплавленным металлом, который тут летал во все стороны.


Цех огромный, темный, закопченный до черноты. Вдоль стен печи плавильные. По сути, те же горные, только здоровые.


с глиняными тиглями внутри, в которых плавили чугун и бронзу. Посреди цеха — формовка. Тут в деревянных ящиках-опоках из смеси песка и глины лепили формы для ядер, гранат,


а иногда и для пушек. Работа грязная, пыльная, требует сноровки. Чуть криво землю утрамбовал, чуть модель сдвинул — всё.


Форма на выброс. Мастер Игнат, к которому меня приписали, оказался полной противоположностью Кузьмичу.


Сухонький такой мужичок, невысокий, с тихим голосом и вечно затравленным взглядом. Он отвечал за подготовку этой формовочной земли и за мелкие формы,


В основном ядра да кортечь. Работал он медленно, но аккуратно, и постоянно оглядывался на главного, старшего мастера Захара.


здоровенного детину, который рулил всей литейкой и орал так, что стены тряслись. Мои обязанности были просты до безобразия.


Таскай песок, таскай глину, меси формовочную смесь ногами в огромном корыте, предварительно водой залив. Просеивай эту жижу через грубое сито, подноси игнату деревянные модели ядер,


Помогай ему формы набивать, а потом таскай готовые формы к печам на просушку. Работа была не столько тяжелая физически, хотя и это тоже.


Сколько выматывающая мораль. Вечная грязь, пыль, от которой горло першит. Духота Орзахара.


И этот постоянный страх накосячить. Ошибка формовщика — это запоротая отливка, а значит потерянный металл.


А за такое тут карали безжалостно. Но, как и в кузне, мой инженерный мозг не мог просто так отключиться.


Я смотрел на весь этот процесс и офигевал от его тупости и неэффективности. Формовочная смесь — обычный песок с реки до глины с ближайшей канавы.


Никаких тебе связующих добавок, контроль влажности, забудь. Неудивительно, что формы вечно осыпались или давали пригар на отливках.


Модели, шары, коряво вырезанные из дерева, часто треснутые заусенцами, которые потом отпечатывались на ядрах.


Само литье — это вообще цирк с конями. Металл плавит в тиглях, температуру определяют на глаз, по цвету расплава.


Какое там легирование, удаление примесей? Никто и не слышал о таких чудесах. Чугун льют как есть, хрупкий, неоднородный.


Бронзу мешают тоже, по наитию. Потом эту огненную жижу черпают ковшами и вручную льют в формы.


Брызги летят только так. Работяги еле успевают отскакивать. Сколько металла проливается мимо, застывает на полу бесполезными блинами.


«А брак? Столько брака я не видел ни на одном заводе в своей жизни. Раковины, поры, трещины, недоливы, размеры гуляют».


Каждое второе ядро, если не чаще, с каким-то дефектом. Пушечные стволы, которые вроде как с особой тщательностью отливали, тоже часто шли в утиль.


Их потом пытались лечить, трещины забивать, канал рассверливать. Но это всё мёртвому припарка.


Неудивительно, что пушки так часто рвались при стрельбе, калеча и убивая артиллеристов. Мастер Игнат, похоже, и сам понимал всю убогость этого процесса.


Вздыхал, качал головой, когда очередная форма разваливалась, или когда Захар матом крыл целую партию ядер, отправляя их в переплавку.


Но сделать он ничего не мог. Мелкая сошка в этой огромной машине, винтик, который боялся даже пикнуть против заведенного порядка.


А я месил ногами эту липкую грязь в корыте, таскал тяжеленные ящики, слушал ор Захара и размышлял.


Как сделать модели гладкими и точными? Как контролировать температуру плавки и чистить металл от дерьма? Мысли роились в башке.


Но я держал их при себе. Здесь, в Литейке, где цена ошибки была еще выше, чем в кузне, лезть с советами было вдвойне опасно.


Надо было ждать, смотреть, искать свой шанс. И надеяться, что он появится раньше, чем меня покалечит брызгами расплавленного чугуна или прибьет очередной бракованной болванкой.


Время шло, я все так же месил глину, таскал эти формы и пялился по сторонам. Особенно меня убивало качество металла, с которым тут работали.


Чугун был явно перенасыщен серой фосфором. Это было видно даже на глаз по излому остывших железяк, потому какой он был хрупкий.


Бронза, которую лили для пушек получше, тоже была какой-то нестабильной, то слишком мягкая, то наоборот хрупкая, с дикими внутренними напряжениями.


Плавильщики работали по старинке, как прадеды завещали. Сыпали в тигле шихту, лом чугуна, руду, медь, олово, как бог на душу положит.


Ориентировались больше на привычку, да на какие-то дурацкие приметы, чем на элементарный расчет. Я вспоминал лекции по металлургии в институте.


Как влияют примеси на сталь и чугун? Серый фосфор – главные враги. Делают металл хрупким, особенно на холоде.


