[ { "work_id": "local-poem-0", "source": "dir:poems/Pushkin/Сказка о рыбаке и рыбке.txt", "title": "Сказка о рыбаке и рыбке", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 957, "text": "Александр Пушкин\nСКАЗКА\nО РЫБАКЕ И РЫБКЕ\nЖил старик со своею старухой\nУ самого синего моря;\nОни жили в ветхой землянке\nРовно тридцать лет и три года.\nСтарик ловил неводом рыбу,\nСтаруха пряла свою пряжу.\nРаз он в море закинул невод, —\nПришел невод с одною тиной.\nОн в другой раз закинул невод,\nПришел невод с травой морскою.\nВ третий раз закинул он невод, —\nПришел невод с одною рыбкой,\nС непростою рыбкой, — золотою.\nКак взмолится золотая рыбка!\nГолосом молвит человечьим:\n«Отпусти ты, старче, меня в море,\nДорогой за себя дам откуп:\nОткуплюсь чем только пожелаешь.»\nУдивился старик, испугался:\nОн рыбачил тридцать лет и три года\nИ не слыхивал, чтоб рыба говорила.\nОтпустил он рыбку золотую\nИ сказал ей ласковое слово:\n«Бог с тобою, золотая рыбка!\nТвоего мне откупа не надо;\nСтупай себе в синее море,\nГуляй там себе на просторе».\nВоротился старик ко старухе,\nРассказал ей великое чудо.\n«Я сегодня поймал было рыбку,\nЗолотую рыбку, не простую;\nПо-нашему говорила рыбка,\nДомой в море синее просилась,\nДорогою ценою откупалась:\nОткупалась чем только пожелаю.\nНе посмел я взять с нее выкуп;\nТак пустил ее в синее море».\nСтарика старуха забранила:\n«Дурачина ты, простофиля!\nНе умел ты взять выкупа с рыбки!\nХоть бы взял ты с нее корыто,\nНаше-то совсем раскололось».\nВот пошел он к синему морю;\nВидит, — море слегка разыгралось.\nСтал он кликать золотую рыбку,\nПриплыла к нему рыбка и спросила:\n«Чего тебе надобно, старче?»\nЕй с поклоном старик отвечает:\n«Смилуйся, государыня рыбка,\nРазбранила меня моя старуха,\nНе дает старику мне покою:\nНадобно ей новое корыто;\nНаше-то совсем раскололось».\nОтвечает золотая рыбка:\n«Не печалься, ступай себе с богом,\nБудет вам новое корыто».\nВоротился старик ко старухе,\nУ старухи новое корыто.\nЕще пуще старуха бранится:\n«Дурачина ты, простофиля!\nВыпросил, дурачина, корыто!\nВ корыте много ль корысти?\nВоротись, дурачина, ты к рыбке;\nПоклонись ей, выпроси уж избу».\nВот пошел он к синему морю,\n(Помутилося синее море.)\nСтал он кликать золотую рыбку,\nПриплыла к нему рыбка, спросила:\n«Чего тебе надобно, старче?»\nЕй старик с поклоном отвечает:\n«Смилуйся, государыня рыбка!\nЕще пуще старуха бранится,\nНе дает старику мне покою:\nИзбу просит сварливая баба».\nОтвечает золотая рыбка:\n«Не печалься, ступай себе с богом,\nТак и быть: изба вам уж будет».\nПошел он ко своей землянке,\nА землянки нет уж и следа;\nПеред ним изба со светелкой,\nС кирпичною, беленою трубою,\nС дубовыми, тесовыми вороты.\nСтаруха сидит под окошком,\nНа чем свет стоит мужа ругает.\n«Дурачина ты, прямой простофиля!\nВыпросил, простофиля, избу!\nВоротись, поклонися рыбке:\nНе хочу быть черной крестьянкой,\nХочу быть столбовою дворянкой».\nПошел старик к синему морю;\n(Не спокойно синее море.)\nСтал он кликать золотую рыбку.\nПриплыла к нему рыбка, спросила:\n«Чего тебе надобно, старче?»\nЕй с поклоном старик отвечает:\n«Смилуйся, государыня рыбка!\nПуще прежнего старуха вздурилась,\nНе дает старику мне покою:\nУж не хочет быть она крестьянкой,\nХочет быть столбовою дворянкой».\nОтвечает золотая рыбка:\n«Не печалься, ступай себе с богом».\nВоротился старик ко старухе.\nЧто ж он видит? Высокий терем.\nНа крыльце стоит его старуха\nВ дорогой собольей душегрейке,\nПарчовая на маковке кичка,\nЖемчуги огрузили шею,\nНа руках золотые перстни,\nНа ногах красные сапожки.\nПеред нею усердные слуги;\nОна бьет их, за чупрун таскает.\nГоворит старик своей старухе:\n«Здравствуй, барыня сударыня дворянка!\nЧай, теперь твоя душенька довольна».\nНа него прикрикнула старуха,\nНа конюшне служить его послала.\nВот неделя, другая проходит,\nЕще пуще старуха вздурилась:\nОпять к рыбке старика посылает.\n«Воротись, поклонися рыбке:\nНе хочу быть столбовою дворянкой,\nА хочу быть вольною царицей».\nИспугался старик, взмолился:\n«Что ты, баба, белены объелась?\nНи ступить, ни молвить не умеешь,\nНасмешишь ты целое царство».\nОсердилася пуще старуха,\nПо щеке ударила мужа.\n«Как ты смеешь, мужик, спорить со мною,\nСо мною, дворянкой столбовою? —\nСтупай к морю, говорят тебе честью,\nНе пойдешь, поведут поневоле».\nСтаричок отправился к морю,\n(Почернело синее море.)\nСтал он кликать золотую рыбку.\nПриплыла к нему рыбка, спросила:\n«Чего тебе надобно, старче?»\nЕй с поклоном старик отвечает:\n«Смилуйся, государыня рыбка!\nОпять моя старуха бунтует:\nУж не хочет быть она дворянкой,\nХочет быть вольною царицей».\nОтвечает золотая рыбка:\n«Не печалься, ступай себе с богом!\nДобро! будет старуха царицей!»\nСтаричок к старухе воротился.\nЧто ж? пред ним царские палаты.\nВ палатах видит свою старуху,\nЗа столом сидит она царицей,\nСлужат ей бояре да дворяне,\nНаливают ей заморские вины;\nЗаедает она пряником печатным;\nВкруг ее стоит грозная стража,\nНа плечах топорики держат.\nКак увидел старик, — испугался!\nВ ноги он старухе поклонился,\nМолвил: «Здравствуй, грозная царица!\nНу, теперь твоя душенька довольна».\nНа него старуха не взглянула,\nЛишь с очей прогнать его велела.\nПодбежали бояре и дворяне,\nСтарика взашеи затолкали.\nА в дверях-то стража подбежала,\nТопорами чуть не изрубила.\nА народ-то над ним насмеялся:\n«Поделом тебе, старый невежа!\nВпредь тебе, невежа, наука:\nНе садися не в свои сани!»\nВот неделя, другая проходит,\nЕще пуще старуха вздурилась:\nЦаредворцев за мужем посылает,\nОтыскали старика, привели к ней.\nГоворит старику старуха:\n«Воротись, поклонися рыбке.\nНе хочу быть вольною царицей,\nХочу быть владычицей морскою,\nЧтобы жить мне в Окияне-море,\nЧтоб служила мне рыбка золотая\nИ была б у меня на посылках».\nСтарик не осмелился перечить,\nНе дерзнул поперек слова молвить.\nВот идет он к синему морю,\nВидит, на море черная буря:\nТак и вздулись сердитые волны,\nТак и ходят, так воем и воют.\nСтал он кликать золотую рыбку.\nПриплыла к нему рыбка, спросила:\n«Чего тебе надобно, старче?»\nЕй старик с поклоном отвечает:\n«Смилуйся, государыня рыбка!\nЧто мне делать с проклятою бабой?\nУж не хочет быть она царицей,\nХочет быть владычицей морскою;\nЧтобы жить ей в Окияне-море,\nЧтобы ты сама ей служила\nИ была бы у ней на посылках».\nНичего не сказала рыбка,\nЛишь хвостом по воде плеснула\nИ ушла в глубокое море.\nДолго у моря ждал он ответа,\nНе дождался, к старухе воротился —\nГлядь: опять перед ним землянка;\nНа пороге сидит его старуха,\nА пред нею разбитое корыто." }, { "work_id": "local-poem-1", "source": "dir:poems/Lermontov/Ангел.txt", "title": "Ангел", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 86, "text": "Михаил Лермонтов\nАНГЕЛ\nПо небу полуночи ангел летел\n И тихую песню он пел;\nИ месяц, и звезды, и тучи толпой\n Внимали той песне святой.\nОн пел о блаженстве безгрешных духов\n Под кущами райских садов;\nО боге великом он пел, и хвала\n Его непритворна была.\nОн душу младую в объятиях нес\n Для мира печали и слез,\nИ звук его песни в душе молодой\n Остался — без слов, но живой\nИ долго на свете томилась она,\n Желанием чудным полна;\nИ звуков небес заменить не могли\n Ей скучные песни земли." }, { "work_id": "local-poem-2", "source": "dir:poems/Pushkin/К.txt", "title": "К", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 106, "text": "Александр Пушкин\nК***\nЯ помню чудное мгновенье:\nПередо мной явилась ты,\nКак мимолетное виденье,\nКак гений чистой красоты.\nВ томленьях грусти безнадежной,\nВ тревогах шумной суеты,\nЗвучал мне долго голос нежный\nИ снились милые черты.\nШли годы. Бурь порыв мятежный\nРассеял прежние мечты,\nИ я забыл твой голос нежный,\nТвои небесные черты.\nВ глуши, во мраке заточенья\nТянулись тихо дни мои\nБез божества, без вдохновенья,\nБез слез, без жизни, без любви.\nДуше настало пробужденье:\nИ вот опять явилась ты,\nКак мимолетное виденье,\nКак гений чистой красоты.\nИ сердце бьется в упоенье,\nИ для него воскресли вновь\nИ божество, и вдохновенье,\nИ жизнь, и слезы, и любовь." }, { "work_id": "local-prose-3", "source": "dir:prose/Bryusov/Мраморная головка.txt", "title": "Мраморная головка", "author": "Bryusov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1212, "text": "Валерий Брюсов\n\nМраморная головка\n\n(Рассказ бродяги)\n\n Его судили за кражу и приговорили на год в тюрьму. Меня поразило и то, как этот старик держал себя на суде, и самая обстановка преступления. Я добился свидания с осужденным. Сначала он дичился меня, отмалчивался, наконец, рассказал мне свою жизнь.\n -- Вы правы, -- начал он, -- я видал лучшие дни, не всегда был уличным горемыкой, не всегда засыпал в ночлежных домах. Я получил образование, я -- техник. У меня в юности были кое-какие деньжонки, я жил шумно: каждый день на вечере, на балу, и все кончалось попойкой. Это время я помню хорошо, до мелочей помню. Но есть в моих воспоминаниях пробел, и, чтобы заполнить его, я готов отдать весь остаток моих дряхлых дней: это -- все, что относится к Нине.\n Ее звали Ниной, милостивый государь, да, Ниной, я убежден в этом. Она была замужем за мелким чиновником на железной дороге. Они бедствовали. Но как она умела в этой жалкой обстановке быть изящной и как-то особенно утонченной! Она сама стряпала, но ее руки были как выточенные. Из своих дешевых платьев она создавала чудесный бред. Да и все повседневное, соприкасаясь с ней, становилось фантастическим. Я сам, встречаясь с ней, делался иным, лучшим, стряхивал с себя, как дождь, всю житейскую пошлость.\n Бог простит ей грех, что она любила меня. Кругом было все так грубо, что она не могла не полюбить меня, молодого, красивого, знавшего столько стихов наизусть. Но где я с ней познакомился и как -- этого я уже не могу восстановить в своей памяти. Вырываются из мрака отдельные картины. Вот мы в театре. Она, счастливая, веселая (ей это выпадало так редко!), впивает каждое слово пьесы, улыбается мне... Ее улыбку я помню. Потом вот мы вдвоем где-то. Она наклонила голову и говорит мне: \"Я знаю, что ты -- мое счастье ненадолго, пусть, -- все-таки я жила\". Эти слова я помню. Но что было тотчас после, да и правда ли все это было с Ниной? Не знаю.\n Конечно, я первый бросил ее. Мне казалось это так естественно. Передо мной была блестящая будущность, и я не мог связывать себя какой-то романтической любовью. Мне было больно, очень больно, но я пересилил себя и даже видел подвиг в том, что решился перенести эту боль. Я слышал, что, Нина после того уехала с мужем на юг и вскоре умерла. Но воспоминания и разговоры о ней тогда так мучили меня, что я избегал всяких вестей. Я старался не думать о Нине. У меня не было ее портрета, не было ее писем, ничто мне не напоминало ее. И, понятно, я позабыл ее лицо, ее имя, всю нашу любовь, -- понимаете, позабыл. Ее не стало в моей жизни, как если б совсем не было. Есть что-то постыдное для человека в этой способности забывать.\n Шли годы. Уж не буду вам рассказывать, как я \"делал карьеру\". Без Нины, конечно, я мечтал только о внешнем успехе, о деньгах. Одно время я почти достиг своей цели, живал по заграницам, женился, имел детей. Потом все пошло на убыль; жена умерла; побившись с детьми, я их рассовал по родственникам и теперь, прости мне, Господи, даже не знаю, живы ли мои мальчишки. Разумеется, я пил. Основал было я одну контору -- не удалось, загубил на ней последние деньги и силы. Наконец, дошел я до того, чем вы меня ныне видите. Последние годы служил я месяцами, когда не пил, на заводах рабочим. А когда пил -- попадал на Хитров рынок и в ночлежки. Озлобился я на людей страшно, и все мечтал, что вдруг судьба переменится и я буду опять богат. Своих новых товарищей за то и презирал, что у них этой надежды не было.\n Так вот однажды, продрогший и голодный, брожу я по какому-то двору, уж сам не знаю зачем, случай привел. Вдруг повар кричит мне: \"Эй, любезный, ты не слесарь ли?\" -- \"Слесарь\", -- отвечаю. Позвали меня замок в письменном столе исправить. Попал я в роскошный кабинет, везде позолота, картины. Поработал я, сделал, что надо, и выносит мне барыня рубль. Я беру деньги и вдруг вижу на столбике, на колонке, мраморную головку. Сначала обмер, сам не зная почему, всматриваюсь и верить не могу: Нина!\n Говорю вам, милостивый государь, что Нину я забыл совсем и тут-то именно впервые это и понял; понял, что забыл ее. Смотрю, сам дрожу и спрашиваю: \"Позвольте узнать, сударыня, что это за головка?\" -- \"А это, -- отвечает она, -- очень дорогая вещь, пятьсот лет назад сделана, в XV веке\". Имя художника назвала -- я не разобрал, сказала, что муж вывез эту головку из Италии и что через то целая дипломатическая переписка возникла между итальянским и русским кабинетами. \"А что, -- спрашивает меня барыня, -- или вам понравилось? Какой у вас, однако, современный вкус! Ведь уши, -- говорит, -- не на месте, нос неправилен...\" -- и пошла и пошла!\n Выбежал я оттуда, как в чаду. Это не сходство было, а просто портрет, даже больше -- какое-то воссоздание жизни в мраморе. Скажите мне, каким чудом художник в XV столетии мог сделать те самые маленькие, криво посаженные ушки, которые я так знал, те самые чуть-чуть раскосые глаза, неправильный нос и длинный наклоненный лоб, из чего неожиданно получалось самое прекрасное, самое пленительное женское лицо? Каким чудом две одинаковые женщины могли жить -- одна в XV веке, другая в наши дни? А что та, с которой делалась головка, была именно одинакова, тождественна с Ниной, не только лицом, но и характером, и душой, я не мог сомневаться.\n Этот день изменил всю мою жизнь. Я понял и всю низость своего поведения в прошлом, и всю глубину своего падения. Я понял Нину как ангела, посланного мне судьбой, которого я не признал. Вернуть прошлое невозможно. Но я с жадностью стал собирать воспоминания о Нине, как подбирают черепки от разбившейся драгоценной вазы. Как мало их было! Сколько я ни старался, я не мог составить ничего целого. Все были осколки, обломки. Но как ликовал я, когда мне удавалось обрести в своей душе что-нибудь новое. Задумавшись и вспоминая, я проводил целые часы; надо мной смеялись, а я был счастлив. Я стар, мне поздно начинать жизнь сызнова, но я еще могу очистить свою душу от пошлых дум, от злобы на людей и от ропота на Создателя. В воспоминаниях о Нине я находил это очищение.\n Страстно мне хотелось посмотреть на статую еще раз. Я бродил целые вечера около дома, где она стояла, стараясь увидать мраморную головку, но она была далеко от окон. Я проводил ночи перед домом. Я узнал всех живущих в нем, расположение комнат, завел знакомство с прислугой. Летом владельцы уехали на дачу. И я уже не мог более бороться с своим желанием. Мне казалось, что, взглянув еще раз на мраморную Нину, я сразу вспомню все, до конца. Это было бы для меня последним блаженством. И я решился на то, за что меня судили. Вы знаете, что мне не удалось. Моня схватили еще в передней. На суде выяснилось, что я был в комнатах под видом слесаря, что меня не раз замечали подле дома... Я был нищий, я взломал замки... Впрочем, история кончена, милостивый государь!\n -- Но мы подадим апелляцию, -- сказал я, -- вас оправдают.\n -- К чему? -- возразил старик. -- Никого мое осуждение не опечалит и не обесчестит, а не все ли равно, где я буду думать о Нине -- в ночлежном доме или в тюрьме?\n Я не нашелся, что ответить, но старик вдруг поднял на меня свои странные выцветшие глаза и продолжал:\n -- Одно меня смущает. Что, если Нины никогда не было, а мой бедный ум, ослабев от алкоголя, выдумал всю историю этой любви, когда я смотрел на мраморную головку?" }, { "work_id": "local-prose-4", "source": "dir:prose/Chekhov/Дочь Альбиона.txt", "title": "Дочь альбиона", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1048, "text": "Антон Чехов\nДОЧЬ АЛЬБИОНА\nК дому помещика Грябова подкатила прекрасная коляска с каучуковыми шинами, толстым кучером и бархатным сиденьем. Из коляски выскочил уездный предводитель дворянства Федор Андреич Отцов. В передней встретил его сонный лакей.\n— Господа дома? — спросил предводитель.\n— Никак нет-с. Барыня с детями в гости поехали, а барин с мамзелью-гувернанткой рыбу ловят-с. С самого утра-с.\nОтцов постоял, подумал и пошел к реке искать Грябова. Нашел он его версты за две от дома, подойдя к реке. Поглядев вниз с крутого берега и увидев Грябова, Отцов прыснул... Грябов, большой, толстый человек с очень большой головой, сидел на песочке, поджав под себя по-турецки ноги, и удил. Шляпа у него была на затылке, галстук сполз набок. Возле него стояла высокая, тонкая англичанка с выпуклыми рачьими глазами и большим птичьим носом, похожим скорей на крючок, чем на нос. Одета она была в белое кисейное платье, сквозь которое сильно просвечивали тощие, желтые плечи. На золотом поясе висели золотые часики. Она тоже удила. Вокруг обоих царила гробовая тишина. Оба были неподвижны, как река, на которой плавали их поплавки.\n— Охота смертная, да участь горькая! — засмеялся Отцов. — Здравствуй, Иван Кузьмич!\n— А... это ты? — спросил Грябов, не отрывая глаз от воды. — Приехал?\n— Как видишь... А ты всё еще своей ерундой занимаешься! Не отвык еще?\n— Кой чёрт... Весь день ловлю, с утра... Плохо что-то сегодня ловится. Ничего не поймал ни я, ни эта кикимора. Сидим, сидим и хоть бы один чёрт! Просто хоть караул кричи.\n— А ты наплюй. Пойдем водку пить!\n— Постой... Может быть, что-нибудь да поймаем. Под вечер рыба клюет лучше... Сижу, брат, здесь с самого утра! Такая скучища, что и выразить тебе не могу. Дернул же меня чёрт привыкнуть к этой ловле! Знаю, что чепуха, а сижу! Сижу, как подлец какой-нибудь, как каторжный, и на воду гляжу, как дурак какой-нибудь! На покос надо ехать, а я рыбу ловлю. Вчера в Хапоньеве преосвященный служил, а я не поехал, здесь просидел вот с этой стерлядью... с чертовкой с этой...\n— Но... ты с ума сошел? — спросил Отцов, конфузливо косясь на англичанку. — Бранишься при даме... и ее же...\n— Да чёрт с ней! Всё одно, ни бельмеса по-русски не смыслит. Ты ее хоть хвали, хоть брани — ей всё равно! Ты на нос посмотри! От одного носа в обморок упадешь! Сидим по целым дням вместе, и хоть бы одно слово! Стоит, как чучело, и бельмы на воду таращит.\nАнгличанка зевнула, переменила червячка и закинула удочку.\n— Удивляюсь, брат, я немало! — продолжал Грябов. — Живет дурища в России десять лет, и хоть бы одно слово по-русски!.. Наш какой-нибудь аристократишка поедет к ним и живо по-ихнему брехать научится, а они... чёрт их знает! Ты посмотри на нос! На нос ты посмотри!\n— Ну, перестань... Неловко... Что напал на женщину?\n— Она не женщина, а девица... О женихах, небось, мечтает, чёртова кукла. И пахнет от нее какою-то гнилью... Возненавидел, брат, ее! Видеть равнодушно не могу! Как взглянет на меня своими глазищами, так меня и покоробит всего, словно я локтем о перила ударился. Тоже любит рыбу ловить. Погляди: ловит и священнодействует! С презрением на всё смотрит... Стоит, каналья, и сознает, что она человек и что, стало быть, она царь природы. А знаешь, как ее зовут? Уилька Чарльзовна Тфайс! Тьфу!.. и не выговоришь!\nАнгличанка, услышав свое имя, медленно повела нос в сторону Грябова и измерила его презрительным взглядом. С Грябова подняла она глаза на Отцова и его облила презрением. И всё это молча, важно и медленно.\n— Видал? — спросил Грябов, хохоча. — Нате, мол, вам! Ах ты, кикимора! Для детей только и держу этого тритона. Не будь детей, я бы ее и за десять верст к своему имению не подпустил... Нос точно у ястреба... А талия? Эта кукла напоминает мне длинный гвоздь. Так, знаешь, взял бы и в землю вбил. Постой... У меня, кажется, клюет...\nГрябов вскочил и поднял удилище. Леска натянулась... Грябов дернул еще раз и не вытащил крючка.\n— Зацепилась! — сказал он и поморщился. — За камень, должно быть... Чёрт возьми...\nНа лице у Грябова выразилось страдание. Вздыхая, беспокойно двигаясь и бормоча проклятья, он начал дергать за лесу. Дерганье ни к чему не привело. Грябов побледнел.\n— Экая жалость! В воду лезть надо.\n— Да ты брось!\n— Нельзя... Под вечер хорошо ловится... Ведь этакая комиссия, прости господи! Придется лезть в воду. Придется! А если бы ты знал, как мне не хочется раздеваться! Англичанку-то турнуть надо... При ней неловко раздеваться. Все-таки ведь дама!\nГрябов сбросил шляпу и галстук.\n— Мисс... эээ... — обратился он к англичанке. — Мисс Тфайс! Же ву при 1... Ну, как ей сказать? Ну, как тебе сказать, чтобы ты поняла? Послушайте... туда! Туда уходите! Слышишь?\nМисс Тфайс облила Грябова презрением и издала носовой звук.\n— Что-с? Не понимаете? Ступай, тебе говорят, отсюда! Мне раздеваться нужно, чёртова кукла! Туда ступай! Туда!\nГрябов дернул мисс за рукав, указал ей на кусты и присел: ступай, мол, за кусты и спрячься там... Англичанка, энергически двигая бровями, быстро проговорила длинную английскую фразу. Помещики прыснули.\n— Первый раз в жизни ее голос слышу... Нечего сказать, голосок! Не понимает! Ну, что мне делать с ней?\n— Плюнь! Пойдем водки выпьем!\n— Нельзя, теперь ловиться должно... Вечер... Ну, что ты прикажешь делать? Вот комиссия! Придется при ней раздеваться...\nГрябов сбросил сюртук и жилет и сел на песок снимать сапоги.\n— Послушай, Иван Кузьмич, — сказал предводитель, хохоча в кулак. — Это уж, друг мой, глумление, издевательство.\n— Ее никто не просит не понимать! Это наука им, иностранцам!\nГрябов снял сапоги, панталоны, сбросил с себя белье и очутился в костюме Адама. Отцов ухватился за живот. Он покраснел и от смеха и от конфуза. Англичанка задвигала бровями и замигала глазами... По желтому лицу ее пробежала надменная, презрительная улыбка.\n— Надо остынуть, — сказал Грябов, хлопая себя по бедрам. — Скажи на милость, Федор Андреич, отчего это у меня каждое лето сыпь на груди бывает?\n— Да полезай скорей в воду или прикройся чем-нибудь! Скотина!\n— И хоть бы сконфузилась, подлая! — сказал Грябов, полезая в воду и крестясь. — Брр... холодная вода... Посмотри, как бровями двигает! Не уходит... Выше толпы стоит! Хе-хе-хе... И за людей нас не считает!\nВойдя по колена в воду и вытянувшись во весь свой громадный рост, он мигнул глазом и сказал:\n— Это, брат, ей не Англия!\nМисс Тфайс хладнокровно переменила червячка, зевнула и закинула удочку. Отцов отвернулся. Грябов отцепил крючок, окунулся и с сопеньем вылез из воды. Через две минуты он сидел уже на песочке и опять удил рыбу.\n1\nЯ прошу вас (франц. Je vous prie)." }, { "work_id": "local-poem-5", "source": "dir:poems/Nekrasov/Элегия.txt", "title": "Элегия", "author": "Nekrasov", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 321, "text": "Николай Некрасов\nЭЛЕГИЯ\nА. Н. Е⟨рако⟩ву\nПускай нам говорит изменчивая мода,\nЧто тема старая «страдания народа»\nИ что поэзия забыть ее должна,\nНе верьте, юноши! не стареет она.\nО, если бы ее могли состарить годы!\nПроцвел бы божий мир!.. Увы! пока народы\nВлачатся в нищете, покорствуя бичам,\nКак тощие стада по скошенным лугам,\nОплакивать их рок, служить им будет Муза,\nИ в мире нет прочней, прекраснее союза!..\nТолпе напоминать, что бедствует народ,\nВ то время как она ликует и поет,\nК народу возбуждать вниманье сильных мира\nЧему достойнее служить могла бы лира?..\nЯ лиру посвятил народу своему.\nБыть может, я умру неведомый ему,\nНо я ему служил — и сердцем я спокоен...\nПускай наносит вред врагу не каждый воин,\nНо каждый в бой иди! А бой решит судьба...\nЯ видел красный день: в России нет раба!\nИ слезы сладкие я пролил в умиленье...\n«Довольно ликовать в наивном увлеченье, —\nШепнула Муза мне. — Пора идти вперед:\nНарод освобожден, но счастлив ли народ?..»\nВнимаю ль песни жниц над жатвой золотою,\nСтарик ли медленный шагает за сохою,\nБежит ли по лугу, играя и свистя,\nС отцовским завтраком довольное дитя,\nСверкают ли серпы, звенят ли дружно косы —\nОтвета я ищу на тайные вопросы,\nКипящие в уме: «В последние года\nСносней ли стала ты, крестьянская страда?\nИ рабству долгому пришедшая на смену\nСвобода наконец внесла ли перемену\nВ народные судьбы? в напевы сельских дев?\nИль так же горестен нестройный их напев?..»\nУж вечер настает. Волнуемый мечтами,\nПо нивам, по лугам, уставленным стогами,\nЗадумчиво брожу в прохладной полутьме,\nИ песнь сама собой слагается в уме,\nНедавних, тайных дум живое воплощенье:\nНа сельские труды зову благословенье,\nНародному врагу проклятия сулю,\nА другу у небес могущества молю,\nИ песнь моя громка!.. Ей вторят долы, нивы,\nИ эхо дальних гор ей шлет свои отзывы,\nИ лес откликнулся... Природа внемлет мне,\nНо тот, о ком пою в вечерней тишине,\nКому посвящены мечтания поэта, —\nУвы! не внемлет он — и не дает ответа..." }, { "work_id": "local-prose-6", "source": "dir:prose/Chekhov/Горе.txt", "title": "Горе", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1578, "text": "Антон Чехов\nГОРЕ\nТокарь Григорий Петров, издавна известный за великолепного мастера и в то же время за самого непутевого мужика во всей Галчинской волости, везет свою больную старуху в земскую больницу. Нужно ему проехать верст тридцать, а между тем дорога ужасная, с которой не справиться казенному почтарю, а не то что такому лежебоке, как токарь Григорий. Прямо навстречу бьет резкий, холодный ветер. В воздухе, куда ни взглянешь, кружатся целые облака снежинок, так что не разберешь, идет ли снег с неба, или с земли. За снежным туманом не видно ни поля, ни телеграфных столбов, ни леса, а когда на Григория налетает особенно сильный порыв ветра, тогда не бывает видно даже дуги. Дряхлая, слабосильная кобылка плетется еле-еле. Вся энергия ее ушла на вытаскивание ног из глубокого снега и подергиванье головой. Токарь торопится. Он беспокойно прыгает на облучке и то и дело хлещет по лошадиной спине.\n— Ты, Матрена, не плачь... — бормочет он. — Потерпи малость. В больницу, бог даст, приедем и мигом у тебя, это самое... Даст тебе Павел Иваныч капелек, или кровь пустить прикажет, или, может, милости его угодно будет спиртиком каким тебя растереть, оно и тово... оттянет от бока. Павел Иваныч постарается... Покричит, ногами потопочет, а уж постарается... Славный господин, обходительный, дай бог ему здоровья... Сейчас, как приедем, перво-наперво выскочит из своей фатеры и начнет чертей перебирать. «Как? Почему такое? — закричит. — Почему не вовремя приехал? Нешто я собака какая, чтоб цельный день с вами, чертями, возиться? Почему утром не приехал? Вон! Чтоб и духу твоего не было. Завтра приезжай!» А я и скажу: «Господин доктор! Павел Иваныч! Ваше высокоблагородие!» Да поезжай же ты, чтоб тебе пусто было, чёрт! Но!\nТокарь хлещет по лошаденке и, не глядя на старуху, продолжает бормотать себе под нос:\n— «Ваше высокоблагородие! Истинно, как перед богом... вот вам крест, выехал я чуть свет. Где ж тут к сроку поспеть, ежели господь... матерь божия... прогневался и метель такую послал? Сами изволите видеть... Какая лошадь поблагороднее, и та не выедет, а у меня, сами изволите видеть, не лошадь, а срамота!» А Павел Иваныч нахмурится и закричит: «Знаем вас! Завсегда оправдание найдете! Особливо ты, Гришка! Давно тебя знаю! Небось, раз пять в кабак заезжал!» А я ему: «Ваше высокоблагородие! Да нешто я злодей какой или нехристь? Старуха душу богу отдает, помирает, а я стану по кабакам бегать! Что вы, помилуйте! Чтоб им пусто было, кабакам этим!» Тогда Павел Иваныч прикажет тебя в больницу снесть. А я в ноги... «Павел Иваныч! Ваше высокоблагородие! Благодарим вас всепокорно! Простите нас, дураков, анафемов, не обессудьте нас, мужиков! Нас бы в три шеи надо, а вы изволите беспокоиться, ножки свои в снег марать!» А Павел Иваныч взглянет этак, словно ударить захочет, и скажет: «Чем в ноги-то бухать, ты бы лучше, дурак, водки не лопал да старуху жалел. Пороть тебя надо!» — «Истинно пороть, Павел Иваныч, побей меня бог, пороть! А как же нам в ноги не кланяться, ежели благодетели вы наши, отцы родные? Ваше высокоблагородие! Верно слово... вот как перед богом... плюньте тогда в глаза, ежели обману: как только моя Матрена, это самое, выздоровеет, станет на свою настоящую точку, то всё, что соизволите приказать, всё для вашей милости сделаю! Портсигарчик, ежели желаете, из карельской березы... шары для крокета, кегли могу выточить самые заграничные... всё для вас сделаю! Ни копейки с вас не возьму! В Москве бы с вас за такой портсигарчик четыре рубля взяли, а я ни копейки». Доктор засмеется и скажет: «Ну, ладно, ладно... Чувствую! Только жалко, что ты пьяница»... Я, брат старуха, понимаю, как с господами надо. Нет того господина, чтоб я с ним не сумел поговорить. Только привел бы бог с дороги не сбиться. Ишь метет! Все глаза запорошило.\nИ токарь бормочет без конца. Болтает он языком машинально, чтоб хоть немного заглушить свое тяжелое чувство. Слов на языке много, но мыслей и вопросов в голове еще больше. Горе застало токаря врасплох, нежданно-негаданно, и теперь он никак не может очнуться, прийти в себя, сообразить. Жил доселе безмятежно, ровно, в пьяном полузабытьи, не зная ни горя, ни радостей, и вдруг чувствует теперь в душе ужасную боль. Беспечный лежебока и пьянчужка очутился ни с того ни с сего в положении человека занятого, озабоченного, спешащего и даже борющегося с природой.\nТокарь помнит, что горе началось со вчерашнего вечера. Когда вчера вечером воротился он домой, по обыкновению пьяненьким, и по застарелой привычке начал браниться и махать кулаками, старуха взглянула на своего буяна так, как раньше никогда не глядела. Обыкновенно выражение ее старческих глаз было мученическое, кроткое, как у собак, которых много бьют и плохо кормят, теперь же она глядела сурово и неподвижно, как глядят святые на иконах или умирающие. С этих странных, нехороших глаз и началось горе. Ошалевший токарь выпросил у соседа лошаденку и теперь везет старуху в больницу, в надежде, что Павел Иваныч порошками и мазями возвратит старухе ее прежний взгляд.\n— Ты же, Матрена, тово... — бормочет он. — Ежели Павел Иваныч спросит, бил я тебя или нет, говори: никак нет! А я тебя не буду больше бить. Вот те крест. Да нешто я бил тебя по злобе? Бил так, зря. Я тебя жалею. Другому бы и горя мало, а я вот везу... стараюсь. А метет-то, метет! Господи, твоя воля! Привел бы только бог с дороги не сбиться... Что, болит бок? Матрена, что ж ты молчишь? Я тебя спрашиваю: болит бок?\nСтранно ему кажется, что на лице у старухи не тает снег, странно, что само лицо как-то особенно вытянулось, приняло бледно-серый, грязно-восковой цвет и стало строгим, серьезным.\n— Ну и дура! — бормочет токарь. — Я тебе по совести, как перед богом... а ты, тово... Ну и дура! Возьму вот и не повезу к Павлу Иванычу!\nТокарь опускает вожжи и задумывается. Оглянуться на старуху он не решается: страшно! Задать ей вопрос и не получить ответа тоже страшно. Наконец, чтоб покончить с неизвестностью, он, не оглядываясь на старуху, нащупывает ее холодную руку. Поднятая рука падает как плеть.\n— Померла, стало быть! Комиссия!\nИ токарь плачет. Ему не так жалко, как досадно. Он думает: как на этом свете всё быстро делается! Не успело еще начаться его горе, как уж готова развязка. Не успел он пожить со старухой, высказать ей, пожалеть ее, как она уже умерла. Жил он с нею сорок лет, но ведь эти сорок лет прошли, словно в тумане. За пьянством, драками и нуждой не чувствовалась жизнь. И, как на зло, старуха умерла как раз в то самое время, когда он почувствовал, что жалеет ее, жить без нее не может, страшно виноват перед ней.\n— А ведь она по миру ходила! — вспоминает он. — Сам я посылал ее хлеба у людей просить, комиссия! Ей бы, дуре, еще лет десяток прожить, а то, небось, думает, что я и взаправду такой. Мать пресвятая, да куда же к лешему я это еду? Теперь не лечить надо, а хоронить. Поворачивай!\nТокарь поворачивает назад и изо всей силы бьет по лошадке. Путь с каждым часом становится всё хуже и хуже. Теперь уже дуги совсем не видно. Изредка сани наедут на молодую елку, темный предмет оцарапает руки токаря, мелькнет перед его глазами, и поле зрения опять становится белым, кружащимся.\n«Жить бы сызнова»... — думает токарь.\nВспоминает он, что Матрена лет сорок тому назад была молодой, красивой, веселой, из богатого двора. Выдали ее за него замуж потому, что польстились на его мастерство. Все данные были для хорошего житья, но беда в том, что он как напился после свадьбы, завалился на печку, так словно и до сих пор не просыпался. Свадьбу он помнит, а что было после свадьбы — хоть убей, ничего не помнит, кроме разве того, что пил, лежал, дрался. Так и пропали сорок лет.\nБелые снежные облака начинают мало-помалу сереть. Наступают сумерки.\n— Куда ж я еду? — спохватывается вдруг токарь. — Хоронить надо, а я в больницу... Ошалел словно!\nТокарь опять поворачивает назад и опять бьет по лошади. Кобылка напрягает все свои силы и, фыркая, бежит мелкой рысцой. Токарь раз за разом хлещет ее по спине... Сзади слышится какой-то стук, и он, хоть не оглядывается, но знает, что это стучит голова покойницы о сани. А воздух всё темнеет и темнеет, ветер становится холоднее и резче...\n«Сызнова бы жить... — думает токарь. — Инструмент бы новый завесть, заказы брать... деньги бы старухе отдавать... да!»\nИ вот он роняет вожжи. Ищет их, хочет поднять и никак не поднимет; руки не действуют...\n«Всё равно... — думает он, — сама лошадь пойдет, знает дорогу. Поспать бы теперь... Покеда там похороны или панихида, прилечь бы».\nТокарь закрывает глаза и дремлет. Немного погодя, он слышит, что лошадь остановилась. Он открывает глаза и видит перед собой что-то темное, похожее на избу или скирду...\nЕму бы вылезти из саней и узнать, в чем дело, но во всем теле стоит такая лень, что лучше замерзнуть, чем двинуться с места... И он безмятежно засыпает.\nПросыпается он в большой комнате с крашеными стенами. Из окон льет яркий солнечный день. Токарь видит перед собой людей и первым делом хочет показать себя степенным, с понятием.\n— Панихидку бы, братцы, по старухе! — говорит он. — Батюшке бы сказать...\n— Ну, ладно, ладно! Лежи уж! — обрывает его чей-то голос.\n— Батюшка! Павел Иваныч! — удивляется токарь, видя перед собой доктора. — Вашескородие! Благодетель!\nХочет он вскочить и бухнуть перед медициной в ноги, но чувствует, что руки и ноги его не слушаются.\n— Ваше высокородие! Ноги же мои где? Где руки?\n— Прощайся с руками и ногами... Отморозил! Ну, ну... чего же ты плачешь? Пожил, и слава богу! Небось, шесть десятков прожил — будет с тебя!\n— Горе!.. Вышескородие, горе ведь! Простите великодушно! Еще бы годочков пять-шесть...\n— Зачем?\n— Лошадь-то чужая, отдать надо... Старуху хоронить... И как на этом свете всё скоро делается! Ваше высокородие! Павел Иваныч! Портсигарчик из карельской березы наилучший! Крокетик выточу...\nДоктор машет рукой и выходит из палаты. Токарю — аминь!" }, { "work_id": "local-prose-7", "source": "dir:prose/Gorky/Песня о Буревестнике.txt", "title": "Песня о буревестнике", "author": "Gorky", "genre": "prose", "difficulty": "easy", "word_count": 271, "text": "Максим Горький\nПЕСНЯ О БУРЕВЕСТНИКЕ\nНад седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный.\nТо крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы.\nВ этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике.\nЧайки стонут перед бурей, — стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей.\nИ гагары тоже стонут, — им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает.\nГлупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах... Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!\nВсё мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому.\nГром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады.\nБуревестник с криком реет, черной молнии подобный, как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает.\nВот он носится, как демон, — гордый, черный демон бури, — и смеется, и рыдает... Он над тучами смеется, он от радости рыдает!\nВ гневе грома, — чуткий демон, — он давно усталость слышит, он уверен, что не скроют тучи солнца, — нет, не скроют!\nВетер воет... Гром грохочет...\nСиним пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно огненные змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих молний.\n— Буря! Скоро грянет буря!\nЭто смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:\n— Пусть сильнее грянет буря!.." }, { "work_id": "local-poem-8", "source": "dir:poems/Lermontov/Парус.txt", "title": "Парус", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 62, "text": "Михаил Лермонтов\nПАРУС\nБелеет парус одинокой\nВ тумане моря голубом!..\nЧто ищет он в стране далекой?\nЧто кинул он в краю родном?...\nИграют волны — ветер свищет,\nИ мачта гнется и скрыпит...\nУвы! Он счастия не ищет\nИ не от счастия бежит!\nПод ним струя светлей лазури,\nНад ним луч солнца золотой...\nА он, мятежный, просит бури,\nКак будто в бурях есть покой!" }, { "work_id": "local-prose-9", "source": "dir:prose/Bryusov/Бемоль.txt", "title": "Бемоль", "author": "Bryusov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1605, "text": "Валерий Брюсов. Бемоль\n\n \n \n Из жизни одной из малых сих\n \n \n Как только Анна Николаевна кончила пансион, ей подыскали место\n продавщицы в писчебумажном магазине \"Бемоль\". Почему магазин назывался так,\n сказать трудно: вероятно, прежде в нем продавались и ноты. Помещался магазин\n где-то на проезде бульвара, покупателей было мало, и Анна Николаевна целые\n дни проводила почти одна. Ее единственный помощник, мальчик Федька, с утра,\n после чая, заваливался спать, просыпался, когда надо было бежать в\n кухмистерскую за обедом, и после засыпал опять. Вечером на полчаса являлась\n хозяйка, старая немка Каролина Густавовна, обирала выручку и попрекала Анну\n Николаевну, что она не умеет завлекать покупателей. Анна Николаевна ее\n ужасно боялась и слушала, не смея произнести ни слова. Магазин запирали в\n девять; придя домой, к тетке, Анна Николаевна пила жидкий чай с черствыми\n баранками и тотчас ложилась спать.