Красноломкость, хладноломкость, все дела. Как от них избавлялись? Переплавка с флюсами, раскисление.


Тут профлюсы, кроме обычного древесного угля, которые просто в горн кидали для жара, походу и не слышали. А раскисление...


Добавить в расплав что-то, что кислород свяжет, образует шлаки-легкоплавки, которые наверх всплывут. Тот же марганец, кремний.


«Да где их тут взять? Но ведь были и способы попроще. Даже обычный древесный уголь, если его в сам расплав добавить в нужной пропорции, мог частично и серу связать, и металл раскислить».


А контроль температуры? Перегретый металл газами насыщается, пористым становится. Недогретый — хреново льется, недоливы получаются.


Элементарщина, которую здесь просто игнорировали. Я видел, как старший мастер Захар бесится, когда очередная пушка после отливки оказывается вся в дырках или трещинах.


Он орал на плавильщиков, грозил им карами небесными и вполне реальными плетьми. Но толку от этого было ноль. Плавильщики...


Угрюмые бородатые мужики только руками разводили. Делаем, мол, как всегда. А что металл нынче такой хреновый пошел, не наша вина.


И вот однажды, когда Захар в очередной раз рвал и метал над здоровенным тиглем с бурлящей бронзой, которая никак не хотела доходить,


То пенится, то комками какими-то идет. Я решился. Мастер Игнат, мой прямой начальник, стоял рядом, испуганно втянув голову в плечи.


Я подошел к нему, стараясь выглядеть максимально смиренным и тупым. «Мастер Игнат, а дозволь слово молвить».


Спросил я так, чтобы Захар не услышал. Он аж дернулся. Покосился на Захара, потом на меня. «Чего тебе, Петруха?»


«Не видишь, мастер гневуется». «Да я прометал». Помнится, старик один, мастер бывалый, сказывал мне...


Когда вот так бронзо кипит неровно, пузырится, значит, дух огненный в ней лишний сидит. Его выгнать надо.


Я специально говорил коряво, использовал всякие туманные словечки типа «народная мудрость», которым нахватался в казарме.


«Дух огненный», — недоверчиво переспросил Игнат. «Это как же его выгнать? Молитвой, что ли?» «Да нет».


Сказывал тот старик, «Надать врасплав деревяшку сухую сунуть, осиновую али березовую».


Помешать ей хорошенько, деревяшка сгорит, дым пойдет, а вместе с дымом и дух этот выйдет. И металл, мол, станет чище и спокойнее.


Это была, конечно, чистая импровизация, основанная на знаниях о раскислении металла углеродом. Горящее дерево в расплаве выделяет углерод. Тот связывает кислород, образуя угарный газ.


Тот самый дым, который выгоняет дух. Примитив, но должно было сработать. Игнат посмотрел на меня,


как на идиота. «Деревяшку? Врасплав? Ты с ума сошёл, Петруха! Да она ж вспыхнет вся!»


И Захар нам обоим башки поотрывает за такое баловство. Так ведь старик тот божился, что способ верный. Говорил...


Так истори делали, когда литьё не шло. Может, попробовать с краешку, пока мастер Захар не видит? Хуже-то не будет.


Я говорил убежденно. Смотрел Игнату прямо в глаза. Он замялся. С одной стороны, страх перед Захаром и здравый смысл —


который орал, что совать дерево в расплавленную бронзу — это самоубийство. С другой — отчаяния от того, что плавка идет через одно место, и какая-то слабая надежда, что этот странный «Петруха»


«Может, и правда сможет что-то сделать». «Ладно», — прошептал он наконец, оглядываясь на Захара, который отошел к другой печи.


«Только быстро, и ежели что, я тебя не знаю». Я метнулся к дровам, схватил сухой березовый черенок от сломанной лопаты, вернулся к тиглю.


Игнат демонстративно отвернулся, делая вид, что очень занят. Я глубоко вздохнул и осторожно сунул конец черенка в огненное месиво.


Дерево зашипело, задымилось, потом вспыхнуло ярким пламенем. Я быстро провернул черенок пару раз в расплаве, стараясь достать до дна.


Раздался рядом рев Захара. Он подлетел к тиглю, замахиваясь своим кулачищем. «Я еле успел отскочить, выдернув обгоревший черенок».


«Погоди, Захар!» — вдруг пискнул Игнат, неожиданно осмелев. «Глянь-ка на металл!» Захар перевел взгляд на Тигель.


Бурление прекратилось. Дым рассеялся. Поверхность расплава стала гладкой, как зеркало, без пены и комков. Металл реально...


успокоился. «Это как же?» — пробормотал Захар, опуская кулак. Он недоверчиво заглянул в тигель,


Потом перевёл взгляд с меня на Игната и обратно. «Что вы тут учудили, аспиды?» «Да вот, Петруха вспомнил, как старики делали».


деревяшкой помешал, и оно вроде как очистилось, — путанно залепетал Игнат. Захар еще раз уставился в тигель, —


Потом на меня. В его взгляде читалась не столько злость, сколько крайнее охренение. «Деревяшкой?»


«Очистилось? Чудеса! Ладно, тащи ковш, будем лить, пока не остыло». «А с тобой!» — он ткнул в меня пальцем.


«Я еще поговорю». Он пошел к формам, а я смог, наконец, выдохнуть. «Кажется, опять пронесло».


И снова результат был налицо. Металл стал лучше. «Пофиг, что они думают, что это стариковский секрет или чудо Господне!»


Главное, что оно работает. И они это видели своими глазами. Тот прикол с деревяшкой в бронзе произвел эффект не только на Захара.


но и на остальных литейщиков. На меня перестали смотреть, как на говно под ногами. Захар хоть и бурчал по привычке, но орать стал меньше.


И даже пару раз сам меня подзывал, когда плавка шла хреново, спрашивал с кривой ухмылкой. «Ну что, колдун Петруха?»


«Опять деревяшкой махать будем». Я отмазывался, типа это случайно вышло, но пару раз под его присмотром свой фокус повторил.


И он снова сработал. Мой авторитет, хотя и стрёмный какой-то, но потихоньку рос.


Это дало мне возможность чуть посмелее подкатить к другой больной теме — качеству самих литейных форм.


Блин, сколько же металла и труда уходило в брак из-за того, что эти формы осыпались, давали пригар или хреново пропускали газы при заливке.


Особенно это было заметно, когда лили что-то крупное и сложное, типа пушек. «Тут малейший косяк и все. Вся работа коту под хвост».


Я снова решил использовать свой метод древних секретов. Начал осторожно сливать инфу, якобы услышанную от того самого мифического старого мастера.


который меня всему научил. Благо, мастер Игнат после случая с бронзой смотрел на меня с каким-то суеверным уважением и был готов слушать.


«Мастер Игнат!» Начал я как-то, когда мы лепили очередную форму для небольшой пушки. «А помнится, тот старик говорил...»


Чтоб форма была крепче и не горела от металла, надо дать в землю не только глину, а еще и угольку толченого подмешивать.


«Мелко-мелко истолочь, просеять и добавить. Уголек, он жар в себя забирает, не дает земле спекаться».


«И дух огненный, то бишь газы, сквозь него легче проходит, не пучит отливку потом». Игнат слушал внимательно,


почёсывая бородёнку. «Угольку, говоришь? А много ли его класть? И где же его взять, толчёного?»


«Да не шибко много. Горсть другую на ведро смеси. А натолочь можно, вон от горнов сколько золы с угольками выгребают».


Тоже толченого. Он при заливке выгорает, поры в форме оставляет, и газом опять же выход легче. «Форма дышит», — говорил.


Моя идея с добавками была основана на реальных технологиях повышения газопроницаемости и противопригарных свойств формовочных смесей.


При слове «навоз» Игнат аж скривился. «Фу, пакость какая! Навоз в форму! Да, Захар, нас за такое...»


«Так ведь для дела, мастер Игнат, чтоб браку меньше было! Государю пушки нужны крепкие, а у нас воно что творится!»


Может, попробовать на одной форме? Для пробы. Никто и не узнает, ежели что. Уговорить Игната было непросто.


Но я надавил на госзаказ и очевидные проблемы с качеством. «Сработало!» Он махнул рукой. «Ладно, чёрт с тобой, колдун!»


«Только ежели Захар спросит, я ни при чем. Сам придумал, сам сделал». «Мы отгребли немного формовочной земли».


Я набрал золы с мелкими угольками у кузни, растолок их камнем помельче, просеял через кусок какой-то редкой тряпки.


Потом, стараясь не палиться, притащил со двора немного сухого конского дерьма. Этого добра там навалом было. Тоже измельчил и просеял.


Подмешали все это в основную смесь, перелопатили хорошенько. На вид она стала чуть темнее и рыхлее, чем обычно. Этой...


Улучшенной смесью мы с Игнатом и набили одну из форм для маленькой пушки. Делали все в уголке, пока Захар был занят большой плавкой.


Потом поставили форму сушиться вместе с остальными. Через пару дней пришло время заливки. Сердце у меня опять ухнуло куда-то в пятки.


«А вдруг моя модернизированная смесь поведёт себя не так? Вдруг развалится от жара или результат будет ещё хуже?» Игнат тоже заметно нервничал.


Крестился потихоньку. Заливали, как обычно, ссором, суетой, брызгами металла во все стороны. Наша форма стояла...


В общем ряду. Когда металл чуть подостыл, формы начали ломать, доставая отливки. Захар ходил вдоль ряда, осматривал свежеотлитые стволы,


отпуская свои обычные комменты, то есть матерясь через слово, подошел к нашей отливке. Выругался по привычке «по».