\n Первое время Анна Николаевна думала развлекаться чтением. Она\n доставала, где только можно, романы и старые журналы и добросовестно\n прочитывала их страница за страницей. Но она путала имена героев в романах и\n не могла понять, зачем пишут о разных выдуманных Жаннах и Бланках и зачем\n описывают прекрасные утра, все одно на другое похожие. Чтение было для нее\n трудом, а не отдыхом, и она забросила книги. Уличные ухаживатели не очень\n надоедали Анне Николаевне, потому что не находили ее интересной. Если\n кто-нибудь из покупателей слишком долго говорил ей любезности, она уходила в\n каморку, бывшую при магазине, и высылала Федьку. Если с ней заговаривали,\n когда она шла домой, она, не отвечая ни слова, ускоряла шаги или просто\n бежала бегом до самого своего крыльца. Знакомых у нее не было, ни с кем из\n пансионных подруг она не переписывалась, с теткой не говорила и двух слов в\n сутки. Так проходили недели и месяцы.\n Зато Анна Николаевна сдружилась с тем миром, который окружал ее,- с\n миром бумаги, конвертов, открытых писем, карандашей, перьев, сводных,\n рельефных и вырезных картинок. Этот мир был ей понятнее, чем книги, и\n относился к ней дружественнее, чем люди. Она скоро узнала все сорта бумаги и\n перьев, все серии открытых писем, дала им названия, чтобы не называть\n номером, некоторые полюбила, другие считала своими врагами. Своим любимчикам\n она отвела лучшие места в магазине. Бумаге одной рижской фабрики, на которой\n были водяные знаки рыб, она отдала самую новую из коробок, края которой\n оклеила золотым бордюром. Сводные картинки, представлявшие типы древних\n египтян, убрала в особый ящик, куда, кроме них, клала только ручки с\n голубями на конце. Открытые письма, где изображался \"путь к звезде\",\n завернула отдельно в розовую бумагу и заклеила облаткой с незабудкой.\n Напротив, она ненавидела толстые стеклянные, словно сытые, чернильницы,\n ненавидела полосатые транспаранты, которые всегда кривились, словно\n насмехались, и свертки гофреной бумаги для абажуров, пышные и гордые. Эти\n вещи она прятала в самый дальний угол магазина.\n Анна Николаевна радовалась, когда продавались любимые ею вещи. Только\n когда тот или другой сорт таких вещей подходил к концу, она начинала\n тревожиться и отваживалась даже просить Каролину Густавовну поскорее сделать\n новый запас. Однажды неожиданно распродалась партия маленьких весов для\n писем, которые шли плохо и которые Анна Николаевна полюбила за их\n обездоленность; последнюю штуку продала вечером сама хозяйка и не захотела\n выписывать их вновь. Анна Николаевна два дня после того проплакала. Когда же\n продавались вещи нелюбимые, Анна Николаевна сердилась. Когда брали целыми\n дюжинами отвратительные тетради с синими разводами на обертке или грубо\n отпечатанные открытые письма с портретами актеров, ей казалось, что ее\n любимцы оскорблены. Она в таких случаях так упорно отговаривала от покупки,\n что многие уходили из магазина, не купив ничего.\n Анна Николаевна была убеждена, что все вещи в магазине ее понимают.\n Когда она перелистывала дести любимой бумаги, ее листы шуршали так\n приветливо. Когда она целовала голубков на концах ручек, они трепетали\n своими деревянными крылышками. В тихие зимние дни, когда шел снег за\n заиндевевшим окном с некрасивыми кругами от ламп, когда за целые часы никто\n не входил в магазин, она вела длинные беседы со всем, что стояло на полках,\n что лежало в ящиках и коробках. Она вслушивалась в безмолвную речь и\n обменивалась улыбками и взглядами со знакомыми предметами. Таясь, она\n раскладывала на конторке свои любимые картинки - ангелов, цветы, египтян,-\n рассказывала им сказки и слушала их рассказы. Иногда все вещи пели ей хором\n чуть слышную, убаюкивающую песню. Анна Николаевна заслушивалась ею до того,\n что входящие покупатели зло усмехались, думая, что разбудили сонливую\n приказчицу.\n Перед рождеством Анна Николаевна переживала тяжелые дни. Покупатели\n являлись особенно часто. Магазин был завален грудой картонажей, ярких,\n режущих глаза, безобразными хлопушками и золотыми рыбами в наскоро склеенных\n коробках. На стенах развешивались отрывные календари с портретами великих\n людей. Было людно и неприютно. Но за лето Анна Николаевна отдыхала вполне.\n Торговля почти прекращалась, нередко день проходил без копейки выручки.\n Хозяйка уезжала из Москвы на целые месяцы. В магазине было пыльно и душно,\n но тихо. Анна Николаевна размещала повсюду свои любимые картинки, выставляла\n в витринах на первое месго свои любимые карандаши, ручки и резинки. Из\n цветной папиросной бумаги она вырезывала тонкие ленты и обвивала ими стертые\n колонки шкапов. Она громким шепотом разговаривала со своими любимцами,\n рассказывала им про свое детство, про свою мать и плакала. И они, казалось\n ей, утешали ее. Так проходили месяцы и годы.\n Анна Николаевна и не думала, что в ее жизни может что-нибудь\n измениться. Но однажды осенью, вернувшись в Москву особенно злой и\n сварливой, Каролина Густавовна объявила, что будет общий счет товара. В\n ближайшее воскресенье на дверь приклеили билетик с надписью, что \"сегодня\n магазин закрыт\". Анна Николаевна с тоской смотрела, как хозяйка жирными\n пальцами пересчитывала ее избранные декалькомани, такие тонкие и изящные,\n загибая края, как она небрежно швыряла на прилавок заветные ручки с\n голубками. В товарной книге, исписанной осторожным и бледным почерком Анны\n Николаевны, хозяйка делала грубые отметки с росчерками и чернильными\n брызгами. Каролина Густавовна недосчиталась что-то многого: целых стоп\n бумаги, несколько гроссов карандашей и разных отдельных вещей-стереоскопов,\n увеличительных стекол, рамок. Анна Николаевна была убеждена, что никогда и\n не видала их в магазине. Потом Каролина Густавовна высчитала, что выручка с\n каждым месяцем все уменьшается. Это она поставила на вид Анне Николаевне с\n бранью, назвала ее воровкой и сказала, что более не нуждается в ее службе,\n что отказывает ей от места.\n Анна Николаевна ушла в слезах, не посмев возразить ни слова. Дома ей\n пришлось, конечно, выслушать брань и от тетки, которая то называла ее\n дармоедкой, то грозила, что подаст в суд на немку и не позволит оскорблять\n свою племянницу. Но Анну Николаевну не столько пугало, что она без места, и\n не столько мучила несправедливость Каролины Густавовны, сколько была\n невыносима разлука с любимыми вещами из магазина. Анна Николаевна думала о\n рельефных ангелочках, качающихся на облаках, о головках Марии Стюарт, о\n бумаге со знаками рыб, о знакомых коробках и ящиках и рыдала без устали. Ей\n вспоминался предвечерний час, когда уже зажгли лампы, вспоминались ее\n безмолвные беседы с друзьями, чуть слышный хор, звучавший с полок,- и сердце\n надрывалось от отчаянья. При мысли, что ей больше никогда, никогда не\n придется свидеться со своими любимцами, она бросалась ничком на свою\n маленькую кровать и молила у бога смерти.\n Месяца через полтора тетке посчастливилось найти Анне Николаевне новое\n место, тоже в писчебумажном магазине, нона бойкой, людной улице. Анна\n Николаевна отправилась на свою новую должность со щемящей тоской. Кроме нее,\n там служила еще одна барышня и молодой человек. Хозяин тоже большую часть\n дня проводил в магазине. Покупателей было много, так как поблизости было\n несколько учебных заведений. Весь день приходилось быть на глазах других,\n подсмеивавшихся над Анной Николаевной и презиравших ее. Своих прежних\n любимцев она не нашла здесь. Все выписывалось через другие конторы от других\n фабрикантов. Бумага, карандаши, перья-все казалось здесь не живым. А если и\n было несколько таких же вещей, как в \"Бемоли\", то они не узнавали Анны\n Николаевны, и она напрасно, улучив минуту, им шептала их самые нежные имена.\n Единственной радостью для Анны Николаевны стало подходить вечером, на\n пути домой, к окнам своего прежнего магазина, запиравшегося позже. Она\n всматривалась сквозь запыленные стекла в знакомую комнату. За прилавком\n стояла новая продавщица, смазливая немочка с буклями на лбу. Вместо Федьки\n был рослый парень лет пятнадцати. Покупатели выходили из магазина, смеясь:\n им было весело. Но Анна Николаевна верила, что ее знакомые картинки, ручки и\n тетрадки помнят ее и любят по-прежнему, и эта вера ее утешала.\n Долго Анна Николаевна мечтала о том, чтобы войти еще раз внутрь\n магазина, посмотреть опять на старые шкафы и витрины, показать своим\n любимцам, что и она помнит их. Несколько раз она давала себе слово, что\n сделает это сегодня, и все не решалась, особенно боясь встретиться с\n хозяйкой. Но однажды вечером она увидела, что Каролина Густавовна вышла из\n магазина, взяла извозчика и уехала. Это придало Анне Николаевне смелости.\n Она отворила дверь и вошла с замиранием сердца. Немочка, с буклями на лбу,\n приготовила было очаровательную улыбку, но, рассмотрев покупательницу,\n удовольствовалась легким наклонением головы.\n - Что вам угодно, мадемуазель?\n - Дайте мне... дайте писчей бумаги... десть... с рыбами.\n Немочка снисходительно улыбнулась, догадалась, что у нее спрашивают, и\n пошла к шкалу налево. Анна Николаевна с недоумением и тоской последовала за\n ней глазами. Прежде эта бумага хранилась в коробке с золотым бордюром. Но\n прежних коробок уже не было; вместо них были безобразные черные ящики с\n надписями: \" 4-й 20 к.\", \"Министерская 40 к.\". В шкалах на первое место\n были выставлены стеклянные чернильницы. Груда гофреной бумаги занимала всю\n нижнюю полку. Открытые письма с портретами актеров были в виде веера прибиты\n там и сям к стенам. Все было передвинуто, перемещено, изменено.\n Немочка положила перед Анной Николаевной бумагу, спрашивая, та ли это.\n Анна Николаевна с жадностью взяла в руки красивые листы, которые когда-то \n умели отвечать на ее ласки; но теперь они были жестки, как мертвецы, и также \n бледны. Она тоскливо оглянулась кругом: все было мертво, все было глухо и немо.\n - С вас тридцать пять копеек, мадемуазель.\n Даже цена была изменена! Анна Николаевна уплатила деньги и вышла на\n холод, сжимая в руках свернутую трубочкой бумагу. Октябрьский ветер\n пронизывал ее сквозь короткое обносившееся пальто. Свет фонарей расплывался\nбольшими пятнами в тумане. Было холодно и безнадежно." }, { "work_id": "local-prose-10", "source": "dir:prose/Chekhov/Беда 1887.txt", "title": "Беда 1887", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1890, "text": "Антон Чехов\nБЕДА\nДиректора городского банка Петра Семеныча, бухгалтера, его помощника и двух членов отправили ночью в тюрьму. На другой день после переполоха купец Авдеев, член ревизионной комиссии банка, сидел с приятелями у себя в лавке и говорил:\n— Так, значит, богу угодно. От судьбы не уйдешь. Сейчас вот мы икрой закусываем, а завтра, гляди, — тюрьма, сума, а то и смерть. Всякое бывает. Теперь взять к примеру хоть Петра Семеныча...\nОн говорил и жмурил свои пьяные глазки, а приятели выпивали, закусывали икрой и слушали. Описав позор и беспомощность Петра Семеныча, который еще вчера был силен и всеми уважаем, Авдеев продолжал со вздохом:\n— Отзываются кошке Мышкины слезки. Так им, мошенникам, и надо! Умели, курицыны дети, грабить, так пущай же теперь ответ дадут.\n— Гляди, Иван Данилыч, как бы и тебе не досталось! — заметил один из приятелей.\n— А мне за что?\n— А за то. Те грабили, а ревизионная комиссия что глядела? Небось ведь ты подписывал отчеты?\n— Экось, легко ли дело! — усмехнулся Авдеев. — Подписывал! Носили ко мне в лавку отчеты, ну и подписывал. Нешто я понимаю? Мне что ни дай, я всё подмахну. Напиши ты сейчас, что я человека зарезал, так я и то подпишу. Не время мне разбирать, да и не вижу без очков.\nПотолковав о крахе банка и о судьбе Петра Семеныча, Авдеев и его приятели отправились на пирог к знакомому, у которого в этот день была именинница жена. На именинах все гости говорили только о крахе банка. Авдеев горячился больше всех и уверял, что он давно уже предчувствовал этот крах и еще два года тому назад знал, что в банке не совсем чисто. Пока ели пирог, он описал с десяток противозаконных операций, которые ему были известны.\n— Если вы знали, то отчего же вы не донесли? — спросил его офицер, бывший на именинах.\n— Не я один, весь город знал... — усмехнулся Авдеев. — Да и нет времени по судам ходить. Ну их!\nОтдохнув после пирога, он пообедал и еще раз отдохнул, потом отправился ко всенощной в свою церковь, где был старостой; после всенощной опять пошел на именины и до самой полночи играл в проферанс. По-видимому, всё обстояло благополучно.\nКогда же после полночи Авдеев вернулся к себе домой, кухарка, отворявшая ему дверь, была бледна и от дрожи не могла выговорить ни одного слова. Его жена, Елизавета Трофимовна, откормленная, сырая старуха, с распущенными седыми волосами, сидела в зале на диване, тряслась всем телом и, как пьяная, бессмысленно поводила глазами. Около нее со стаканом воды суетился тоже бледный и крайне взволнованный старший сын ее, гимназист Василий.\n— Что такое? — спросил Авдеев и сердито покосился на печку. (Его семья часто угорала.)\n— Сейчас следователь с полицией приходил... — ответил Василий. — Обыскивали.\nАвдеев поглядел вокруг себя. Шкафы, комоды, столы — всё носило на себе следы недавнего обыска. Минуту Авдеев простоял неподвижно, как в столбняке, ничего не понимая, потом все внутренности его задрожали и отяжелели, левая нога онемела, и он, не вынося дрожи, лег ничком на диван; ему слышно было, как переворачивались его внутренности и как непослушная левая нога стучала по спинке дивана.\nВ какие-нибудь две-три минуты он припомнил всё свое прошлое, но не нашел ни одной такой вины, которая заслуживала бы внимания судебной власти...\n— Всё это одна чепуха... — сказал он, поднимаясь. — Это, должно быть, меня оговорили. Надо будет завтра жалобу подать, чтобы они не смели это самое...\nНа другой день утром, после бессонной ночи, Авдеев, как всегда, отправился к себе в лавку. Покупатели принесли ему известие, что в истекшую ночь прокурор отправил в тюрьму еще товарища директора и письмоводителя банка. Это известие не обеспокоило Авдеева. Он был уверен, что его оговорили и что если он сегодня подаст жалобу, то следователю достанется за вчерашний обыск.\nВ десятом часу он побежал в управу к секретарю, который был единственным образованным человеком во всей управе.\n— Владимир Степаныч, что же это за мода? — начал он, наклоняясь к уху секретаря. — Люди крали, а я-то тут причем? С какой стати? Милый человек, — зашептал он, — ночью-то у меня обыск был! Ей-богу... Осатанели они, что ли? За что меня трогать?\n— А за то, что не нужно быть бараном, — покойно ответил секретарь. — Прежде чем подписывать, надо было глядеть...\n— Что глядеть? Да гляди я в эти отчеты хоть тысячу лет, я ничего не пойму! Чёрта лысого я понимаю! Какой я бухгалтер? Мне носили, я и подписывал.\n— Позвольте. Кроме того, вы, как и вся ваша комиссия, сильно скомпрометированы. Вы без всякого обеспечения взяли из банка 19 тысяч.\n— Господи твоя воля! — удивился Авдеев. — Нешто я один должен? Ведь весь город должен! Я плачу проценты и отдам долг. Господь с тобой! А кроме того, ежели, скажем, рассуждать по совести, нешто я сам взял эти деньги? Мне Петр Семеныч всучил. Возьми, говорит, и возьми. Ежели, говорит, не берешь, то, значит, нам не доверяешь и сторонишься. Ты, говорит, возьми и отцу мельницу построй. Я и взял.\n— Ну, вот видите: так могут рассуждать только дети и бараны. Во всяком случае, сеньор, вы напрасно волнуетесь. Суда вам, конечно, не избежать, но, наверное, вас оправдают.\nРавнодушие и покойный тон секретаря подействовали на Авдеева успокаивающе. Вернувшись к себе в лавку и застав в ней приятелей, он опять выпивал, закусывал икрой и философствовал. Он уж почти забыл об обыске, и его беспокоило только одно обстоятельство, которое он не мог не заметить: у него как-то странно немела левая нога и почему-то совсем не варил желудок.\nВечером того же дня судьба сделала по Авдееве еще один оглушительный выстрел: на экстренном заседании думы все банковцы, в том числе и Авдеев, были исключены из числа гласных, как находящиеся под судом и следствием. Утром он получил бумагу, в которой его приглашали немедленно сдать должность церковного старосты.\nЗатем Авдеев потерял счет в выстрелах, которые делала по нем судьба, и для него быстро один за другим замелькали странные, небывалые дни, и каждый день приносил с собою какой-нибудь новый неожиданный сюрприз. Между прочим, следователь прислал ему повестку. От следователя вернулся он домой оскорбленный, красный.\n— Пристал, как с ножом к горлу: зачем подписывал? Подписывал, вот и всё! Нешто я нарочно? Носили в лавку, я и подписывал. Я и читать-то по писанному путем не умею.\nПришли какие-то молодые люди с равнодушными лицами, запечатали лавку и описали в доме всю мебель. Подозревая в этом интригу и по-прежнему не чувствуя за собой никакой вины, оскорбленный Авдеев стал бегать по присутственным местам и жаловаться. По целым часам ожидал он в передних, сочинял длинные прошения, плакал, бранился. В ответ на его жалобы прокурор и следователь говорили ему равнодушно и резонно:\n— Приходите, когда вас позовут, а теперь нам некогда.\nА другие отвечали:\n— Это не наше дело.\nСекретарь же, образованный человек, который, как казалось Авдееву, мог бы помочь ему, только пожимал плечами и говорил:\n— Вы сами виноваты. Не нужно быть бараном...\nСтарик хлопотал, а нога немела по-прежнему и желудок варил всё хуже. Когда безделье утомило его и наступила нужда, он решил поехать к отцу на мельницу или к брату и заняться мучной торговлей, но его не пустили из города. Семья уехала к отцу, а он остался один.\nДни мелькали за днями. Без семьи, без работы и без денег, бывший староста, почтенный и уважаемый человек, по целым дням ходил по лавкам своих приятелей, выпивал, закусывал и выслушивал советы. По утрам и вечерам он, чтобы убить время, ходил в церковь. Глядя по целым часам на иконы, он не молился, а думал. Совесть его была чиста, и свое положение объяснял он ошибкой и недоразумением; по его мнению, всё произошло только оттого, что следователи и чиновники молоды и неопытны; ему казалось, что если бы какой-нибудь старый судья поговорил с ним по душам и подробно, то всё вошло бы в свою колею. Он не понимал своих судей, а судьи, казалось ему, не понимали его...\nДни бежали за днями, и наконец после долгой, томительной проволочки наступило время суда. Авдеев взял взаймы 50 рублей, запасся спиртом для ноги и травкой для желудка и поехал в тот город, где находилась судебная палата.\nСуд продолжался полторы недели. Всё время суда Авдеев солидно и с достоинством, как это подобает человеку почтенному и невинно пострадавшему, сидел среди товарищей по несчастью, слушал и ровно ничего не понимал. Настроение у него было враждебное. Он сердился, что его долго держат в суде, что нигде нельзя достать постной еды, что защитник не понимает его и, как казалось ему, говорит не то, что нужно. Судьи, казалось ему, судили не так, как бы следовало. Они не обращали на Авдеева почти никакого внимания, обращались к нему раз в три дня, и вопросы, которые они задавали ему, были такого свойства, что, отвечая на них, Авдеев всякий раз возбуждал в публике смех. Когда он порывался говорить о своих проторях, убытках и о том, что желает взыскать судебные издержки, защитник оборачивался и делал непонятную гримасу, публика смеялась, а председатель строго заявлял, что это к делу не относится. В своем последнем слове он сказал не то, чему учил его защитник, а совсем другое, тоже возбудившее смех.