но потом присмотрелся повнимательнее. Поверхность ствола была реально чище, чем у соседних. Пригара меньше,


Песок не так сильно въелся в металл. Он стукнул по стволу молотком. Звук был чистый, звонкий, без того дребезжания, которое говорило о внутренних дефектах.


Он еще раз осмотрел ствол со всех сторон. «А это чего такая гладкая вышла?» — пробурчал он, поворачиваясь к Игнату.


«Опять колдовал, старый хрыч!» Игнат аж съежился. «Да нет, Захар Пантелеич, просто земля нынче такая попалась!»


«Хорошая!» «Земля хорошая!» — недоверчиво протянул Захар. Он снова пнул ствол сапогом. «Ладно, это пока в сторону!»


Остальные на обрубку. Он пошел дальше, а Игнат облегченно выдохнул и шустро перекрестился.


Потом посмотрел на меня с такой смесью страха и уважения, что мне самому стало не по себе. «И откуда ты все это знаешь, Петруха?»


«Уж не нечистый ли тебе помогает?» «Да что вы, мастер Игнат!» «Просто приметы старинные!» «Слушал внимательно, вот и запомнил!»


Но я видел. Не верит. Слухи о колдуне Петрухе, похоже, начинали жить своей жизнью. Это было опасно.


Но результат опять налицо. Отливка получилась заметно лучше, а это главное. Теперь надо подумать о литниках.


То, как тут делали литниковую систему, это просто жесть. Один центральный канал, через который металл тупо плюхался в форму сверху.


Естественно, при такой заливке появляются завихрения, воздух захватывается, раковины образуются. Я вспоминал сложные, разветвленные системы, которые мы проектировали.


Сошла к уловителями с прибылями, чтобы затвердевание шло правильно. Здесь такое было нереально. Но даже простое изменение сделать не один...


а два или три подводящих канала потоньше, расположить их так, чтобы металл заполнял форму спокойнее, снизу вверх, уже могло дать эффект.


И это тоже можно было списать на стариковские хитрости. Надо было только выждать момент и снова уломать Игната на эксперимент.


Та пушка, что отлили в колдовской форме, и правда оказалась, что надо. После того, как она остыла, ее отправили на обработку.


Литники обрубить, почистить, а потом и канал сверлить. Обычно на этом этапе еще куча брака вылезала. Дырки скрытые, поры, металл неоднородный.


Сверло у водила или ствол вообще трескался. Но наш первенец прошел и это испытание на удивление гладко. Мастер-сверловщик Еремеевич, старый ворчун,


Даже литейщиков похвалил. А это вообще событие века. «Ишь ты, гладко идёт нонича!» Пробурчал он, когда Захар пришёл работу проверить.


А ли чугун жижи разбавили? Чистый, а кислеза младенца. Без каверн почти. Давно такого не видал.


Захар только хмыкнул в бороду, зыркнув в сторону Игната и меня. Мы как раз неподалеку стояли. Он все еще не врубался. В чем прикол?»


Но результат ему, похоже, зашел. Еще бы. Каждая нормальная пушка — это и ему плюс в карму, и начальство довольно, что план выполняется.


А через день на завод прикатил самый главный, приказчик Семен Артемьевич. Важный хрен в суконном кафтане, который рулил всем этим балаганом и отчитывался перед столицей за план.


По цехам он шлялся редко, в основном в конторе сидел. Но уж если заявлялся, жди либо взбучки, либо какой-то важной новости.


Прошелся он по литейке, скривился от дыма и вони, ткнул пальцем в пару готовых ядер, спросил у Захара, как там дела с заказом на мортиры.


Захар отвечал бодро, пыжился, рвение изображал. Потом приказчик подошел к той самой нашей удачной пушке, которая уже стояла на лафете для проверки.


«А это что за диво?» — спросил Семен Артемьевич, постукивая тростью по гладкому металлу. «Да прежде все больше корявые выходили!»


«А этот, глянь-ка, чистый, без изъяна почитай. Али мастера нового прислали». Захар замялся.


Полиция с колдовством подмастерья не хотелось, но и приписывать себе чужой успех было стрёмно. «Вдруг спалят!»


«Да нет, господин приказчик, мастера все те же», — промямлил он. «Просто, но ничья смесь формовочная удачная попалась».


«Да и с плавкой подфартило». «Подфартило, значит?» — прищурился приказчик. «Мужик, он был тёртый».


Понимал, что просто так фартить не начинает. «А я слыхал, у тебя тут умелец объявился. Петрухой кличут».


Говорят, старинные секреты знает, как металл чистить, да формы ладить. Не его ли это работа? Захар совсем скис.


Игнат рядом со мной замер, как суслик, боялся дышать. Все уставились на меня. Я стоял, опустив голову, изображая вселенское смирение и тупость.


«Да что вы, Семен Артемьевич!» — зачастил Захар. «Какой из него умелец? Остолоп остолопом! Правда, болтал тут на медней про уголек в землю, да прочую чепуху бабью!»


«Может, Игнат, старый дурень, его и послушал, сыпанул чего в форму? Я ж не услежу за каждым». «Так, значит, все-таки сыпанул».


В голосе приказчика зазвенел металл. «А результат, гляжу, есть. Пушка-то ладная вышла». «Ладная, Семён Артемьевич, чего уж там».


«Чистая отливка! Еремеич хвалил при сверловке!» — нехотя признал Захар. «То-то же!» — приказчик стукнул тростью об пол.


«Значит, не чепуха эта бабья, а дело». «А ты, старый пень», — он повернулся к Игнату. «Чего молчал?»


«Почему сразу не доложил, что способ есть брак уменьшить? Государю пушки нужны, а вы тут секретничайте!»


Игнат вжал голову в плечи и забормотал что-то невнятное про то, что боялся, да и Петруха неопытный. Приказчик его даже слушать не стал.


«Ты!» — он снова ткнул в меня тростью. «Петруха, значит. Подойди сюда». Я подошел, низко склонив голову.


«Говорят, знаешь секреты литейные?» «Откуда?» «Так старик научил, Семен Артемьевич, дед мой покойный».


«Он тоже на заводе робил, сказывал, как допреж делали. Я и запомнил кое-чего. Пробубнил я заготовленную легенду».


«Запомнил, значит?» И молчал. Приказчик строго посмотрел мне в глаза. «Ладно, раз способ твой пользу приносит».


«Будешь его применять. Ты, Захар, пригляди за ним, чтоб все формы отныне по его слову делали. С угольком этим вашим и прочим».


Непотребством. Он скривился, но продолжил. «Ежели браку меньше станет, тебе почет и премия. А ежели нет...»


«Шкуру спущу, и с тебя, и с него. Понятно?» «Понятно, Семен Артемьевич. Как не понять? Сделаем в лучшем виде».


заискивающе заверил Захар, хотя по его роже было видно, что вся эта ситуация ему как кость в горле. «Вот и гляди!»


Приказчик еще раз окинул меня цепким взглядом, развернулся и зашагал к выходу. Я остался стоять, чувствуя на себя взгляды всего цеха.


Захар подошёл, тяжело дыша. «Ну, Петруха, допрыгался! Теперь, ежели хоть одна отливка в брак пойдёт,


«Пеняй на себя. Я с тебя живого не слезу. А теперь марш работать! Хватит прохлаждаться!»


Он развернулся и пошел к печам, а я поплелся к своему корыту с глиной. «Успех?» «Ну да, вроде как».


Мой метод заметили, приказали применять. Но какой ценой? Теперь я под двойным колпаком Захара и приказчика.


Любой косяк — и я крайний. А самое хреновое — слухи о моих секретах. Стопудово дойдут и до кузни.


Я почти физически ощущал злобный, ревнивый взгляд Кузьмича, который, хотя и был далеко, но наверняка вот-вот узнает о моем карьерном росте в Литейке.


Игнат, мой бывший типа наставник, теперь смотрел на меня с каким-то опасливым почтением и делал все, что я говорил, боясь пикнуть против.


И ведь реально, брака стало меньше. Отливки выходили чище, плотнее. Не идеал, конечно, далеко не идеал по моим меркам, но разница с тем, что получалось раньше...


была видна всем. Ядер меньше шло в переплавку, да и пушки стали проходить сверловку без таких диких потерь, как прежде. Захар бесился,


что я его как бы подсидел. Но против фактов не попрешь. План цех стал выполнять лучше, а это для начальства главное.


Он даже орать на меня почти перестал. Так, зыркнет злобно, да пробурчит что-то под нос. Только вот легче мне от этого не стало».


Наоборот. Чувствовал себя, как под микроскопом. Каждый шаг, каждое слово разглядывали со всех сторон. Другие мастера-литейки...


Недобро косились, шушукались по углам. Пацаны постарше, особенно те, кто был в одной кодле с Митькой, которого я недавно успокоил в кузне,


Теперь смотрели с откровенной ненавистью. Мало того, что силой чего-то добился, так еще и в умельцы вылез, начальству приглянулся.


Я старался держаться в стороне, лишнего не трепаться, работу свою делать молча. Но напряжение висело в воздухе цеха, липкое,


как эта формовочная глина. А потом поползли слухи. Сначала тихо, по углам, потом всё громче.


что Петруха этот не так прост, что знает он больше, чем положено простому пацану, что не иначе как нечистый ему помогает.


«Откуда ещё у сироты такие знания? Кто-то вспомнил, как я Митьку делал одним тычком, кто-то, как бронзу заговорил деревяшкой».


Кто-то про формы с навозом, от которых металл чище выходит. Все это обросло какими-то дикими домыслами, сплетнями, суеверным страхом.


«Народ стал меня сторониться, креститься при встрече украдкой. Даже Игнат, хотя и делал все, что скажу, но в глаза смотреть перестал».