\nВ те страшные часы, когда присяжные совещались в своей комнате, он сердитый сидел в буфете и совсем не думал о присяжных. Он не понимал, зачем они совещаются так долго, если всё так ясно, и что им нужно от него.\nПроголодавшись, он попросил лакея дать ему чего-нибудь дешевого и постного. За сорок копеек ему дали какой-то холодной рыбы с морковью. Он съел и тотчас же почувствовал, как эта рыба тяжелым комом заходила в его животе; начались отрыжка, изжога, боль...\nКогда он потом слушал старшину, читавшего вопросные пункты, внутренности его переворачивались, тело обливалось холодным потом, левая нога немела; он не слушал, ничего не понимал и невыносимо страдал оттого, что старшину нельзя слушать сидя или лежа. Наконец, когда ему и его товарищам позволили сесть, встал прокурор судебной палаты и сказал что-то непонятное. Точно из земли выросши, появились откуда-то жандармы с шашками наголо и окружили всех обвиняемых. Авдееву приказали встать и идти.\nТеперь он понял, что его обвинили и взяли под стражу, но он не испугался и не удивился; в животе происходил такой беспорядок, что ему было совсем не до стражи.\n— Значит, нас теперь не пустят в номер? — спросил он у одного из своих товарищей. — А у меня в номере три рубля денег и непочатая четвертка чаю.\nНочевал он в частном доме, всю ночь чувствовал отвращение к рыбе и думал о трех рублях и четвертке чаю. Рано утром, когда небо стало синеть, ему приказали одеться и идти. Два солдата со штыками повели его в тюрьму. Никогда в другое время городские улицы не казались ему так длинны и бесконечны. Шел он не по тротуару, а среди улицы по тающему, грязному снегу. Внутренности всё еще воевали с рыбой, левая нога немела; калоши он забыл не то в суде, не то в частном доме, и ноги его зябли...\nЧерез пять дней всех обвиняемых опять повели в суд для выслушания приговора. Авдеев узнал, что его приговорили к ссылке на житье в Тобольскую губернию. И это не испугало его и не удивило. Ему почему-то казалось, что суд еще не кончился, что проволочка всё еще тянется и что настоящего «решения» еще не было... Жил он в тюрьме и каждый день ждал этого решения.\nТолько полгода спустя, когда пришли к нему прощаться жена и сын Василий, когда он в тощей, нищенски одетой старушке едва узнал свою когда-то сырую и солидную Елизавету Трофимовну и когда вместо гимназического платья увидел на сыне куцый, потертый пиджачок и сарпинковые панталоны, он понял, что судьба его уже решена и что, какое бы еще ни было новое «решение», ему уже не вернуть своего прошлого. И он в первый раз за всё время суда и тюремного заключения согнал со своего лица сердитое выражение и горько заплакал." }, { "work_id": "local-poem-11", "source": "dir:poems/Pushkin/Элегия (Счастлив, кто в страсти сам себе...).txt", "title": "Элегия (счастлив, кто в страсти сам себе...)", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 55, "text": "Александр Пушкин\nЭЛЕГИЯ\nСчастлив, кто в страсти сам себе\nБез ужаса признаться смеет;\nКого в неведомой судьбе\nНадежда тихая лелеет;\nНо мне в унылой жизни нет\nОтрады тайных наслаждений;\nУвял надежды ранний цвет:\nЦвет жизни сохнет от мучений!\nПечально младость улетит,\nИ с ней увянут жизни розы.\nНо я, любовью позабыт,\nЛюбви не позабуду слезы!" }, { "work_id": "local-poem-12", "source": "dir:poems/Nekrasov/Железная дорога.txt", "title": "Железная дорога", "author": "Nekrasov", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 752, "text": "Николай Некрасов\nЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА\nВаня (в кучерском армячке). Папаша! кто строил эту дорогу?\nПапаша (в пальто на красной подкладке). Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душенька!\nРазговор в вагоне\n\nI\nСлавная осень! Здоровый, ядреный\nВоздух усталые силы бодрит;\nЛед неокрепший на речке студеной\nСловно как тающий сахар лежит;\nОколо леса, как в мягкой постели,\nВыспаться можно — покой и простор!\nЛистья поблекнуть еще не успели,\nЖелты и свежи лежат, как ковер.\nСлавная осень! Морозные ночи,\nЯсные, тихие дни...\nНет безобразья в природе! И кочи,\nИ моховые болота, и пни —\nВсё хорошо под сиянием лунным,\nВсюду родимую Русь узнаю...\nБыстро лечу я по рельсам чугунным,\nДумаю думу свою...\nII\n«Добрый папаша! К чему в обаянии\nУмного Ваню держать?\nВы мне позвольте при лунном сиянии\nПравду ему показать.\nТруд этот, Ваня, был страшно громаден, —\nНе по плечу одному!\nВ мире есть царь: этот царь беспощаден,\nГолод названье ему.\nВодит он армии; в море судами\nПравит; в артели сгоняет людей,\nХодит за плугом, стоит за плечами\nКаменотесцев, ткачей.\nОн-то согнал сюда массы народные.\nМногие — в страшной борьбе,\nК жизни воззвав эти дебри бесплодные,\nГроб обрели здесь себе.\nПрямо дороженька: насыпи узкие,\nСтолбики, рельсы, мосты.\nА по бокам-то всё косточки русские...\nСколько их! Ванечка, знаешь ли ты?\nЧу! восклицанья послышались грозные!\nТопот и скрежет зубов;\nТень набежала на стекла морозные...\nЧто там? Толпа мертвецов!\nТо обгоняют дорогу чугунную,\nТо сторонами бегут.\nСлышишь ты пение?.. „В ночь эту лунную\nЛюбо нам видеть свой труд!\nМы надрывались под зноем, под холодом,\nС вечно согнутой спиной,\nЖили в землянках, боролися с голодом,\nМерзли и мокли, болели цингой.\nГрабили нас грамотеи-десятники,\nСекло начальство, давила нужда...\nВсё претерпели мы, божий ратники,\nМирные дети труда!\nБратья! Вы наши плоды пожинаете!\nНам же в земле истлевать суждено...\nВсё ли нас, бедных, добром поминаете\nИли забыли давно?..“\nНе ужасайся их пения дикого!\nС Волхова, с матушки Волги, с Оки,\nС разных концов государства великого —\nЭто всё братья твои — мужики!\nСтыдно робеть, закрываться перчаткою.\nТы уж не маленький!.. Волосом рус,\nВидишь, стоит, изможден лихорадкою,\nВысокорослый, больной белорус:\nГубы бескровные, веки упавшие,\nЯзвы на тощих руках,\nВечно в воде по колено стоявшие\nНоги опухли; колтун в волосах;\nЯмою грудь, что на заступ старательно\nИзо дня в день налегала весь век...\nТы приглядись к нему, Ваня, внимательно:\nТрудно свой хлеб добывал человек!\nНе разогнул свою спину горбатую\nОн и теперь еще: тупо молчит\nИ механически ржавой лопатою\nМерзлую землю долбит!\nЭту привычку к труду благородную\nНам бы не худо с тобой перенять...\nБлагослови же работу народную\nИ научись мужика уважать.\nДа не робей за отчизну любезную...\nВынес достаточно русский народ,\nВынес и эту дорогу железную —\nВынесет всё, что господь ни пошлет!\nВынесет всё — и широкую, ясную\nГрудью дорогу проложит себе.\nЖаль только — жить в эту пору прекрасную\nУж не придется — ни мне, ни тебе».\nIII\nВ эту минуту свисток оглушительный\nВзвизгнул — исчезла толпа мертвецов!\n«Видел, папаша, я сон удивительный, —\nВаня сказал, — тысяч пять мужиков,\nРусских племен и пород представители\nВдруг появились — и он мне сказал:\n„Вот они — нашей дороги строители!..“»\n Захохотал генерал!\n— Был я недавно в стонах Ватикана,\nПо Колизею две ночи бродил,\nВидел я в Вене святого Стефана,\nЧто же... всё это народ сотворил?\nВы извините мне смех этот дерзкий,\nЛогика ваша немножко дика.\nИли для вас Аполлон Бельведерский\nХуже печного горшка?\nВот ваш народ — эти термы и бани,\nЧудо искусства — он всё растаскал! —\n«Я говорю не для вас, а для Вани...»\nНо генерал возражать не давал:\n— Ваш славянин, англосакс и германец\nНе создавать — разрушать мастера,\nВарвары! дикое скопище пьяниц!..\nВпрочем, Ванюшей заняться пора;\nЗнаете, зрелищем смерти, печали\nДетское сердце грешно возмущать.\nВы бы ребенку теперь показали\nСветлую сторону... —\nIV\n «Рад показать!\nСлушай, мой милый: труды роковые\nКончены — немец уж рельсы кладет.\nМертвые в землю зарыты; больные\nСкрыты в землянках; рабочий народ\nТесной гурьбой у конторы собрался...\nКрепко затылки чесали они:\nКаждый подрядчику должен остался,\nСтали в копейку прогульные дни!\nВсё заносили десятники в книжку —\nБрал ли на баню, лежал ли больной:\n„Может, и есть тут теперича лишку,\nДа вот поди ты!..“ Махнули рукой...\nВ синем кафтане — почтенный лабазник,\nТолстый, присадистый, красный, как медь,\nЕдет подрядчик по линии в праздник,\nЕдет работы свои посмотреть.\nПраздный народ расступается чинно...\nПот отирает купчина с лица\nИ говорит, подбоченясь картинно:\n„Ладно... нешто... молодца!.. молодца!..\nС богом, теперь по домам, — проздравляю!\n(Шапки долой — коли я говорю!)\nБочку рабочим вина выставляю\nИ — недоимку дарю!..“\nКто-то „ура“ закричал. Подхватили\nГромче, дружнее, протяжнее... Глядь:\nС песней десятники бочку катили...\nТут и ленивый не мог устоять!\nВыпряг народ лошадей — и купчину\nС криком „ура!“ по дороге помчал...\nКажется, трудно отрадней картину\nНарисовать, генерал?..»" }, { "work_id": "local-prose-13", "source": "dir:prose/Bryusov/Предсмертный бред Вергилия.txt", "title": "Предсмертный бред вергилия", "author": "Bryusov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1499, "text": "НЕОПУБЛИКОВАННЫЙ РАССКАЗ ВАЛЕРИЯ БРЮСОВА\n\nПредсмертный бред Вергилия\n\n Глубокий интерес к античному миру, к древней истории и литературе Валерий Брюсов проявлял с юношеских лет. Вергилия он любил особенно. Весною 1913 г. Брюсов взялся за перевод \"Энеиды, но, к сожалению, не смог завершить его: из 12 книг \"Энеиды\" им были переведены семь книг полностью и часть восьмой. Своему переводу Брюсов решил предпослать большую вступительную статью о жизни и творчестве Вергилия, но и она не была дописана до конца.\n Впервые публикуемый нами рассказ Брюсова \"Предсмертный бред Вергилия\", повидимому, находится в тесной связи со всей его работой над \"Энеидой\". Быть может, Брюсов предполагал придать этому произведению полубеллетристическую, полунаучную форму. На это как будто бы указывает то обстоятельство, что небольшой рукописный вариант \"Смерть Вергилия\" имеет подзаголовок: \"19 г. до Р. X.\", не свойственный чисто художественному произведению. Вдова поэта -- И. М. Брюсова предполагает, что создание этого отрывка следует, по всей вероятности, отнести к первой половине 1914 г.\n Здесь, как и в других произведениях Валерия Брюсова, нас поражает его исключительная эрудиция, та легкость и уверенность мастера, с которой он выводит те или иные исторические фигуры, творчески воссоздает картину прошлого.\n \nI\n\n Беспощадное солнце с безоблачного изба палило окрестные скалы и белый мрамор Мегары 1). Напоенный зноем, недвижный воздух казался ядовитым. Не было нигде ни движенья; все живое укрылось, ища хоть клочка, тени; даже ящерицы не мелькали, шелестя спаленной травой. Улицы города были безлюдны; белые стены домов раскалены; камни мостовой дышали жаром.\n Все же, у дверей одного дома, два римских воина на-страже, под отвесными лучами \"полдня, стояли прямо, не опуская копий. Дисциплина легиона торжествовала над зноем Мегариды. Так стряли бы эти два легионария и под холодным ветром Британии, и Нумирийских песках, и под дождем поросских огрел. Только лица воинов бледнели и их \"пальцы судорожно стискивали древко.\n Наконец, один из стражей, галл с седеющими усами, глухо спросил более молодого товарища:\n -- Скажи приятель, ты знаешь, кого мы здесь сторожим?\n Войн говорил на той лагерной латыни, далекой от речи Цезаря и Цицерона, которая легла потом в основу французского языка.\n Младший из легионариев, видимо, италиец, с усилием приоткрыл тяжелевшие веки. Он был более осведомлен, чем его сотоварищ, но затруднялся, как объяснить ему дело. Потом, подумав, сказал:\n -- Здесь, в этом доме, поместили Вергилия, писателя...\n -- Писателя? -- переспросил галл. -- Почему же ему такой почет?\n -- Ты этого не поймешь! возразил младший. -- Вергилий Марон -- великий поэт, прославленный сочинитель стихов.\n -- Стихов? Он сочиняет песни?\n -- Ну, да! песни.\n -- Разве ж это причина ставить двух воинов у его дверей, да еще в такую жару, когда шлемы способны растаять?\n Молодой легионарий не знал, что говорить, но, наконец, нашелся:\n -- Дурень! Вергилий -- друг Августа! Понимаешь?\n -- А!\n \"Друг Августа!\". Это было понятно галлу. Искоса посмотрел он на скромное жилище, отведенное поэту. Маленький, одноэтажный домик; перед входной дверью -- две тонкие колонки, с коринфской капителью; плоская кровля... Галл не то задумался, не то снова витал в оцепенение, вызываемое зноем.\n Время проходило. Стражи полусознательно сжимали свои колья. Ничто нигде не шевелилось; не было слышно ни звука...\n Но вот чуть-заметно дохнуло предвестьем вечерней прохлады.\n \nII\n\n Стражи вздрогнули и выпрямились.\n Звонкий стук копыт загремел в отдалении. Два нумидийских всадника, в полном вооружении, пронеслись по улице (и остановились перед домом Вергилия 2). Потом, перекликнувшись на непонятном языке, отъехали несколько в сторону я стали там как изваяния.\n Вслед затем человек десять, одетых как мегарцы, кто побогаче, кто попроще гурьбой показались из-за угла. Они шли быстро, озираясь и осматривая все закоулки; некоторые заглядывали даже во дворы. Главный, повидимому, из пришедших подошел к стражам и спросил отрывисто:\n -- Какого легиона?\n Вопрос был задан так властно, что воины не посмели не ответить: они даже отдали честь копьями, и италиец сказал:\n -- Одиннадцатого легиона, седьмой центурии...\n -- Знаю! -- покровительственно объявил подошедший. -- С какого часа на страже?\n -- С полудня, господин.\n -- Подозрительного ничего не видели?\n -- Не видали никого, господин. Не проходил никто...\n -- Хорошо!\n Начальник сделал знак остальным. Тотчас все пришедшие рассыпались по улице. Одни сели на порогах домов, в позах беспечно отдыхающих людей; другие, группой по-двое, поместились у ворог; оставшиеся стали медленно прогуливаться по улице, как сделал и распоряжавшийся ими. Но было заметно, что все зорко следят за происходящим вокруг: едва, показывалась голова обывателя, привлеченного неожиданным шумом, к ней сейчас же поворачивался десяток лиц с таким строгим вниманием, что любопытный спешил скорее спрятаться. Оба стража даже подметили, что у всех пришедших под одеждой скрыто оружие.\n Галл-легионарый вопросительно смотрел на товарища, словно прося совета. Страж-италиец, первую минуту, тоже было смутился, но потом догадался, что это за люди. Он об этим слышал в Афинах, откуда их центурию отправили на время в Мегару, и он сделал глазами знак галлу, чтобы тот был спокоен.\n Дело в том, что Август непременно желал иметь вид частного человека: наперекор увещаниям друзей, он желал ходить но улицам, без свиты и стражи, как простой гражданин. Окружающие Августа, Меценат, Агриппа 3), и другие предупреждали его, как это опасно: мало ли в толпе безумцев, которым захочется сыграть роль Брута, и мало ли у принцепса 4) врагов и среди римлян, еще не забывших (проскрипции 5), и за рубежом, среди подданных Фраата! 6). Но Август упорствовал и решительно не позволял, чтобы за ним следовали ликторы7) или вооруженный отряд воинов.\n Тогда друзья принцепса решили организовать его охрану, помимо его самого. По всем улицам, в Риме и в провинциальных городах, где должен был пройти Август, посылались вперед особые \"агенты\", одетые в костюмы горожан. Эти \"охранники\" образовывали тайную цепь, отделявшую Августа от толпы, и каждый миг готовы были броситься ему на помощь, едва только в том встретится надобность. Август видел вокруг себя простолюдинов и пышно одетых прохожих, которые почтительно приветствовали проходящего принцепса, и шел мимо этих переодетых стражей, милостиво отвечая на их поклоны, умиляясь в душе тому, что он так любим в народе, в наивной уверенности, что он совершенно один в толпе...\n Появление \"агентов\" служило всегда верным предвестием, что сейчас должен показаться Август.\n И, действительно, едва пришедшие разместились там я сям, поблизости от дома Вергилия, с поворота улицы показалась маленькая группа из четырех человек: в середине, медленной и мягкой, но намеренно-величавой походкой, шел Октавиан-Август, принцепс сената и народа римского, император и некоронованный монарх Рима; справа от Августа находились два неразлучных друга-поэта: мелкими шажками семенил Тукка и важной поступью, в сознания своего достоинства, выступал Варий 8); слева от Августа, твердым шагом, ступая тяжело, глядя кругом исподлобья, держался пасынок принцепса, будущий его преемник и капрейский деспот, в это время еще двадцатилетний юноша, Тиберий. Август был в белой тоге с широкой пурпурной каймой; Тукка -- в греческом иматии; Тиберий -- одет по-военному. Все трое разговаривали; вернее, -- говорил Август, обдуманно, спокойно, взвешивая каждое слово, а Тукка и Тиберий лишь изредка подавали реплики, первый -- с льстивостью царедворца, второй -- отрывисто и небрежно.\n \"Агенты\", изображавшие народ, встретили появление Августа восторженным топотом. Сидевшие встали. Все почтительно, подобострастно кланялись. Только по формальному запрещению, они не кричали своих приветствий громко.\n Август, сложив свои сухие губы в улыбку, отвечал на поклоны и, продолжая говорить, -- развивал план возрождения Эллады, -- приблизился к дому Вергилия.\n -- Здесь! -- кратко заявил Тиберий.\n Стражи отдали честь копьями и вытянулись, словно окаменев: сознание что они -- в двух шагах от Августа заставляло их внутренно содрогаться, как бы от ужаса.\n -- Да, наш бедный друг здесь! -- произнес принцепс каким-то неживым голосом, потерявшим от постоянной привычки притворяться все оттенки.\n Тукка забежал вперед я застучал дверным молотком; но дверь уже отворял юноша-грек, один из последних любимцев поэта, извещенный заранее о посещении Августа и уже давно ожидавший этого мгновенья, стоя за дверью.\n \nIII\n\n Август и его спутники вошли в полутемную прихожую, где другой юноша, почтительно кланяясь, поднимал занавес, отделявший соседнюю комнату: жестом, не смея говорить в присутствии такого гостя, юноша приглашал пройти внутрь дома.\n -- Вы оба идете со мной? -- спросил Август.\n -- Разреши мне дожидаться вас в атрие, -- возразил Тиберий, позволявший себе некоторую фамильярность в обращении с отчимом. -- Ты знаешь, я -- воин и мало смыслю in litteris (в литературе). У вас найдется о чем переговорить наедине со стариком, а я отдохну от перехода по жаре.\n Тиберий позировал, выставляя на вид свое пренебрежение к литературе, в придворной среде, где все, подражая принцепсу и его другу Меценату, старались показать себя любителями и тонкими ценителями поэзии. О солдатской грубостью шутил Тиберий и называя Вергилия стариком: поэту шел 51-й год, -- возраст, когда римлянин считался в расцвете сил, был \"муж\" vir, а не \"старец\", senex.\n Август сделал знак Варию и Тукке следовать за ним. а Тиберий, пройдя коридор, который вел, конечно, не в атрий, так как мегарский дом был строен по греческому плану, но в соответствующую атрию авту или перестать. -- двор, окруженный колоннадою, -- выбрал там мраморную скамью и, с напускной небрежностью, развалился на ней, делая вид, что готов задремать.