все больше в пол пялился. «Эта репутация колдуна была мне совершенно ни к чему. Одно дело показать, что ты полезен».


И совсем другое — прослыть чернокнижникам. Во времена Петра с этим было строго. Могли и на дыбу отправить, выяснить, кто тебе там секреты нашептывает.


Надо было как-то эту хрень развеять. Показать, что я обычный парень, просто голова на плечах есть, да память хорошая. Но как это сделать?


Развязка наступила быстрее, чем я думал. Как-то посреди дня, когда работа кипела, лили очередную партию ядер, в цех завалился писарь из конторы «Ефимка».


Шустрый такой хмырь в чистом кафтане и с вечным пером за ухом. Прошмыгнул между формами, уворачиваясь от брызг, и подскочил прямо ко мне.


«Ты, Пётр Смирнов?» — спросил он, морщенос от вонь. «Я...» — ответил, отряхивая глину с рук. «Я нахмурился».


Просто так писарик под мастерьем не ходит. «Велено тебе в контору явиться, к самому Семену Артемьевичу. И не мешкая, слыхал?»


Слыхал. Голос сел. К приказчику? На хрена? Неужто слухи дошли? Или Захар настучал?


Или что похуже? «Но так шуруй, чего встал? Барину ждать не след!» — подгонял Ефимка, которому явно не терпелось свалить из этого ада.


Я обернулся. Захар стоял у печи и смотрел на меня. В глазах неприкрытое злорадство. Игнат испуганно перекрестился.


Остальные работяги тоже застыли, уставившись на меня. Все прекрасно понимали, вызов к приказчику для простого подмастерья...


Это почти всегда жопа. — Иди, иди, Петруха, — пробосил Захар с кривой усмешкой. — Зовут, значит, надобен стал.


Может, в советнике к самому царю батюшке определят. С твоими-то секретами. Пацаны за спиной тихонько прыснули. Я молча стащил грязный фартук,


Вытер руки о штаны. «Надо идти». «Куда деваться?» В башке крутились самые негативные варианты. «Что меня ждёт там, в конторе?»


Разнос? Порка? Или чего похуже? Я поплелся к выходу из цеха, чувствуя на спине десятки любопытных и недобрых взглядов.


Относительно чисто, воняло не гарью и потом, а сургучом, чернилами и старыми бумагами. Ефимка провел меня по скрипучим половицам коридора и пихнул в низкую дверь.


«Вот, Семен Артемьевич, привел я Смирнова, как велели». Приказчик сидел за огромным дубовым столом, заваленным свитками и какими-то амбарными книгами.


Сам Семен Артемьевич — мужик средних лет, пухловатый, руки холеные, хотя и не первой молодости, а взгляд цепкий, внимательный.


из-под набрякших век. Одет не по-заводскому, в добротный темный кафтан, а из-под него торчит белая рубаха.


Рядом со столом все тот же Ефимка, готовый записывать или бежать, куда пошлют. «А, Смирнов! Проходи, проходи!»


«Не трись у порога», — сказал приказчик неожиданно мягко, почти вкратчиво. Голос совершенно не вязался с его начальственным видом.


«Садись, вот туточки!» Он махнул на грубую лавку у стены. Я присел на самый краешек, стараясь не пялиться ему в глаза. «Во рту...»


Пересохло. «Ну-с, Пётр, сказывай!» Начал он, отложив перо и сложив руки на пузе.


«Дошли до меня слухи, будто ты на заводе нашем не простое подмастерье, а человек со знанием».


«Говорят, секреты ведаешь старинные, как литейное дело править, чтобы браку меньше было». «Правда ли то?» Вопрос в лоб.


«Юлить смысла нет, спалили уже. Главное — правильно подать инфу». «Так, Семен Артемьевич, какое ж у меня знание?»


«Он на заводе всю жизнь пахал, еще при батюшке-государе нашего. Мастером был знатным, люди говорят».


Вот он мне мелкому еще бывало рассказывал про всякие хитрости ремесла. «Дед!» — приказчик задумчиво постучал пальцами по столу.


«А что ж ты раньше-то помалкивал про дедовы секреты? Ждал, пока начальство само узнает? Или цену себе набивал?»


«Да помилуйте, господин приказчик! Я натурально изобразил испуг. Какая цена? Кому я нужен, сирота? Я и сам не верил толком в эти сказки дедовы.


Думал, брешет старый или сбрендил под конец. А тут нужда заставила. Плавка у мастера Захара не шла. Вот я и ляпнул про деревяшку.


Оно в виши сработало. Сам удивляюсь. И с землей формовочной так же. Сказывал дед про уголек, да про помет конский.


Я и подумал, а вдруг и правда поможет. Хуже-то не будет. Вот мастер Игнат и разрешил попробовать».


Я нес эту пургу сбивчиво, типа оправдываясь, стараясь выглядеть простачком, который случайно вспомнил бабкины приметы.