\n Между тем юноша, наменявший раба-привратника, ввел высоких посетителей во внутренние покои. У двери, занавешенной темным шелком, он остановился и, кланяясь, сказал по-гречески:\n -- Я сейчас извещу господина...\n Август остановил юношу легким, но повелительным жестом.\n -- Не надо! Мы войдем без предупреждений.\n С юношей Август говорил, также по-гречески, владея языком Демосфена, как родным. Тукка, опять забежав вперед, отдернул занавеску. Все трое вошли в комнату, где лежал больной Вергилий.\n Комната была невелика, обставлена очень просто и без окон. Освещали ее три лампы на бронзовом треножнике, тоже отделенным, в углу, шелковой зав навеской, так что свет разливался ослабленный и нежный. Стол черного дерева, с перламутровым... (на этом рукопись обрывается)." }, { "work_id": "local-prose-14", "source": "dir:prose/Chekhov/Дачница.txt", "title": "Дачница", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 712, "text": "Антон Чехов\nДАЧНИЦА\nЛеля NN, хорошенькая двадцатилетняя блондинка, стоит у палисадника дачи и, положив подбородок на перекладину, глядит вдаль. Всё далекое поле, клочковатые облака на небе, темнеющая вдали железнодорожная станция и речка, бегущая в десяти шагах от палисадника, залиты светом багровой, поднимающейся из-за кургана луны. Ветерок от нечего делать весело рябит речку и шуршит травкой... Кругом тишина... Леля думает... Хорошенькое лицо ее так грустно, в глазах темнеет столько тоски, что, право, неделикатно и жестоко не поделиться с ней ее горем.\nОна сравнивает настоящее с прошлым. В прошлом году, в этом же самом душистом и поэтическом мае, она была в институте и держала выпускные экзамены. Ей припоминается, как классная дама m-lle Morceau, забитое, больное и ужасно недалекое созданье с вечно испуганным лицом и большим, вспотевшим носом, водила выпускных в фотографию сниматься.\n— Ах, умоляю вас, — просила она конторщицу в фотографии, — не показывайте им карточек мужчин!\nПросила она со слезами на глазах. Эта бедная ящерица, никогда не знавшая мужчин, приходила в священный ужас при виде мужской физиономии. В усах и бороде каждого «демона» она умела читать райское блаженство, неминуемо ведущее к неведомой, страшной пропасти, из которой нет выхода. Институтки смеялись над глупой Morceau, но, пропитанные насквозь «идеалами», они не могли не разделять ее священного ужаса. Они веровали, что там, за институтскими стенами, если не считать катарального папаши и братцев-вольноопределяющихся, кишат косматые поэты, бледные певцы, желчные сатирики, отчаянные патриоты, неизмеримые миллионеры, красноречивые до слез, ужасно интересные защитники... Гляди на эту кишащую толпу и выбирай! В частности, Леля была убеждена, что, выйдя из института, она неминуемо столкнется с тургеневскими и иными героями, бойцами за правду и прогресс, о которых впередогонку трактуют все романы и даже все учебники по истории — древней, средней и новой...\nВ этом мае Леля уже замужем. Муж ее красив, богат, молод, образован, всеми уважаем, но, несмотря на всё это, он (совестно сознаться перед поэтическим маем!) груб, неотесан и нелеп, как сорок тысяч нелепых братьев.\nПросыпается он ровно в десять часов утра и, надевши халат, садится бриться. Бреется он с озабоченным лицом, с чувством, с толком, словно телефон выдумывает. После бритья пьет какие-то воды, тоже с озабоченным лицом. Затем, одевшись во всё тщательно вычищенное и выглаженное, целует женину руку и в собственном экипаже едет на службу в «Страховое общество». Что он делает в этом «обществе», Леля не знает. Переписывает ли он только бумаги, сочиняет ли умные проекты, или, быть может, даже вращает судьбами «общества» — неизвестно. В четвертом часу приезжает он со службы и, жалуясь на утомление и испарину, переменяет белье. Затем садится обедать. За обедом он много ест и разговаривает. Говорит всё больше о высоких материях. Решает женский и финансовый вопросы, бранит за что-то Англию, хвалит Бисмарка. Достается от него газетам, медицине, актерам, студентам... «Молодежь ужжасно измельчала!» За один обед успеет сотню вопросов решить. Но, что ужаснее всего, обедающие гости слушают этого тяжелого человека и поддакивают. Он, говорящий нелепости и пошлости, оказывается умнее всех гостей и может служить авторитетом.\n— Нет у нас теперь хороших писателей! — вздыхает он за каждым обедом, и это убеждение вынес он не из книг. Он никогда ничего не читает — ни книг, ни газет. Тургенева смешивает с Достоевским, карикатур не понимает, шуток тоже, а прочитав однажды, по совету Лели, Щедрина, нашел, что Щедрин «туманно» пишет.\n— Пушкин, ma chère 1, лучше... У Пушкина есть очень смешные вещи! Я читал... помню...\nПосле обеда он идет на террасу, садится в мягкое кресло и, полузакрыв глаза, задумывается. Думает долго, сосредоточенно, хмурясь и морщась... О чем он думает, неведомо Леле. Она знает только, что после двухчасовой думы он нисколько не умнеет и несет всё ту же чушь. Вечером игра в карты. Играет он аккуратно. Над каждым ходом долго думает и, в случае ошибки партнера, ровным, отчеканивающим голосом излагает правила карточной игры. После карт, по уходе гостей, он пьет те же воды и с озабоченным лицом ложится спать. Во сне он покоен, как лежачее бревно. Изредка только бредит, но и бред его нелеп.\n— Извозчик! Извозчик! — услышала от него Леля на вторую ночь после свадьбы.\nВсю ночь он бурчит. Бурчит у него в носу, в груди, животе...\nБольше ничего не может сказать о нем Леля. Она стоит теперь у палисадника, думает о нем, сравнивает его со всеми знакомыми ей мужчинами и находит, что он лучше всех; но ей не легче от этого. Священный ужас m-lle Morceau обещал ей больше.\n1\nМоя дорогая (франц.)." }, { "work_id": "local-prose-15", "source": "dir:prose/Chekhov/Дачники.txt", "title": "Дачники", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 502, "text": "Антон Чехов\nДАЧНИКИ\nПо дачной платформе взад и вперед прогуливалась парочка недавно поженившихся супругов. Он держал ее за талию, а она жалась к нему, и оба были счастливы. Из-за облачных обрывков глядела на них луна и хмурилась: вероятно, ей было завидно и досадно на свое скучное, никому не нужное девство. Неподвижный воздух был густо насыщен запахом сирени и черемухи. Где-то, по ту сторону рельсов, кричал коростель...\n— Как хорошо, Саша, как хорошо! — говорила жена. — Право, можно подумать, что всё это снится. Ты посмотри, как уютно и ласково глядит этот лесок! Как милы эти солидные, молчаливые телеграфные столбы! Они, Саша, оживляют ландшафт и говорят, что там, где-то, есть люди... цивилизация... А разве тебе не нравится, когда до твоего слуха ветер слабо доносит шум идущего поезда?\n— Да... Какие, однако, у тебя руки горячие! Это оттого, что ты волнуешься, Варя... Что у нас сегодня к ужину готовили?\n— Окрошку и цыпленка... Цыпленка нам на двоих довольно. Тебе из города привезли сардины и балык.\nЛуна, точно табаку понюхала, спряталась за облако. Людское счастье напомнило ей об ее одиночестве, одинокой постели за лесами и долами...\n— Поезд идет! — сказала Варя. — Как хорошо!\nВдали показались три огненные глаза. На платформу вышел начальник полустанка. На рельсах там и сям замелькали сигнальные огни.\n— Проводим поезд и пойдем домой, — сказал Саша и зевнул. — Хорошо нам с тобой живется, Варя, так хорошо, что даже невероятно!\nТемное страшилище бесшумно подползло к платформе и остановилось. В полуосвещенных вагонных окнах замелькали сонные лица, шляпки, плечи...\n— Ах! Ах! — послышалось из одного вагона. — Варя с мужем вышла нас встретить! Вот они! Варенька!.. Варечка! Ах!\nИз вагона выскочили две девочки и повисли на шее у Вари. За ними показались полная пожилая дама и высокий, тощий господин с седыми бачками, потом два гимназиста, навьюченные багажом, за гимназистами гувернантка, за гувернанткой бабушка.\n— А вот и мы, а вот и мы, дружок! — начал господин с бачками, пожимая Сашину руку. — Чай, заждался! Небось, бранил дядю за то, что не едет! Коля, Костя, Нина, Фифа... дети! Целуйте кузена Сашу! Все к тебе, всем выводком, и денька на три, на четыре. Надеюсь, не стесним? Ты, пожалуйста, без церемонии.\nУвидев дядю с семейством, супруги пришли в ужас. Пока дядя говорил и целовался, в воображении Саши промелькнула картина: он и жена отдают гостям свои три комнаты, подушки, одеяла; балык, сардины и окрошка съедаются в одну секунду, кузены рвут цветы, проливают чернила, галдят, тетушка целые дни толкует о своей болезни (солитер и боль под ложечкой) и о том, что она урожденная баронесса фон Финтих...\nИ Саша уже с ненавистью смотрел на свою молодую жену и шептал ей:\n— Это они к тебе приехали... чёрт бы их побрал!\n— Нет, к тебе! — отвечала она, бледная, тоже с ненавистью и со злобой. — Это не мои, а твои родственники!\nИ обернувшись к гостям, она сказала с приветливой улыбкой:\n— Милости просим!\nИз-за облака опять выплыла луна. Казалось, она улыбалась; казалось, ей было приятно, что у нее нет родственников. А Саша отвернулся, чтобы скрыть от гостей свое сердитое, отчаянное лицо, и сказал, придавая голосу радостное, благодушное выражение:\n— Милости просим! Милости просим, дорогие гости!" }, { "work_id": "local-poem-16", "source": "dir:poems/Pushkin/19 октября.txt", "title": "19 октября", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 854, "text": "Александр Пушкин\n19 ОКТЯБРЯ\nРоняет лес багряный свой убор,\nСребрит мороз увянувшее поле,\nПроглянет день как будто поневоле\nИ скроется за край окружных гор.\nПылай, камин, в моей пустынной келье;\nА ты, вино, осенней стужи друг,\nПролей мне в грудь отрадное похмелье,\nМинутное забвенье горьких мук.\nПечален я: со мною друга нет,\nС кем долгую запил бы я разлуку,\nКому бы мог пожать от сердца руку\nИ пожелать веселых много лет.\nЯ пью один; вотще воображенье\nВокруг меня товарищей зовет;\nЗнакомое не слышно приближенье,\nИ милого душа моя не ждет.\nЯ пью один, и на брегах Невы\nМеня друзья сегодня именуют...\nНо многие ль и там из вас пируют?\nЕще кого не досчитались вы?\nКто изменил пленительной привычке?\nКого от вас увлек холодный свет?\nЧей глас умолк на братской перекличке?\nКто не пришел? Кого меж вами нет?\nОн не пришел, кудрявый наш певец,\nС огнем в очах, с гитарой сладкогласной:\nПод миртами Италии прекрасной\nОн тихо спит, и дружеский резец\nНе начертал над русскою могилой\nСлов несколько на языке родном,\nЧтоб некогда нашел привет унылый\nСын севера, бродя в краю чужом.\nСидишь ли ты в кругу своих друзей,\nЧужих небес любовник беспокойный?\nИль снова ты проходишь тропик знойный\nИ вечный лед полунощных морей?\nСчастливый путь!.. С лицейского порога\nТы на корабль перешагнул шутя,\nИ с той поры в морях твоя дорога,\nО волн и бурь любимое дитя!\nТы сохранил в блуждающей судьбе\nПрекрасных лет первоначальны нравы:\nЛицейский шум, лицейские забавы\nСредь бурных волн мечталися тебе;\nТы простирал из-за моря нам руку,\nТы нас одних в младой душе носил\nИ повторял: «На долгую разлуку\nНас тайный рок, быть может, осудил!»\nДрузья мои, прекрасен наш союз!\nОн как душа неразделим и вечен —\nНеколебим, свободен и беспечен\nСрастался он под сенью дружных муз.\nКуда бы нас ни бросила судьбина,\nИ счастие куда б ни повело,\nВсё те же мы: нам целый мир чужбина;\nОтечество нам Царское Село.\nИз края в край преследуем грозой,\nЗапутанный в сетях судьбы суровой,\nЯ с трепетом на лоно дружбы новой,\nУстав, приник ласкающей главой...\nС мольбой моей печальной и мятежной,\nС доверчивой надеждой первых лет,\nДрузьям иным душой предался нежной;\nНо горек был небратский их привет.\nИ ныне здесь, в забытой сей глуши,\nВ обители пустынных вьюг и хлада,\nМне сладкая готовилась отрада:\nТроих из вас, друзей моей души,\nЗдесь обнял я. Поэта дом опальный,\nО Пущин мой, ты первый посетил;\nТы усладил изгнанья день печальный,\nТы в день его лицея превратил.\nТы, Горчаков, счастливец с первых дней,\nХвала тебе — фортуны блеск холодный\nНе изменил души твоей свободной:\nВсе тот же ты для чести и друзей.\nНам разный путь судьбой назначен строгой;\nСтупая в жизнь, мы быстро разошлись:\nНо невзначай проселочной дорогой\nМы встретились и братски обнялись.\nКогда постиг меня судьбины гнев,\nДля всех чужой, как сирота бездомный,\nПод бурею главой поник я томной\nИ ждал тебя, вещун пермесских дев,\nИ ты пришел, сын лени вдохновенный,\nО Дельвиг мой: твой голос пробудил\nСердечный жар, так долго усыпленный,\nИ бодро я судьбу благословил.\nС младенчества дух песен в нас горел,\nИ дивное волненье мы познали;\nС младенчества две музы к нам летали,\nИ сладок был их лаской наш удел:\nНо я любил уже рукоплесканья,\nТы, гордый, пел для муз и для души;\nСвой дар как жизнь я тратил без вниманья,\nТы гений свой воспитывал в тиши.\nСлуженье муз не терпит суеты;\nПрекрасное должно быть величаво:\nНо юность нам советует лукаво,\nИ шумные нас радуют мечты...\nОпомнимся — но поздно! и уныло\nГлядим назад, следов не видя там.\nСкажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,\nМой брат родной по музе, по судьбам?\nПора, пора! душевных наших мук\nНе стоит мир; оставим заблужденья!\nСокроем жизнь под сень уединенья!\nЯ жду тебя, мой запоздалый друг —\nПриди; огнем волшебного рассказа\nСердечные преданья оживи;\nПоговорим о бурных днях Кавказа,\nО Шиллере, о славе, о любви.\nПора и мне... пируйте, о друзья!\nПредчувствую отрадное свиданье;\nЗапомните ж поэта предсказанье:\nПромчится год, и с вами снова я,\nИсполнится завет моих мечтаний;\nПромчится год, и я явлюся к вам!\nО сколько слез и сколько восклицаний,\nИ сколько чаш, подъятых к небесам!\nИ первую полней, друзья, полней!\nИ всю до дна в честь нашего союза!\nБлагослови, ликующая муза,\nБлагослови: да здравствует лицей!\nНаставникам, хранившим юность нашу,\nВсем честию, и мертвым и живым,\nК устам подъяв признательную чашу,\nНе помня зла, за благо воздадим.\nПолней, полней! и, сердцем возгоря,\nОпять до дна, до капли выпивайте!\nНо за кого? о други, угадайте...\nУра, наш царь! так! выпьем за царя.\nОн человек! им властвует мгновенье.\nОн раб молвы, сомнений и страстей;\nПростим ему неправое гоненье:\nОн взял Париж, он основал лицей.\nПируйте же, пока еще мы тут!\nУвы, наш круг час от часу редеет;\nКто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет;\nСудьба глядит, мы вянем; дни бегут;\nНевидимо склоняясь и хладея,\nМы близимся к началу своему...\nКому <ж> из нас под старость день лицея\nТоржествовать придется одному?\nНесчастный друг! средь новых поколений\nДокучный гость и лишний, и чужой,\nОн вспомнит нас и дни соединений,\nЗакрыв глаза дрожащею рукой...\nПускай же он с отрадой хоть печальной\nТогда сей день за чашей проведет,\nКак ныне я, затворник ваш опальный,\nЕго провел без горя и забот." }, { "work_id": "local-prose-17", "source": "dir:prose/Chekhov/Двадцать девятое июня.txt", "title": "Двадцать девятое июня", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1931, "text": "Антон Чехов\nДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ ИЮНЯ\n(РАССКАЗ ОХОТНИКА, НИКОГДА В ЦЕЛЬ НЕ ПОПАДАЮЩЕГО)\nБыло четыре часа утра...\nСтепь обливалась золотом первых солнечных лучей и, покрытая росой, сверкала, точно усыпанная бриллиантовою пылью. Туман прогнало утренним ветром, и он остановился за рекой свинцовой стеной. Ржаные колосья, головки репейника и шиповника стояли тихо, смирно, только изредка покланиваясь друг другу и пошептывая. Над травой и над нашими головами, плавно помахивая крыльями, носились коршуны, кобчики и совы. Они охотились...\nАким Петрович Отлетаев, мировой судья, земский врач, я, зять Отлетаева Предположенский и волостной старшина Козоедов ехали все шестеро на отлетаевской коляске-розвальне на охоту. За коляской, вывалив языки, бежали четыре пса. Я и земский врач народ худенький, остальные же толсты, как стоведерные бочки, а потому, несмотря на то, что дедовская коляска была и широка и глубока, нам было до чёртиков тесно. Я то и дело толкал локтем и ружейным прикладом в живот Козоедова. Все мы толкались, пыхтели, морщились, всей душой ненавидели друг друга и с нетерпением ждали того времени, когда нам можно будет вылезть из коляски. Ехали мы подальше в степь пострелять куропаток, стрепетов, перепелов, болотной дичи и, если фортуна оглянется на нас, дрохв. Предводительствовал нами хозяин коляски и коней Отлетаев, по милости которого мы и ехали на охоту. Тела наши были сдавлены, но зато души были преисполнены радостями самого высшего качества!\nКто никогда не ездил и не шлялся на охоту, тому не понять этих радостей. Мы держали наши ружья и глядели на них так любовно, как маменьки глядят на своих сыночков, подающих большие надежды.\n— А каков наш будет маршрут? — спросил я, когда мы отъехали от Отлетаевки верст на десять.\n— Сейчас едем на Еланчик, — отвечал Отлетаев, — бекасов стрелять... Отсюда это верст восемь будет. Там же и перепелов на просе постреляем... Пострелявши перепелов, ночевать станем, а уж завтра чуть свет у нас самая-то настоящая стрельба начнется...\n— А что, господа, как думаете, — спросил я, показывая пальцем на коршуна, который купался далеко в небесной синеве, — можно ли попасть отсюда? Попадете?\n— Не попадешь! — сказал Отлетаев. — Далеко очень! Впрочем, из моего ружья попадешь...\n— И из вашего ружья не попадешь, — заметил Предположенский.\n— Попадешь. Дробью не попадешь, не достанет, а пулей наверно...\n— И пулей не попадешь.\n— Уж это позвольте мне знать, попаду я или не попаду! Вы ружья моего не знаете, а я знаю... Вы отродясь не видали хороших ружей, а потому это вам и кажется таким странным... Я и дальше попадал...\nПредположенский откинул назад голову и засмеялся...\n— Чего же смеешься? — продолжал Отлетаев. — Не веришь, небось?\n— Разумеется, не верю.\n— Гм... Ружья моего, значит, не знаешь... Ружье замечательное! Недаром шестьсот целковых стоит...\n— Сколь...ко?? — спросил Предположенский и вытянул шею... — Сколько? Повторите, папаша!\n— Шестьсот рублей... Чего же ты смеешься? Ты погляди на ружье, да потом и скаль зубы!\n— Я вижу... Чьей фабрики?\n— Марсельское... Фабрики Лепелье...\n— Лепелье? Не слыхал что-то такой фабрики... Ружье, как ружье... Рублей сто стоит... Не люблю, тесть, когда вы врете! Зачем врать? Я не понимаю, зачем врать?\n— Ружье хорошее, — заметил мировой, — но шестисот не стоит. Вы переплатили, Аким Петрович!\n— Он вовсе не переплачивал! — горячился Предположенский, — он врет! Врет, как школяр!\nОтлетаев завертелся и покраснел.\n— Не таковский, чтоб врать, — сказал он. — Так-то-с! Ты вот... ты вот так врешь! Ну да! Ты вот так и норовишь уколоть! С тобой ездить не следует. Я не знаю, зачем я с тобой поехал!..\n— И не ездил бы... Зачем врать, не понимаю! Врет, как свинья!\n— Сам свинья! Свинья и дурак вместе с тем...\nМы начали усовещевать Предположенского.\n— Пусть он не врет! — оправдывался непокорный зять. — Моя душа возмущается, ежели кто врет... И свиньей пусть не бранится. Сам он свинья, вот что! А если ему неприятно, что я еду, так... шут с ним! Я могу и не ехать!\n— Ну, полноте! Аким Петрович и не думал вас оскорблять! Стоит ли поднимать бурю из-за пустяков?\nПредположенский надулся, как объевшийся индюк, и умолк.\n— Нельзя-с! — обратился, немного погодя, к Предположонскому Козоедов. — Нельзя-с! Он вам теперь, можно сказать, заместо родителев, тесть он вам, а вы грубости наносите... А грешно!\nЗять взглянул презрительно на старшину и сардонически усмехнулся...\n— Тебя спрашивают нешто? — спросил он. — Спрашивают? Молчи, коли... Сиди, ежели сидишь!.. Заместо родителев... Говорить еще не умеешь, а тоже лезешь... Гм... Суконное ры... Мужлан!\n— Вот видите-с, какие вы! Не любите, коли люди покойно сидят. Я хотя и из простого звания произошел, хотя, могу сказать, и никакого образования не проходил, но могу сказать, что имею в груди, и в сердце, и в душе всякие чувства, а вы вот так нет, хоть вы и науки проходили по всем степеням... Так-то-с!\n— Перестаньте, господа! — вмешался я. — Полно вам друг другу мораль читать! Давайте молчать...\nОтлетаев с сопеньем вытащил из бокового кармана объемистый, сильно потертый портсигар и запустил в него свои толстые пальцы. Доктор и мировой протянули руки к его портсигару.\n— Нет-с, извините-с! — сказал внушительно Отлетаев. — Дружба дружбой, а табачок врозь. Мне самому не хватит... Дорога велика, а у меня папирос-то с собой только четыре десятка...\nДоктор и мировой сильно сконфузились и, чтобы скрыть подальше от света белого свой конфуз, засвистали из «Мадам Анго».\nОтлетаев был глуп, как сорок тысяч братьев, и невежа страшная...\nМы его терпеть не могли. Сконфуженный доктор закурил собственную папироску и начал рассказывать анекдоты. Рассказал он их штук двадцать; из них только один не был сальным, остальные же так и таяли в наших ушах.\n— А вы, батенька, мастер! — похвалил я доктора. — Не знал я, что вы такой юморист!\n— Да-с... Кое-что знаем, — сказал доктор. — Ежели б я захотел в журналах сотрудничать, то миллионы бы имел. Больше вашего зарабатывал бы.\n— Не сомневаюсь... Чего же не сотрудничаете?\n— Не хочу!\n— Почему же?\n— Не хочу, вот и всё! Совесть есть! Нешто человек с совестью может в ваших журналах писать? Никогда! Я даже не читаю никогда газет! Считаю болванами тех, кто выписывает их, тратит деньги...\n— А я наоборот, — заметил мировой, — считаю тех болванами, кто не тратит деньги на газеты...\n— Доктор не в духе сегодня, — сказал я. — Не будем его трогать...\n— Кто вам сказал, что я не в духе? Я в духе... Вы потому так заступаетесь за газеты, что в них пишете, а по-моему, они... тьфу! Яйца выеденного не стоят. Врут, врут и врут. Первые вруны и сплетники! Газетчики — те же адвокаты... Врут и не имеют совести!\n— Я был адвокатом, — сказал мировой, — а совесть имел.\nПредположенский и Козоедов переглянулись и ехидно улыбнулись.\n— Я не про вас говорю... Я вообще... Вообще все мошенники... И газетчики, и адвокаты, и все...\nЯ, вместо того чтобы молчать, продолжал заступаться за газетчиков. Мировой продолжал заступаться за адвокатов... В коляске поднялся спор.\n— А медицина-то ваша? — ухватился я. — Медицина? Что она стоит? Небось не врете? Только денежки берете! Что такое доктор? Доктор есть предисловие гробокопателя... вот что-с! Впрочем, я не знаю, для чего я с вами спорю? Разве у вас есть логика? Вы кончили университет, но рассуждаете, как банщик...\n— Говорите хладнокровно! Можно, полагаю, и без оскорблений!\n— Газетчиков и адвокатов ругаем, — забасил Предположенский, — а самой настоящей-то врали и не видим... Потолкуйте-ка с тестюшкой, он любого адвоката по брехательной части за пояс заткнет...\nИ так далее... Слово за слово, гримаса за гримасой, сплетня за сплетней, и дело зашло чёрт знает куда...\nМы начали рассказывать всё, что за зиму накопилось в наших душах друг против друга. Мы перещеголяли старых девок.\nМежду тем пока мы, не выспавшиеся, полупьяные, каверзили друг против друга, солнце поднималось всё выше и выше... Туман исчез окончательно, и начался летний день... Было кругом тихо, славно...\nТолько мы одни нарушали тишину...\nПодъехав к первому попавшемуся болотцу, мы вылезли из коляски и, сердитые, надутые, побрели в разные стороны. Водворять среди нас согласие взялся Козоедов. Он подбросил высоко вверх трехкопеечную монету, выстрелил в нее и попал. Мы все вместе подняли монету, сосчитали на ней число следов от дроби и кое-как разговорились.\nПредположенский согнал коростеля и убил. Мы его поздравили и крикнули «ура». Согласие было бы окончательно водворено, если бы не доктор. Доктор, пока мы поздравляли Предположенского с первым успехом, подошел к коляске, развязал кулек и принялся ублажать себя водочкой и закуской.\n— Доктор! Что это вы там делаете? — крикнул Отлетаев.\n— Ем и пью.\n— Какое же вы имеете право распоряжаться?\n— А что?\n— Это для вас положено? Не понимаю этого, извините, свинства! Не мог подождать! Что это вы раскупорили? Батюшки! Это моя настойка! Какое вы имеете право, милостивый государь?\n— Не кричите, пожалуйста! Потише!\n— Ведь эту настойку я для себя взял! Слаб здоровьем, взял настойки, и... на поди! Раскупорили! Просили его! Заверните балык!\n— Не заверну! Вам, неприличный и неделикатный человек, должно быть известно, что на охоте всё общее... Какой вы, извините, невежа!\nДоктор выпил рюмку настойки и назло Отлетаеву отрезал себе огромнейший кусок балыка. Предположенский подскочил к коляске и, чтобы насолить тестю, выпил из горлышка половину настойки... У Отлетаева навернулись слезы.\n— Это вы назло? — зашептал он, — хорошо же! Хорошо! Вот вы как... Мерси боку... 1\nМировой, не знавший, в чем дело, подошел к коляске.\n— А-а-а?.. Закусываете? — спросил он. — А не рано ли? Впрочем, одну пропустить не мешает... За ваше здоровье!\nМировой налил себе рюмку настойки и выпил.\n— Очень хорошо-с! Прекрасно-с! — крикнул уже Отлетаев.\n— Что прекрасно? — спросил мировой.\n— Ничего...\nОтлетаев сел в коляску, бросил на траву кулек, иронически нам поклонился и ударил кучера Петра по спине.\n— Поезжай! — крикнул он.\n— Куда это вы? — удивились мы...\n— Ежели я вам противен... необразован... Козоедов! Иди садись, голубчик! Где нам, мужикам, с господами учеными охотиться? Освободим их от своего присутствия! Иди, милый!\n— Куда же вы? Что вы дурака корчите?\n— Ежели я дурак, то зачем вам беспокоиться?.. Пущай! Я и есть дурак... Прощайте-с... я домой...\n— А мы же на чем поедем?\n— На чем знаете... Коляска моя.\n— Да ты, тестюшка, белены, что ли, объелся? — крикнул Предположенский.\nКозоедов сел рядом с Отлетаевым и смиренно снял шляпу.\n— Ты с ума сошел? — продолжал Предположенский. — Вылезай из коляски!\n— Не вылезу. Прощай, зять! Ты человек образованный, гуманный, цивилизованный... А я... Что я?\n— А ты — дурак! Господа, что же это такое? Кто его раздразнил? Вы, доктор? Вы, чёрт вас возьми, вечно лезете со своим ученым носом не в свое дело!\n— Я для вас не тесть... Прошу не орать, — обиделся доктор. — Коли будете орать, так и я уеду...\n— И уезжайте! Велика потеря! Скажите пожалуйста!\nДоктор пожал плечами, вздохнул и полез в коляску. Мировой махнул рукой и тоже полез в коляску.\n— Мы вечно так, — вздохнул он. — Никогда у нас ничего не выходит...\n— Погоняй! — крикнул Отлетаев.\nПетр чмокнул губами, дернул вожжи, и коляска тронулась с места.\nЯ и Предположенский переглянулись.\n— Стой! — крикнул я и побежал за коляской. — Стой!\n— Стой! — заорал Предположенский. — Стой, скоты!\nКоляска остановилась, и мы уселись.\n— Я тебе всё это припомню! — сказал, сверкая глазами, Предположенский и погрозил тестю кулаком. — Всё! До смерти будешь помнить этот день!\nДо самого дома мы ехали молча. В душах наших радости высшего качества сменились самыми скверными чувствами. Мы готовы были слопать друг друга и не слопали только потому, что не знали, с какого конца начать лопать... Когда мы подъехали к отлетаевскому дому, на террасе сидела мадам Отлетаева и пила кофе...\n— Вы приехали? — удивилась она. — Что так рано?\nМы вылезли из коляски и молча направились к воротам.\n— Куда же вы, господа? — закричала мадам Отлетаева. — А кофе пить? А обедать? Куда вы?\nМы повернулись к крыльцу и молча, внушительно погрозили нашими огромными кулаками. Предположенский плюнул по направлению к крыльцу, выругался и отправился спать в конюшню.\nДня через два Отлетаев, Предположенский, Козоедов, мировой, земский врач и я сидели в доме Отлетаева и играли в стуколку. Мы играли в стуколку и по обыкновению грызли друг друга...\nДня через три мы поругались насмерть, а через пять пускали вместе фейерверк...\nМы ссоримся, сплетничаем, ненавидим, презираем друг друга, но разойтись мы не можем. Не удивляйтесь и не смейтесь, читатель! Поезжайте в Отлетаевку, поживите в ней зиму и лето, и вы узнаете, в чем дело...\nГлушь — не столица... В Отлетаевке рак — рыба, Фома — человек и ссора — живое слово...\n1\nОчень благодарен (франц. merci beaucoup)." }, { "work_id": "local-poem-18", "source": "dir:poems/Lermontov/Из-под таинственной холодной полумаски.txt", "title": "Из-под таинственной холодной полумаски", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 99, "text": "Михаил Лермонтов\n* * *\nИз-под таинственной холодной полумаски\nЗвучал мне голос твой отрадный, как мечта,\nСветили мне твои пленительные глазки\nИ улыбалися лукавые уста.\nСквозь дымку легкую заметил я невольно\nИ девственных ланит и шеи белизну.\nСчастливец! видел я и локон своевольный,\nРодных кудрей покинувший волну!..\nИ создал я тогда в моем воображенье\nПо легким признакам красавицу мою;\nИ с той поры бесплотное виденье\nНошу в душе моей, ласкаю и люблю.\nИ все мне кажется: живые эти речи\nВ года минувшие слыхал когда-то я;\nИ кто-то шепчет мне, что после этой встречи\nМы вновь увидимся, как старые друзья." }, { "work_id": "local-prose-19", "source": "dir:prose/Chekhov/Добрый знакомый.txt", "title": "Добрый знакомый", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "easy", "word_count": 385, "text": "Антон Чехов\nДОБРЫЙ ЗНАКОМЫЙ\nПо зеркальному льду скользят мужские ботфорты и женские ботинки с меховой опушкой. Скользящих ног так много, что, будь они в Китае, для них не хватило бы бамбуковых палок. Солнцу светит особенно ярко, воздух особенно прозрачен, щечки горят ярче обыкновенного, глазки обещают больше, чем следует... Живи и наслаждайся, человек, одним словом! Но...\n«Дудки», — говорит судьба в лице моего... доброго знакомого.\nЯ вдали от катка сижу на скамье под голым деревом и беседую с «ней». Я готов ее скушать вместе с ее шляпкой, шубкой и ножками, на которых блестят коньки — так хороша! Страдаю и в то же время наслаждаюсь! О, любовь! Но... дудки...\nМимо нас проходит наш департаментский «отворяйло и запирайло», наш Аргус и Меркурий, пирожник и рассыльный, Спевсип Макаров. В руках его чьи-то калоши, мужские и женские, должно быть превосходительные. Спевсип делает мне под козырек и, глядя на меня с умилением и любовью, останавливается около самой скамьи.\n— Холодно, ваше высокобл... бл... На чаишко бы! Хе-хе-с.\nЯ даю ему двугривенный. Эта любезность трогает его донельзя. Он усиленно мигает глазками, оглядывается и говорит шепотом:\n— Оченно мне жалко вас, обидно, ваше благородие!.. Страсть как жалко! Точно вы мне сынок... Человек вы золотой! Душа! Доброта! Смиренник наш! Когда намедни он, превосходительство то есть, накинулся на вас — тоска взяла! Ей-богу! Думаю, за что он его? Ты и лентяй, и молокосос, и тебя выгоню, то да се... За что? Когда вы вышли от него, так на вас лица не было. Ей-богу... А я гляжу, и мне жалко... Ох, у меня всегда сердечность к чиновникам!\nИ, обратясь к моей соседке, Спевсип, прибавляет:\n— Уж больно они плохи у нас насчет бумаг-то. Не ихнее это дело в умственных бумагах... Шли бы по торговой части или... по духовной... Ей-богу! Ни одна бумага у него толком не выходит... Всё зря! Ну и достается на орехи... Сам заел его совсем. Турнуть хочет... А мне жалко. Их благородие добрые...\nОна смотрит мне в глаза с самым обидным состраданием!\n— Ступай! — говорю я Спевсипу задыхаясь.\nЯ чувствую, что у меня даже калоши покраснели. Осрамил, каналья! А в стороне, за голыми кустами, сидит ее папенька, слушает и глазеет на нас, чтобы я впредь до «титулярного» не смел и думать о... На другой стороне, за другими кустами, прохаживается ее маменька и наблюдает за «ней». Я чувствую эти четыре глаза... и готов подохнуть..." }, { "work_id": "local-poem-20", "source": "dir:poems/Pushkin/Зимнее утро.txt", "title": "Зимнее утро", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 125, "text": "Александр Пушкин\nЗИМНЕЕ УТРО\nМороз и солнце; день чудесный!\nЕще ты дремлешь, друг прелестный —\nПора, красавица, проснись:\nОткрой сомкнуты негой взоры\nНавстречу северной Авроры,\nЗвездою севера явись!\nВечор, ты помнишь, вьюга злилась,\nНа мутном небе мгла носилась;\nЛуна, как бледное пятно,\nСквозь тучи мрачные желтела,\nИ ты печальная сидела —\nА нынче... погляди в окно:\nПод голубыми небесами\nВеликолепными коврами,\nБлестя на солнце, снег лежит;\nПрозрачный лес один чернеет,\nИ ель сквозь иней зеленеет,\nИ речка подо льдом блестит.\nВся комната янтарным блеском\nОзарена. Веселым треском\nТрещит затопленная печь.\nПриятно думать у лежанки.\nНо знаешь: не велеть ли в санки\nКобылку бурую запречь?\nСкользя по утреннему снегу,\nДруг милый, предадимся бегу\nНетерпеливого коня\nИ навестим поля пустые,\nЛеса, недавно столь густые,\nИ берег, милый для меня." }, { "work_id": "local-prose-21", "source": "dir:prose/Chekhov/Налим.txt", "title": "Налим", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1303, "text": "Антон Чехов\nНАЛИМ\nЛетнее утро. В воздухе тишина; только поскрипывает на берегу кузнечик да где-то робко мурлыкает орличка. На небе неподвижно стоят перистые облака, похожие на рассыпанный снег... Около строящейся купальни, под зелеными ветвями ивняка, барахтается в воде плотник Герасим, высокий, тощий мужик с рыжей курчавой головой и с лицом, поросшим волосами. Он пыхтит, отдувается и, сильно мигая глазами, старается достать что-то из-под корней ивняка. Лицо его покрыто потом. На сажень от Герасима, по горло в воде, стоит плотник Любим, молодой горбатый мужик с треугольным лицом и с узкими, китайскими глазками. Как Герасим, так и Любим, оба в рубахах и портах. Оба посипели от холода, потому что уж больше часа сидят в воде...\n— Да что ты всё рукой тычешь? — кричит горбатый Любим, дрожа как в лихорадке. — Голова ты садовая! Ты держи его, держи, а то уйдет, анафема! Держи, говорю!\n— Не уйдет... Куда ему уйтить? Он под корягу забился... — говорит Герасим охрипшим, глухим басом, идущим не из гортани, а из глубины живота. — Скользкий, шут, и ухватить не за что.\n— Ты за зебры хватай, за зебры!\n— Не видать жабров-то... Постой, ухватил за что-то... За губу ухватил... Кусается, шут!\n— Не тащи за губу, не тащи — выпустишь! За зебры хватай его, за зебры хватай! Опять почал рукой тыкать! Да и беспонятный же мужик, прости царица небесная! Хватай!\n— «Хватай»... — дразнит Герасим. — Командер какой нашелся... Шел бы да и хватал бы сам, горбатый чёрт... Чего стоишь?\n— Ухватил бы я, коли б можно было... Нешто при моей низкой комплекцыи можно под берегом стоять? Там глыбоко!\n— Ничего, что глыбоко... Ты вплавь...\nГорбач взмахивает руками, подплывает к Герасиму и хватается за ветки. При первой же попытке стать на ноги, он погружается с головой и пускает пузыри.\n— Говорил же, что глыбоко! — говорит он, сердито вращая белками. — На шею тебе сяду, что ли?\n— А ты на корягу стань... Коряг много, словно лестница...\nГорбач нащупывает пяткой корягу и, крепко ухватившись сразу за несколько веток, становится на нее... Совладавши с равновесием и укрепившись на новой позиции, он изгибается и, стараясь не набрать в рот воды, начинает правой рукой шарить между корягами. Путаясь в водорослях, скользя по мху, покрывающему коряги, рука его наскакивает на колючие клешни рака...\n— Тебя еще тут, чёрта, не видали! — говорит Любим и со злобой выбрасывает на берег рака.\nНаконец, рука его нащупывает руку Герасима и, спускаясь по ней, доходит до чего-то склизкого, холодного.\n— Во-от он!.. — улыбается Любим. — Зда-аровый, шут... Оттопырь-ка пальцы, я его сичас... за зебры... Постой, не толкай локтем... я его сичас... сичас, дай только взяться... Далече, шут, под корягу забился, не за что и ухватиться... Не доберешься до головы... Пузо одно только и слыхать... Убей мне на шее комара — жжет! Я сичас... под зебры его... Заходи сбоку, пхай его, пхай! Шпыняй его пальцем!\nГорбач, надув щеки, притаив дыхание, вытаращивает глаза и, по-видимому, уже залезает пальцами «под зебры», но тут ветки, за которые цепляется его левая рука, обрываются, и он, потеряв равновесие, — бултых в воду! Словно испуганные, бегут от берега волнистые круги и на месте падения вскакивают пузыри. Горбач выплывает и, фыркая, хватается за ветки.\n— Утонешь еще, чёрт, отвечать за тебя придется!.. — хрипит Герасим. — Вылазь, ну тя к лешему! Я сам вытащу!\nНачинается ругань... А солнце печет и печет. Тени становятся короче и уходят в самих себя, как рога улитки... Высокая трава, пригретая солнцем, начинает испускать из себя густой, приторно-медовый запах. Уж скоро полдень, а Герасим и Любим всё еще барахтаются под ивняком. Хриплый бас и озябший, визгливый тенор неугомонно нарушают тишину летнего дня.\n— Тащи его за зебры, тащи! Постой, я его выпихну! Да куда суешься-то с кулачищем? Ты пальцем, а не кулаком — рыло! Заходи сбоку! Слева заходи, слева, а то вправе колдобина! Угодишь к лешему на ужин! Тяни за губу!\nСлышится хлопанье бича... По отлогому берегу к водопою лениво плетется стадо, гонимое пастухом Ефимом. Пастух, дряхлый старик с одним глазом и покривившимся ртом, идет, понуря голову, и глядит себе под ноги. Первыми подходят к воде овцы, за ними лошади, за лошадьми коровы.\n— Потолкай его из-под низу! — слышит он голос Любима. — Просунь палец! Да ты глухой, чё-ёрт, что ли? Тьфу!\n— Кого это вы, братцы? — кричит Ефим.\n— Налима! Никак не вытащим! Под корягу забился! Заходи сбоку! Заходи, заходи!\nЕфим минуту щурит свой глаз на рыболовов, затем снимает лапти, сбрасывает с плеч мешочек и снимает рубаху. Сбросить порты не хватает у него терпения, и он, перекрестясь, балансируя худыми, темными руками, лезет в портах в воду... Шагов пятьдесят он проходит по илистому дну, но затем пускается вплавь.\n— Постой, ребятушки! — кричит он. — Постой! Не вытаскивайте его зря, упустите. Надо умеючи!..\nЕфим присоединяется к плотникам, и все трое, толкая друг друга локтями и коленями, пыхтя и ругаясь, толкутся на одном месте... Горбатый Любим захлебывается, и воздух оглашается резким, судорожным кашлем.\n— Где пастух? — слышится с берега крик. — Ефи-им! Пастух! Где ты? Стадо в сад полезло! Гони, гони из саду! Гони! Да где ж он, старый разбойник?\nСлышатся мужские голоса, затем женский... Из-за решетки барского сада показывается барин Андрей Андреич в халате из персидской шали и с газетой в руке... Он смотрит вопросительно по направлению криков, несущихся с реки, и потом быстро семенит к купальне...