Но Семён Артемьевич смотрел на меня не моргая, и взгляд у него был острый. Сказывал, «А ну-ка, поведай мне, что ещё твой дед сказывал».


Про литье, про ковку, может, и про пушки чего знал. Государю нашему пушки, ой, как нужны шведы бить!»


А у нас то ствол треснет, то ядро кривое. Рассказывай, не таись. Ежели польза будет, и тебе хорошо будет.


«А утаишь? Пеняй на себя. Сам знаешь, время сейчас суровое. С саботажниками и укрывателями разговор короткий».


Он говорил все так же мягко, но в голосе уже лязгал металл. Стало ясно, это не просто треп, это допрос.


И от того, что и как я скажу, до хрена что зависит. Надо было показать, что я шарю в процессе. Но объяснить все это дедовскими методами, без умных слов».


«Так я ж не всё помню, Семён Артемьевич. Мал был, но кое-чего в башке осталось. Говорил дед, что чугун, он как человек».


Характер свой имеет. Бывает злой, хрупкий от того, что дух серный в нем сидит. Его выгонять надо переплавкой долгой.


Да чтоб огонь чистый был, и угольку не жалеть, он серу ту на себя берет. А еще сказывал, чтоб форма литейная дышала.


А то металл горячий льёшь, а духу огненному деваться некуда. Вот он и пучит отливку изнутри. Дырки делает. Оттого и уголёк толчёный, и помёт сухой.


Они выгорают, дырочки мелкие оставляют. Вот дух и выходит. Я говорил, подбирая слова, пытаясь объяснить основы удаления серы и газопроницаемости формы,


на их языке. Про злой дух металла, про дыхание формы. И про литники дед толковал. Продолжал я, видя, что приказчик слушает внимательно.


Не перебивает. Говорил, нельзя металл в форму одним махом плюхать. Он тогда бурлит, пенится, воздух злой хватает.


«А надо, чтобы он ручейками тихими затекал, спокойно место свое находил». «Для того, — говорил, — дырок подводящих надо делать несколько».


«Да пониже, чтоб металл снизу вверх форму заполнял, а воздух злой через верхнюю трубу прибыльную выходил». Семен Артемьевич слушал, слегка наклонив голову.


Пальцы перестали стучать по столу. «Ручейками, и чтоб воздух злой выходил», — повторил он задумчиво.


«А ты, Пётр, сам-то понимаешь, как эти ручейки сделать? Или только дедовы сказки пересказывать мастер?» «Так...»


«Понимаю кой-как, Семен Артемьевич. Дед показывал, как модели делать, как землю вокруг них набивать, ежели б разрешили попробовать».


Может, и вышло бы чего путного. Я замолчал, ожидая реакции. Показать, что я не просто болтун, а понимаю суть, было важно.


Но и палку перегибать нельзя. Приказчик еще помолчал, потом резко встал. «Ладно, Смирнов».


«Верю пока прадеда твоего. Но гляди у меня! Даю тебе приказ. Присматривай за Игнатом и Захаром».


«Чтоб все формы теперь с твоими приправами делали. А насчет ручейков этих? Пробуй на ядрах мелких для начала».


«Ежели толк будет, доложишь мне лично. Не выйдет, шкуру спущу, не посмотрю, что сирота. Все понял».


— Понял, господин приказчик. — Всё сделаю, как велите. Постараюсь не подвести. Я поднялся с лавки, поклонился.


«То-то же. Иди. И помни. Язык за зубами держи про свои секреты. Нечего всякому об этом знать».


«Свободен!» Я вышел из конторы. Кажется, самый опасный момент прошел. Легенда про деда прокатила, хотя и со скрипом.


Мне дали шанс попробовать свои идеи на практике. Но и контроль теперь будет тотальный, и цена ошибки очень высока.


Моё повышение, как я и ожидал, друзей мне на заводе не прибавило. Скорее наоборот. Если раньше на меня смотрели как на забитого придурка,


то теперь как на выскочку, колдуна, который каким-то образом втерся в доверие к начальству. Зависть и неприязнь просто сочились со всех сторон.


Мастера постарше, которые годами хреначили по старинке, видели во мне угрозу своему авторитету и привычному болоту.


Пацаны моего возраста и старше бесились, что какой-то сирота без роду, без племени вдруг стал шишкой, которому сам приказчик поручение дает.


Особенно лютовал Кузьмич. «Я хотя и работал в литейке, но пересекаться с ним приходилось. То за инструментом пошлют, то ещё зачем-то».


Орать он на меня перестал, но каждый его взгляд был как плевок, полный неприкрытой ненависти.


Я видел, как он шепчется с другими мастерами из кузни, кивая в мою сторону. Кривил рожу, когда кто-то упоминал Петрухиной хитрости.


Будут пытаться подставить, убрать с дороги. Первый звоночек прозвенел через пару дней после разговора с приказчиком.