\n— Что здесь? Кто орет? — спрашивает он строго, увидав сквозь ветви ивняка три мокрые головы рыболовов. — Что вы здесь копошитесь?\n— Ры... рыбку ловим... — лепечет Ефим, не поднимая головы.\n— А вот я тебе задам рыбку! Стадо в сад полезло, а он рыбку!.. Когда же купальня будет готова, черти? Два дня как работаете, а где ваша работа?\n— Бу... будет готова... — кряхтит Герасим. — Лето велико, успеешь еще, вышескородие, помыться... Пфррр... Никак вот тут с налимом не управимся... Забрался под корягу и словно в норе: ни туда ни сюда...\n— Налим? — спрашивает барин и глаза его подергиваются лаком. — Так тащите его скорей!\n— Ужо дашь полтинничек... Удружим ежели... Здоровенный налим, что твоя купчиха... Стоит, вашескородие, полтинник... за труды... Не мни его, Любим, не мни, а то замучишь! Подпирай снизу! Тащи-ка корягу кверху, добрый человек... как тебя? Кверху, а не книзу, дьявол! Не болтайте ногами!\nПроходит пять минут, десять... Барину становится невтерпеж.\n— Василий! — кричит он, повернувшись к усадьбе. — Васька! Позовите ко мне Василия!\nПрибегает кучер Василий. Он что-то жует и тяжело дышит.\n— Полезай в воду, — приказывает ему барин, — помоги им вытащить налима... Налима не вытащат!\nВасилий быстро раздевается и лезет в воду.\n— Я сичас... — бормочет он. — Где налим? Я сичас... Мы это мигом! А ты бы ушел, Ефим! Нечего тебе тут, старому человеку, не в свое дело мешаться! Который тут налим? Я его сичас... Вот он! Пустите руки!\n— Да чего пустите руки? Сами знаем: пустите руки! А ты вытащи!\n— Да нешто его так вытащишь? Надо за голову!\n— А голова под корягой! Знамо дело, дурак!\n— Ну, не лай, а то влетит! Сволочь!\n— При господине барине и такие слова... — лепечет Ефим. — Не вытащите вы, братцы! Уж больно ловко он засел туда!\n— Погодите, я сейчас... — говорит барин и начинает торопливо раздеваться. — Четыре вас дурака, и налима вытащить не можете!\nРаздевшись, Андрей Андреич дает себе остынуть и лезет в воду. Но и его вмешательство не ведет ни к чему.\n— Подрубить корягу надо! — решает, наконец, Любим. — Герасим, сходи за топором! Топор подайте!\n— Пальцев-то себе не отрубите! — говорит барин, когда слышатся подводные удары топора о корягу. — Ефим, пошел вон отсюда! Постойте, я налима вытащу... Вы не тово...\nКоряга подрублена. Ее слегка надламывают, и Андрей Андреич, к великому своему удовольствию, чувствует, как его пальцы лезут налиму под жабры.\n— Тащу, братцы! Не толпитесь... стойте... тащу!\nНа поверхности показывается большая налимья голова и за нею черное аршинное тело. Налим тяжело ворочает хвостом и старается вырваться.\n— Шалишь... Дудки, брат. Попался? Ага!\nПо всем лицам разливается медовая улыбка. Минута проходит в молчаливом созерцании.\n— Знатный налим! — лепечет Ефим, почесывая под ключицами. — Чай, фунтов десять будет...\n— Н-да... — соглашается барин. — Печенка-то так и отдувается. Так и прет ее из нутра. А... ах!\nНалим вдруг неожиданно делает резкое движение хвостом вверх и рыболовы слышат сильный плеск... Все растопыривают руки, но уже поздно; налим — поминай как звали." }, { "work_id": "local-prose-22", "source": "dir:prose/Chekhov/Винт.txt", "title": "Винт", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1001, "text": "Антон Чехов\nВИНТ\nВ одну скверную осеннюю ночь Андрей Степанович Пересолин ехал из театра. Ехал он и размышлял о той пользе, какую приносили бы театры, если бы в них давались пьесы нравственного содержания. Проезжая мимо правления, он бросил думать о пользе и стал глядеть на окна дома, в котором он, выражаясь языком поэтов и шкиперов, управлял рулем. Два окна, выходившие из дежурной комнаты, были ярко освещены.\n«Неужели они до сих пор с отчетом возятся? — подумал Пересолин. — Четыре их там дурака, и до сих пор еще не кончили! Чего доброго, люди подумают, что я им и ночью покоя не даю. Пойду подгоню их...» — Остановись, Гурий!\nПересолин вылез из экипажа и пошел в правление. Парадная дверь была заперта, задний же ход, имевший одну только испортившуюся задвижку, был настежь. Пересолин воспользовался последним и через какую-нибудь минуту стоял уже у дверей дежурной комнаты. Дверь была слегка отворена, и Пересолин, взглянув в нее, увидел нечто необычайное. За столом, заваленным большими счетными листами, при свете двух ламп, сидели четыре чиновника и играли в карты. Сосредоточенные, неподвижные, с лицами, окрашенными в зеленый цвет от абажуров, они напоминали сказочных гномов или, чего боже избави, фальшивых монетчиков... Еще более таинственности придавала им их игра. Судя по их манерам и карточным терминам, которые они изредка выкрикивали, то был винт; судя же по всему тому, что услышал Пересолин, эту игру нельзя было назвать ни винтом, ни даже игрой в карты. То было нечто неслыханное, странное и таинственное... В чиновниках Пересолин узнал Серафима Звиздулина, Степана Кулакевича, Еремея Недоехова и Ивана Писулина.\n— Как же ты это ходишь, чёрт голландский, — рассердился Звиздулин, с остервенением глядя на своего партнера vis-à-vis. — Разве так можно ходить? У меня на руках был Дорофеев сам-друг, Шепелев с женой да Степка Ерлаков, а ты ходишь с Кофейкина. Вот мы и без двух! А тебе бы, садовая голова, с Поганкина ходить!\n— Ну, и что ж тогда б вышло? — окрысился партнер. — Я пошел бы с Поганкина, а у Ивана Андреича Пересолин на руках.\n«Мою фамилию к чему-то приплели... — пожал плечами Пересолин. — Не понимаю!»\nПисулин сдал снова и чиновники продолжали:\n— Государственный банк...\n— Два — казенная палата...\n— Без козыря...\n— Ты без козыря?? Гм!.. Губернское правленье — два... Погибать — так погибать, шут возьми! Тот раз на народном просвещении без одной остался, сейчас на губернском правлении нарвусь. Плевать!\n— Маленький шлем на народном просвещении!\n«Не понимаю!» — прошептал Пересолин.\n— Хожу со статского... Бросай, Ваня, какого-нибудь титуляшку или губернского.\n— Зачем нам титуляшку? Мы и Пересолиным хватим...\n— А мы твоего Пересолина по зубам... по зубам... У нас Рыбников есть. Быть вам без трех! Показывайте Пересолиху! Нечего вам ее, каналью, за обшлаг прятать!\n«Мою жену затрогали... — подумал Пересолин. — Не понимаю».\nИ, не желая долее оставаться в недоумении, Пересолин открыл дверь и вошел в дежурную. Если бы перед чиновниками явился сам чёрт с рогами и с хвостом, то он не удивил бы и не испугал так, как испугал и удивил их начальник. Явись перед ними умерший в прошлом году экзекутор, проговори он им гробовым голосом: «Идите за мной, аггелы, в место, уготованное канальям», и дыхни он на них холодом могилы, они не побледнели бы так, как побледнели, узнав Пересолина. У Недоехова от перепугу даже кровь из носа пошла, а у Кулакевича забарабанило в правом ухе и сам собою развязался галстук. Чиновники побросали карты, медленно поднялись и, переглянувшись, устремили свои взоры на пол. Минуту в дежурной царила тишина...\n— Хорошо же вы отчет переписываете! — начал Пересолин. — Теперь понятно, почему вы так любите с отчетом возиться... Что вы сейчас делали?\n— Мы только на минутку, ваше —ство... — прошептал Звиздулин. — Карточки рассматривали... Отдыхали...\nПересолин подошел к столу и медленно пожал плечами. На столе лежали не карты, а фотографические карточки обыкновенного формата, снятые с картона и наклеенные на игральные карты. Карточек было много. Рассматривая их, Пересолин увидел себя, свою жену, много своих подчиненных, знакомых...\n— Какая чепуха... Как же вы это играете?\n— Это не мы, ваше —ство, выдумали... Сохрани бог... Это мы только пример взяли...\n— Объясни-ка, Звиздулин! Как вы играли? Я всё видел и слышал, как вы меня Рыбниковым били... Ну, чего мнешься? Ведь я тебя не ем? Рассказывай!\nЗвиздулин долго стеснялся и трусил. Наконец, когда Пересолин стал сердиться, фыркать и краснеть от нетерпения, он послушался. Собрав карточки и перетасовав, он разложил их по столу и начал объяснять:\n— Каждый портрет, ваше —ство, как и каждая карта, свою суть имеет... значение. Как и в колоде, так и здесь 52 карты и четыре масти... Чиновники казенной палаты — черви, губернское правление — трефы, служащие по министерству народного просвещения — бубны, а пиками будет отделение государственного банка. Ну-с... Действительные статские советники у нас тузы, статские советники — короли, супруги особ IV и V класса — дамы, коллежские советники — валеты, надворные советники — десятки, и так далее. Я, например, — вот моя карточка, — тройка, так как, будучи губернский секретарь...\n— Ишь ты... Я, стало быть, туз?\n— Трефовый-с, а ее превосходительство — дама-с...\n— Гм!.. Это оригинально... А ну-ка, давайте сыграем! Посмотрю...\nПересолин снял пальто и, недоверчиво улыбаясь, сел за стол. Чиновники тоже сели по его приказанию, и игра началась...\nСторож Назар, пришедший в семь часов утра мести дежурную комнату, был поражен. Картина, которую увидел он, войдя со щеткой, была так поразительна, что он помнит ее теперь даже тогда, когда, напившись пьян, лежит в беспамятстве. Пересолин, бледный, сонный и непричесанный, стоял перед Недоеховым и, держа его за пуговицу, говорил:\n— Пойми же, что ты не мог с Шепелева ходить, если знал, что у меня на руках я сам-четверт. У Звиздулина Рыбников с женой, три учителя гимназии да моя жена, у Недоехова банковцы и три маленьких из губернской управы. Тебе бы нужно было с Крышкина ходить! Ты не гляди, что они с казенной палаты ходят! Они себе на уме!\n— Я, ваше —ство, пошел с титулярного, потому, думал, что у них действительный.\n— Ах, голубчик, да ведь так нельзя думать! Это не игра! Так играют одни только сапожники. Ты рассуждай!.. Когда Кулакевич пошел с надворного губернского правления, ты должен был бросать Ивана Ивановича Гренландского, потому что знал, что у него Наталья Дмитриевна сам-третей с Егор Егорычем... Ты всё испортил! Я тебе сейчас докажу. Садитесь, господа, еще один робер сыграем!\nИ, уславши удивленного Назара, чиновники уселись и продолжали игру." }, { "work_id": "local-poem-23", "source": "dir:poems/Nekrasov/О Муза! я у двери гроба....txt", "title": "О муза! я у двери гроба...", "author": "Nekrasov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 56, "text": "Николай Некрасов\n* * *\nО Муза! я у двери гроба!\nПускай я много виноват,\nПусть увеличит во сто крат\nМои вины людская злоба —\nНе плачь! завиден жребий наш,\nНе наругаются над нами:\nМеж мной и честными сердцами\nПорваться долго ты не дашь\nЖивому, кровному союзу!\nНе русский — взглянет без любви\nНа эту бледную, в крови,\nКнутом иссеченную Музу..." }, { "work_id": "local-prose-24", "source": "dir:prose/Chekhov/Беседа пьяного с трезвым чёртом.txt", "title": "Беседа пьяного с трезвым чёртом", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 540, "text": "Антон Чехов\nБЕСЕДА ПЬЯНОГО С ТРЕЗВЫМ ЧЁРТОМ\nБывший чиновник интендантского управления, отставной коллежский секретарь Лахматов, сидел у себя за столом и, выпивая шестнадцатую рюмку, размышлял о братстве, равенстве и свободе. Вдруг из-за лампы выглянул на него чёрт... Но не пугайтесь, читательница. Вы знаете, что такое чёрт? Это молодой человек приятной наружности, с черной, как сапоги, рожей и с красными выразительными глазами. На голове у него, хотя он и не женат, рожки... Прическа à la Капуль. Тело покрыто зеленой шерстью и пахнет псиной. Внизу спины болтается хвост, оканчивающийся стрелой... Вместо пальцев — когти, вместо ног — лошадиные копыта. Лахматов, увидев чёрта, несколько смутился, но потом, вспомнив, что зеленые черти имеют глупое обыкновение являться ко всем вообще подвыпившим людям, скоро успокоился.\n— С кем я имею честь говорить? — обратился он к непрошенному гостю.\nЧёрт сконфузился и потупил глазки.\n— Вы не стесняйтесь, — продолжал Лахматов. — Подойдите ближе... Я человек без предрассудков, и вы можете говорить со мной искренно... по душе... Кто вы?\nЧёрт нерешительно подошел к Лахматову и, подогнув под себя хвост, вежливо поклонился.\n— Я чёрт, или дьявол... — отрекомендовался он. — Состою чиновником особых поручений при особе его превосходительства директора адской канцелярии г. Сатаны!\n— Слышал, слышал... Очень приятно. Садитесь! Не хотите ли водки? Очень рад... А чем вы занимаетесь?\nЧёрт еще больше сконфузился...\n— Собственно говоря, занятий у меня определенных нет... — ответил он, в смущении кашляя и сморкаясь в «Ребус». — Прежде, действительно, у нас было занятие... Мы людей искушали... совращали их с пути добра на стезю зла... Теперь же это занятие, антр-ну-суади 1, и плевка не стоит... Пути добра нет уже, не с чего совращать. И к тому же люди стали хитрее нас... Извольте-ка вы искусить человека, когда он в университете все науки кончил, огонь, воду и медные трубы прошел! Как я могу учить вас украсть рубль, ежели вы уже без моей помощи тысячи цапнули?\n— Это так... Но, однако, ведь вы занимаетесь же чем-нибудь?\n— Да... Прежняя должность наша теперь может быть только поминальной, но мы все-таки имеем работу... Искушаем классных дам, подталкиваем юнцов стихи писать, заставляем пьяных купцов бить зеркала... В политику же, в литературу и в науку мы давно уже не вмешиваемся... Ни рожна мы в этом не смыслим... Многие из нас сотрудничают в «Ребусе», есть даже такие, которые бросили ад и поступили в люди... Эти отставные черти, поступившие в люди, женились на богатых купчихах и отлично теперь живут. Одни из них занимаются адвокатурой, другие издают газеты, вообще очень дельные и уважаемые люди!\n— Извините за нескромный вопрос: какое содержание вы получаете?\n— Положение у нас прежнее-с... — ответил чёрт. — Штат нисколько не изменился... По-прежнему квартира, освещение и отопление казенные... Жалованья же нам не дают, потому что все мы считаемся сверхштатными и потому что чёрт — должность почетная... Вообще, откровенно говоря, плохо живется, хоть по миру иди... Спасибо людям, научили нас взятки брать, а то бы давно уже мы переколели... Только и живем доходами... Поставляешь грешникам провизию, ну и... хапнешь... Сатана постарел, ездит всё на Цукки смотреть, не до отчетности ему теперь...\nЛахматов налил чёрту рюмку водки. Тот выпил и разговорился. Рассказал он все тайны ада, излил свою душу, поплакал и так понравился Лахматову, что тот оставил его даже у себя ночевать. Чёрт спал в печке и всю ночь бредил. К утру он исчез.\n1\nмежду нами будь сказано (франц. entre nous soit dit)." }, { "work_id": "local-prose-25", "source": "dir:prose/Chekhov/Анюта.txt", "title": "Анюта", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1167, "text": "Антон Чехов\nАНЮТА\nВ самом дешевом номерке меблированных комнат «Лиссабон» из угла в угол ходил студент-медик 3-го курса, Степан Клочков, и усердно зубрил свою медицину. От неустанной, напряженной зубрячки у него пересохло во рту и выступил на лбу пот.\nУ окна, подернутого у краев ледяными узорами, сидела на табурете его жилица, Анюта, маленькая, худенькая брюнетка лет 25-ти, очень бледная, с кроткими серыми глазами. Согнувши спину, она вышивала красными нитками по воротнику мужской сорочки. Работа была спешная... Коридорные часы сипло пробили два пополудни, а в номерке еще не было убрано. Скомканное одеяло, разбросанные подушки, книги, платье, большой грязный таз, наполненный мыльными помоями, в которых плавали окурки, сор на полу — всё, казалось, было свалено в одну кучу, нарочно перемешано, скомкано...\n— Правое легкое состоит из трех долей... — зубрил Клочков. — Границы! Верхняя доля на передней стенке груди достигает до 4 — 5 ребер, на боковой поверхности до 4-го ребра... назади до spina scapulae 1...\nКлочков, силясь представить себе только что прочитанное, поднял глаза к потолку. Не получив ясного представления, он стал прощупывать у себя сквозь жилетку верхние ребра.\n— Эти ребра похожи на рояльные клавиши, — сказал он. — Чтобы не спутаться в счете, к ним непременно нужно привыкнуть. Придется поштудировать на скелете и на живом человеке... А ну-ка, Анюта, дай-ка я ориентируюсь!\nАнюта оставила вышиванье, сняла кофточку и выпрямилась. Клочков сел против нее, нахмурился и стал считать ее ребра.\n— Гм... Первое ребро не прощупывается... Оно за ключицей... Вот это будет второе ребро... Так-с... Это вот третье... Это вот четвертое.... Гм.... Так-с... Что ты жмешься?\n— У вас пальцы холодные!\n— Ну, ну... не умрешь, не вертись... Стало быть, это третье ребро, а это четвертое... Тощая ты такая на вид, а ребра едва прощупываются. Это второе... это третье... Нет, этак спутаешься и не представишь себе ясно... Придется нарисовать. Где мой уголек?\nКлочков взял уголек и начертил им на груди у Анюты несколько параллельных линий, соответствующих ребрам.\n— Превосходно. Всё, как на ладони... Ну-с, а теперь и постучать можно. Встань-ка!\nАнюта встала и подняла подбородок. Клочков занялся выстукиванием и так погрузился в это занятие, что не заметил, как губы, нос и пальцы у Анюты посинели от холода. Анюта дрожала и боялась, что медик, заметив ее дрожь, перестанет чертить углем и стучать, и потом, пожалуй, дурно сдаст экзамен.\n— Теперь всё ясно, — сказал Клочков, перестав стучать. — Ты сиди так и не стирай угля, а я пока подзубрю еще немножко.\nИ медик опять стал ходить и зубрить. Анюта, точно татуированная, с черными полосами на груди, съежившись от холода, сидела и думала. Она говорила вообще очень мало, всегда молчала и всё думала, думала...\nЗа все шесть-семь лет ее шатания по меблированным комнатам, таких, как Клочков, знала она человек пять. Теперь все они уже покончали курсы, вышли в люди и, конечно, как порядочные люди, давно уже забыли ее. Один из них живет в Париже, два докторами, четвертый художник, а пятый даже, говорят, уже профессор. Клочков — шестой... Скоро и этот кончит курс, выйдет в люди. Несомненно, будущее прекрасно, и из Клочкова, вероятно, выйдет большой человек, но настоящее совсем плохо: у Клочкова нет табаку, нет чаю, и сахару осталось четыре кусочка. Нужно как можно скорее оканчивать вышиванье, нести к заказчице и потом купить на полученный четвертак и чаю и табаку.\n— Можно войти? — послышалось за дверью.\nАнюта быстро накинула себе на плечи шерстяной платок. Вошел художник Фетисов.\n— А я к вам с просьбой, — начал он, обращаясь к Клочкову и зверски глядя из-под нависших на лоб волос. — Сделайте одолжение, одолжите мне вашу прекрасную девицу часика на два! Пишу, видите ли, картину, а без натурщицы никак нельзя!\n— Ах, с удовольствием! — согласился Клочков. — Ступай, Анюта.\n— Чего я там не видела! — тихо проговорила Анюта.\n— Ну, полно! Человек для искусства просит, а не для пустяков каких-нибудь. Отчего не помочь, если можешь?\nАнюта стала одеваться.\n— А что вы пишете? — спросил Клочков.\n— Психею. Хороший сюжет, да всё как-то не выходит; приходится всё с разных натурщиц писать. Вчера писал одну с синими ногами. Почему, спрашиваю, у тебя синие ноги? Это, говорит, чулки линяют. А вы всё зубрите! Счастливый человек, терпение есть.\n— Медицина такая штука, что никак нельзя без зубрячки.\n— Гм... Извините, Клочков, но вы ужасно по-свински живете! Чёрт знает как живете!\n— То есть как? Иначе нельзя жить... От батьки я получаю только двенадцать в месяц, а на эти деньги мудрено жить порядочно.