Я сам отмерил уголь и помет. Сам проследил, чтобы их нормально перемешали с песком и глиной. Готовую смесь оставили в отдельном корыте, накрыли рогожей до утра.


А утром, когда я пришел в цех, смесь оказалась убитой в хлам. Кто-то ночью щедро ливанул в корыто воды, вместо нормальной рыхлой земли там было липкое, непросыхающее болото.


Формовать из такого нельзя, отливки были бы сплошь дырявые. Игнат только руками развел и испуганно зыркнул на Захара.


Захар побагровел. «Это что за непотребство? Кто посмел?» — заорал он на весь цех. «Опять твое колдовство, Петруха!»


«Али руки у тебя и задницы растут, коли не можешь смесь толком приготовить!» Я молчал. «Оправдываться бесполезно».


Доказать, что это не я, нереально. Козла отпущения, конечно, не нашли. Мне влетело и от Захара, и от Игната, который боялся Захара до усрачки.


Пришлось заново готовить смесь, терять время. Но я понял главное — это только начало. Будут бить из-под тяжка, по мелочам.


чтобы выставить меня криворуким идиотом и обманщиком. Следующая подлянка не заставила себя ждать. Когда я готовил формы для тех же пробных ядер,


Мне понадобился специальный гладкий шаблон-шар, которым равняли форму внутри. Шаблон этот хранился у Игната под замком, типа ценный инструмент.


Я попросил, Игнат выдал. Но когда я начал им работать, чувствую что-то не то. Шар какой-то корявый. Присмотрелся...


На идеально гладкой до этого поверхности мелкие царапины, заусенцы. Кто-то явно прошелся по нему напильником или просто поскреб чем-то твердым.


«Оттиск с такого шаблона был бы кривой, с дефектами, которые потом на отливки вылезли бы. А виноват был бы я, типа не углядел...»


Запорол форму. Злость аж закипела внутри. Подставить хотели по-крысиному. Я огляделся, вроде никто не палит.


Быстро сунул шар под рубаху, подошел к точильному камню в углу летейки. Дождался, пока рядом никого не будет.


Достал шар и осторожненько, еле касаясь, прошёлся по царапинам самым мелким бруском, который там нашёл. Потом долго тёр его куском войлока, пока поверхность снова не стала...


«Почти идеальный». Вернул шар Игнату, сделав вид, что ничего не заметил. «Формы в тот день получились отличные!»


Это была еще одна попытка меня утопить. Стало ясно, теперь надо быть на чеку 24 на 7.


Проверять инструмент, материалы, следить за каждым шагом. Доверять нельзя никому. Кузьмич, Митька...


Может, и сам Захар, которому хотя и нравился результат, но выскочек он ненавидел. Любой из них мог подложить свинью.


Они не могли пережить, что какой-то сирота, вчерашний остолоб, вдруг оказался умнее и удачливее их. Их зависть и злоба аж в воздухе висели.


Они ждали моей ошибки, ждали повода, чтобы растоптать меня, вернуть на прежнее место у параши. И я чувствовал, что мелкие пакости...


Это только разминка. Настоящий геморрой еще впереди. Приходилось внедрять свои идеи, постоянно оглядываться, ждать удара в спину.


Мелкие пакости не прекращались. То инструмент мой куда-то случайно денется, то уголь, который я для своей пробы отложил, окажется сырым.


то кто-то нечаянно пихнет под локоть в самый неподходящий момент. Пришлось научиться ждать удара, работать с удвоенной осторожностью.


Никому не верить и все перепроверять по три раза. Это дико выматывало, но выбора не было. Моя прошлая жизнь, хотя и была далека от таких вот...


низкопробных заводских интриг, но она учила одному — люди. Они везде люди. И зависть, злоба, желание подгадить ближнему вечны.


Опыт работы на больших предприятиях, где подковерная грызня шла не менее ожесточенно, пусть и другими методами, теперь пригодился как нельзя кстати.


Но по-настоящему серьезно подставить меня попытались во время той самой пробной отливки ядер с моими правильными литниками.


Я сам подготовил несколько форм. Тщательно выберил, где сделать эти каналы-ручейки, чтобы металл заливался спокойно, вытесняя воздух через верхнюю прибыль.


Захар Пантелеич наблюдал за моими копошениями с кривой ухмылкой. Явно не верил в успех, но и не мешал, раз приказчик велел спробовать.


Плавка чугуна шла как обычно. Я стоял неподалеку от печи, контролировал подготовку форм. И тут краем глаза замечаю Митьку.


Трется возле мешков с древесным углем, которые в печь подсыпают для жара и чтобы чугун углеродом напитался. Делает вид, что просто так с плавильщиком лясы точит.


Но что-то в его поведении меня напрягло. Суетился как-то. Глазёнки бегают. Быстро так черпанул совком уголь из одного мешка, вроде обычного...


И сыпанул в печь. И тут же шмык в сторону. Вроде бы ничего такого. Но моя инженерная чуйка заорала что-то не так.