\n— Так-то так... — сказал художник и брезгливо поморщился, — но можно все-таки лучше жить... Развитой человек обязательно должен быть эстетиком. Не правда ли? А у вас тут чёрт знает что! Постель не прибрана, помои, сор... вчерашняя каша на тарелке... тьфу!\n— Это правда, — сказал медик и сконфузился, — но Анюте некогда было сегодня убрать. Всё время занята.\nКогда художник и Анюта вышли, Клочков лег на диван и стал зубрить лежа, потом нечаянно уснул и, проснувшись через час, подпер голову кулаками и мрачно задумался. Ему вспомнились слова художника о том, что развитой человек обязательно должен быть эстетиком, и его обстановка в самом деле казалась ему теперь противной, отталкивающей. Он точно бы провидел умственным оком то свое будущее, когда он будет принимать своих больных в кабинете, пить чай в просторной столовой, в обществе жены, порядочной женщины, — и теперь этот таз с помоями, в котором плавали окурки, имел вид до невероятия гадкий. Анюта тоже представлялась некрасивой, неряшливой, жалкой... И он решил расстаться с ней, немедля, во что бы то ни стало.\nКогда она, вернувшись от художника, снимала шубу, он поднялся и сказал ей серьезно:\n— Вот что, моя милая... Садись и выслушай. Нам нужно расстаться! Одним словом, жить с тобою я больше не желаю.\nАнюта вернулась от художника такая утомленная, изнеможенная. Лицо у нее от долгого стояния на натуре осунулось, похудело, и подбородок стал острей. В ответ на слова медика она ничего не сказала, и только губы у нее задрожали.\n— Согласись, что рано или поздно нам всё равно пришлось бы расстаться, — сказал медик. — Ты хорошая, добрая, и ты не глупая, ты поймешь...\nАнюта опять надела шубу, молча завернула свое вышиванье в бумагу, собрала нитки, иголки; сверток с четырьмя кусочками сахару нашла на окне и положила на столе возле книг.\n— Это ваше... сахар... — тихо сказала она и отвернулась, чтобы скрыть слезы.\n— Ну, что же ты плачешь? — спросил Клочков.\nОн прошелся по комнате в смущении и сказал:\n— Странная ты, право... Сама ведь знаешь, что нам необходимо расстаться. Не век же нам быть вместе.\nОна уже забрала все свои узелки и уже повернулась к нему, чтобы проститься, и ему стало жаль ее.\n«Разве пусть еще одну неделю поживет здесь? — подумал он. — В самом деле, пусть еще поживет, а через неделю я велю ей уйти».\nИ, досадуя на свою бесхарактерность, он крикнул ей сурово:\n— Ну, что же стоишь? Уходить, так уходить, а не хочешь, так снимай шубу и оставайся! Оставайся!\nАнюта сняла шубу, молча, потихоньку, потом высморкалась, тоже потихоньку, вздохнула и бесшумно направилась к своей постоянной позиции — к табурету у окна.\nСтудент потянул к себе учебник и опять заходил из угла в угол.\n— Правое легкое состоит из трех долей... — зубрил он. — Верхняя доля на передней стенке груди достигает до 4—5 ребер...\nА в коридоре кто-то кричал во всё горло:\n— Грригорий, самовар!\n1\nдо ости лопатки (лат.)." }, { "work_id": "local-prose-26", "source": "dir:prose/Chekhov/Хирургия.txt", "title": "Хирургия", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 957, "text": "Хирургия\n\nЗемская больница. За отсутствием доктора, уехавшего жениться, больных принимает фельдшер Курятин, толстый человек лет сорока, в поношенной чечунчовой жакетке и в истрепанных триковых брюках. На лице выражение чувства долга и приятности. Между указательным и средним пальцами левой руки – сигара, распространяющая зловоние.\nВ приемную входит дьячок Вонмигласов, высокий, коренастый старик в коричневой рясе и с широким кожаным поясом. Правый глаз с бельмом и полузакрыт, на носу бородавка, похожая издали на большую муху. Секунду дьячок ищет глазами икону и, не найдя таковой, крестится на бутыль с карболовым раствором, потом вынимает из красного платочка просфору и с поклоном кладет ее перед фельдшером.\n– Ааа… мое вам! – зевает фельдшер. – С чем пожаловали?\n– С воскресным днем вас, Сергей Кузьмич… К вашей милости… Истинно и правдиво в псалтыри сказано, извините: «Питие мое с плачем растворях». Сел намедни со старухой чай пить и – ни боже мой, ни капельки, ни синь-порох, хоть ложись да помирай… Хлебнешь чуточку – и силы моей нету! А кроме того, что в самом зубе, но и всю эту сторону… Так и ломит, так и ломит! В ухо отдает, извините, словно в нем гвоздик или другой какой предмет: так и стреляет, так и стреляет! Согрешихом и беззаконновахом… Студными бо окалях душу грехми и в лености житие мое иждих… За грехи, Сергей Кузьмич, за грехи! Отец иерей после литургии упрекает: «Косноязычен ты, Ефим, и гугнив стал. Поёшь, и ничего у тебя не разберешь». А какое, судите, тут пение, ежели рта раскрыть нельзя, все распухши, извините, и ночь не спавши…\n– Мда… Садитесь… Раскройте рот!\nВонмигласов садится и раскрывает рот.\nКурятин хмурится, глядит в рот и среди пожелтевших от времени и табаку зубов усматривает один зуб, украшенный зияющим дуплом.\n– Отец диакон велели водку с хреном прикладывать – не помогло. Гликерия Анисимовна, дай бог им здоровья, дали на руку ниточку носить с Афонской горы да велели теплым молоком зуб полоскать, а я, признаться, ниточку-то надел, а в отношении молока не соблюл: Бога боюсь, пост…\n– Предрассудок… (Пауза.) Вырвать его нужно, Ефим Михеич!\n– Вам лучше знать, Сергей Кузьмич, на то вы и обучены, чтоб это дело понимать как оно есть, что вырвать, а что каплями или прочим чем… На то вы, благодетели, и поставлены, дай бог вам здоровья, чтоб мы за вас денно и нощно, отцы родные… по гроб жизни…\n– Пустяки… – скромничает фельдшер, подходя к шкапу и роясь в инструментах. – Хирургия – пустяки… Тут во всем привычка, твердость руки… Раз плюнуть… Намедни тоже, вот как и вы, приезжает в больницу помещик Александр Иваныч Египетский… Тоже с зубом… Человек образованный, обо всем расспрашивает, во все входит, как и что. Руку пожимает, по имени и отчеству… В Петербурге семь лет жил, всех профессоров перенюхал… Долго мы с ним тут… Христом-богом молит: вырвите вы мне его, Сергей Кузьмич! Отчего же не вырвать? Вырвать можно. Только тут понимать надо, без понятия нельзя… Зубы разные бывают. Один рвешь щипцами, другой козьей ножкой, третий ключом… Кому как.\nФельдшер берет козью ножку, минуту смотрит на нее вопросительно, потом кладет и берет щипцы.\n– Ну-с, раскройте рот пошире… – говорит он, подходя с щипцами к дьячку. – Сейчас мы его… тово… Раз плюнуть… Десну подрезать только… тракцию сделать по вертикальной оси… и все… (подрезывает десну) и все…\n– Благодетели вы наши… Нам, дуракам, и невдомек, а вас Господь просветил…\n– Не рассуждайте, ежели у вас рот раскрыт… Этот легко рвать, а бывает так, что одни только корешки… Этот – раз плюнуть… (Накладывает щипцы.) Постойте, не дергайтесь… Сидите неподвижно… В мгновение ока… (Делает тракцию.) Главное, чтоб поглубже взять (тянет)… чтоб коронка не сломалась…\n– Отцы наши… Мать пресвятая… Ввв…\n– Не тово… не тово… как его? Не хватайте руками! Пустите руки! (Тянет.) Сейчас… Вот, вот… Дело-то ведь нелегкое…\n– Отцы… радетели… (Кричит.) Ангелы! Ого-го… Да дергай же, дергай! Чего пять лет тянешь!\n– Дело-то ведь… хирургия… Сразу нельзя… Вот, вот…\nВонмигласов поднимает колени до локтей, шевелит пальцами, выпучивает глаза, прерывисто дышит… На багровом лице его выступает пот, на глазах слезы. Курятин сопит, топчется перед дьячком и тянет. Проходят мучительнейшие полминуты – и щипцы срываются с зуба. Дьячок вскакивает и лезет пальцами в рот. Во рту нащупывает он зуб на старом месте.\n– Тянул! – говорит он плачущим и в то же время насмешливым голосом. – Чтоб тебя так на том свете потянуло! Благодарим покорно! Коли не умеешь рвать, так не берись! Света божьего не вижу…\n– А ты зачем руками хватаешь? – сердится фельдшер. – Я тяну, а ты мне под руку толкаешь и разные глупые слова… Дура!\n– Сам ты дура!\n– Ты думаешь, мужик, легко зуб-то рвать? Возьмись-ка! Это не то, что на колокольню полез да в колокола отбарабанил! (Дразнит.) «Не умеешь, не умеешь!» Скажи, какой указчик нашелся! Ишь ты… Господину Египетскому, Александру Иванычу, рвал, да и тот ничего, никаких слов… Человек почище тебя, а не хватал руками… Садись! Садись, тебе говорю!\n– Света не вижу… Дай дух перевести… Ох! (Садится.) Не тяни только долго, а дергай. Ты не тяни, а дергай… Сразу!\n– Учи ученого! Экий, господи, народ необразованный! Живи вот с этакими… очумеешь! Раскрой рот… (Накладывает щипцы.) Хирургия, брат, не шутка… Это не на клиросе читать… (Делает тракцию.) Не дергайся… Зуб, выходит, застарелый, глубоко корни пустил… (Тянет.) Не шевелись… Так… так… Не шевелись… Ну, ну… (Слышен хрустящий звук.) Так и знал!\nВонмигласов сидит минуту неподвижно, словно без чувств. Он ошеломлен… Глаза его тупо глядят в пространство, на бледном лице пот.\n– Было б мне козьей ножкой… – бормочет фельдшер. – Этакая оказия!\nПридя в себя, дьячок сует в рот пальцы и на месте больного зуба находит два торчащих выступа.\n– Парршивый черт… – выговаривает он. – Насажали вас здесь, иродов, на нашу погибель!\n– Поругайся мне еще тут… – бормочет фельдшер, кладя в шкаф щипцы. – Невежа… Мало тебя в бурсе березой потчевали… Господин Египетский, Александр Иваныч, в Петербурге лет семь жил… образованность… один костюм рублей сто стоит… да и то не ругался…\nА ты что за пава такая? Ништо тебе, не околеешь!\nДьячок берет со стола свою просфору и, придерживая щеку рукой, уходит восвояси…\n1884" }, { "work_id": "local-prose-27", "source": "dir:prose/Chekhov/Белолобый.txt", "title": "Белолобый", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1664, "text": "Антон Чехов\nБЕЛОЛОБЫЙ\nГолодная волчиха встала, чтобы идти на охоту. Ее волчата, все трое, крепко спали, сбившись в кучу, и грели друг друга. Она облизала их и пошла.\nБыл уже весенний месяц март, но по ночам деревья трещали от холода, как в декабре, и едва высунешь язык, как его начинало сильно щипать. Волчиха была слабого здоровья, мнительная; она вздрагивала от малейшего шума и все думала о том, как бы дома без нее кто не обидел волчат. Запах человеческих и лошадиных следов, пни, сложенные дрова и темная унавоженная дорога пугали ее; ей казалось, будто за деревьями в потемках стоят люди и где-то за лесом воют собаки.\nОна была уже не молода и чутье у нее ослабело, так что, случалось, лисий след она принимала за собачий в иногда даже, обманутая чутьем, сбивалась с дороги, чего с нею никогда не бывало в молодости. По слабости здоровья она уже не охотилась на телят и крупных баранов, как прежде, и уже далеко обходила лошадей с жеребятами, а питалась одною падалью; свежее мясо ей приходилось кушать очень редко, только весной, когда она, набредя на зайчиху, отнимала у нее детей или забиралась к мужикам в хлев, где были ягнята.\nВ верстах четырех от ее логовища, у почтовой дороги, стояло зимовье. Тут жил сторож Игнат, старик лет семидесяти, который все кашлял и разговаривал сам с собой; обыкновенно ночью он спал, а днем бродил по лесу с ружьем-одностволкой и посвистывал на зайцев. Должно быть, раньше он служил в механиках, потому что каждый раз, прежде чем остановиться, кричал себе: «Стоп, машина!» и прежде чем пойти дальше: «Полный ход!» При нем находилась громадная черная собака неизвестной породы, по имени Арапка. Когда она забегала далеко вперед, то он кричал ей: «Задний ход!» Иногда он пел и при этом сильно шатался и часто падал (волчиха думала, что это от ветра) и кричал: «Сошел с рельсов!»\nВолчиха помнила, что летом и осенью около зимовья паслись баран и две ярки, и когда она не так давно пробегала мимо, то ей послышалось, будто в хлеву блекли. И теперь, подходя к зимовью, она соображала, что уже март и, судя по времени, в хлеву должны быть ягнята непременно. Ее мучил голод, она думала о том, с какою жадностью она будет есть ягненка, и от таких мыслей зубы у нее щелкали и глаза светились в потемках, как два огонька.\nИзба Игната, его сарай, хлев и колодец были окружены высокими сугробами. Было тихо. Арапка, должно быть, спала под сараем.\nПо сугробу волчиха взобралась на хлев и стала разгребать лапами и мордой соломенную крышу. Солома была гнилая и рыхлая, так что волчиха едва не провалилась; на нее вдруг прямо в морду пахнуло теплым паром и запахом навоза и овечьего молока. Внизу, почувствовав холод, нежно заблеял ягненок. Прыгнув в дыру, волчиха упала передними лапами и грудью на что-то мягкое и теплое, должно быть, на барана, и в это время в хлеву что-то вдруг завизжало, залаяло и залилось тонким, подвывающим голоском, овцы шарахнулись к стенке, и волчиха, испугавшись, схватила, что первое попалось в зубы, и бросилась вон...\nОна бежала, напрягая силы, а в это время Арапка, уже почуявшая волка, неистово выла, кудахтали в зимовье потревоженные куры, и Игнат, выйдя на крыльцо, кричал:\n— Полный ход! Пошел к свистку!\nИ свистел, как машина, и потом — го-го-го-го!.. И весь этот шум повторяло лесное эхо.\nКогда мало-помалу все это затихло, волчиха успокоилась немного и стала замечать, что ее добыча, которую она держала в зубах и волокла по снегу, была тяжелее и как будто тверже, чем обыкновенно бывают в эту пору ягнята; и пахло как будто иначе, и слышались какие-то странные звуки... Волчиха остановилась и положила свою ношу на снег, чтобы отдохнуть и начать есть, и вдруг отскочила с отвращением. Это был не ягненок, а щенок, черный, с большой головой и на высоких ногах, крупной породы, с таким же белым пятном во весь лоб, как у Арапки. Судя по манерам, это был невежа, простой дворняжка. Он облизал свою помятую, раненую спину и, как ни в чем не бывало, замахал хвостом и залаял на волчиху. Она зарычала, как собака, и побежала от него. Он за ней. Она оглянулась и щелкнула зубами; он остановился в недоумении и, вероятно, решив, что это она играет с ним, протянул морду по направлению к зимовью и залился звонким радостным лаем, как бы приглашая мать свою Арапку поиграть с ним и с волчихой.\nУже светало, и когда волчиха пробиралась к себе густым осинником, то было видно отчетливо каждую осинку, и уже просыпались тетерева и часто вспархивали красивые петухи, обеспокоенные неосторожными прыжками и лаем щенка.\n«Зачем он бежит за мной? — думала волчиха с досадой. — Должно быть, он хочет, чтобы я его съела».\nЖила она с волчатами в неглубокой яме; года три назад во время сильной бури вывернуло с корнем высокую старую сосну, отчего и образовалась эта яма. Теперь на дне ее были старые листья и мох, тут же валялись кости и бычьи рога, которыми играли волчата. Они уже проснулись и все трое, очень похожие друг на друга, стояли рядом на краю своей ямы и, глядя на возвращавшуюся мать, помахивали хвостами. Увидев их, щенок остановился поодаль и долго смотрел на них; заметив, что они тоже внимательно смотрят на него, он стал лаять на них сердито, как на чужих.\nУже рассвело и взошло солнце, засверкал кругом снег, а он все стоял поодаль и лаял. Волчата сосали свою мать, пихая ее лапами в тощий живот, а она в это время грызла лошадиную кость, белую и сухую; ее мучил голод, голова разболелась от собачьего лая, и хотелось ей броситься на непрошенного гостя и разорвать его.\nНаконец щенок утомился и охрип; видя, что его не боятся и даже не обращают на него внимания, он стал несмело, то приседая, то подскакивая, подходить к волчатам. Теперь, при дневном свете, легко уже было рассмотреть его... Белый лоб у него был большой, а на лбу бугор, какой бывает у очень глупых собак; глаза были маленькие, голубые, тусклые, а выражение всей морды чрезвычайно глупое. Подойдя к волчатам, он протянул вперед широкие лапы, положил на них морду и начал:\n— Мня, мня... нга-нга-нга!..\nВолчата ничего не поняли, но замахали хвостами. Тогда щенок ударил лапой одного волчонка по большой голове. Волчонок тоже ударил его лапой по голове. Щенок стал к нему боком и посмотрел на него искоса, помахивая хвостом, потом вдруг рванулся с места и сделал несколько кругов по насту. Волчата погнались за ним, он упал на спину и задрал вверх ноги, а они втроем напали на него и, визжа от восторга, стали кусать его, но не больно, а в шутку. Вороны сидели на высокой сосне и смотрели сверху на их борьбу, и очень беспокоились. Стало шумно и весело. Солнце припекало уже по-весеннему; и петухи, то и дело перелетавшие через сосну, поваленную бурей, при блеске солнца казались изумрудными.\nОбыкновенно волчихи приучают своих детей к охоте, давая им поиграть добычей; и теперь, глядя, как волчата гонялись по насту за щенком и боролись с ним, волчиха думала:\n«Пускай приучаются».\nНаигравшись, волчата пошли в яму и легли спать. Щенок повыл немного с голоду, потом также растянулся на солнышке. А проснувшись, опять стали играть.\nВесь день и вечером волчиха вспоминала, как прошлою ночью в хлеву блеял ягненок и как пахло овечьим молоком, и от аппетита она все щелкала зубами и не переставала грызть с жадностью старую кость, воображая себе, что это ягненок. Волчата сосали, а щенок, который хотел есть, бегал кругом и обнюхивал снег.\n«Съем-ка его...» — решила волчиха.\nОна подошла к нему, а он лизнул ее в морду и заскулил, думая, что она хочет играть с ним. В былое время она едала собак, но от щенка сильно пахло псиной, и, по слабости здоровья, она уже не терпела этого запаха; ей стало противно, и она отошла прочь...\nК ночи похолодело. Щенок соскучился и ушел домой.\nКогда волчата крепко уснули, волчиха опять отправилась на охоту. Как и в прошлую ночь, она тревожилась малейшего шума, и ее пугали пни, дрова, темные, одиноко стоящие кусты можжевельника, издали похожие на людей. Она бежала в стороне от дороги, по насту. Вдруг далеко впереди на дороге замелькало что-то темное... Она напрягла зрение и слух: в самом деле, что-то шло впереди, и даже слышны были мерные шаги. Не барсук ли? Она осторожно, чуть дыша, забирая все в сторону, обогнала темное пятно, оглянулась на него и узнала. Это, не спеша, шагом, возвращался к себе в зимовье щенок с белым лбом.\n«Как бы он опять мне не помешал», — подумала волчиха и быстро побежала вперед.\nНо зимовье было уже близко. Она опять взобралась на хлев по сугробу. Вчерашняя дыра была уже заделана яровой соломой, и по крыше протянулись две новые слеги. Волчиха стала быстро работать ногами и мордой, оглядываясь, не идет ли щенок, но едва пахнуло на нее теплым паром и запахом навоза, как сзади послышался радостный, заливчатый лай. Это вернулся щенок. Он прыгнул к волчихе на крышу, потом в дыру и, почувствовав себя дома, в тепле, узнав своих овец, залаял еще громче... Арапка проснулась под сараем и, почуяв волка, завыла, закудахтали куры, и когда на крыльце показался Игнат со своей одностволкой, то перепуганная волчиха была уже далеко от зимовья.\n— Фюйть! — засвистел Игнат. — Фюйть! Гони на всех парах!\nОн спустил курок — ружье дало осечку; он спустил еще раз — опять осечка; он спустил в третий раз — и громадный огненный сноп вылетел из ствола и раздалось оглушительное «бу! бу!» Ему сильно отдало в плечо; и, взявши в одну руку ружье, а в другую топор, он пошел посмотреть, отчего шум...\nНемного погодя он вернулся в избу.\n— Что там? — спросил хриплым голосом странник, ночевавший у него в эту ночь и разбуженный шумом.\n— Ничего... — ответил Игнат. — Пустое дело. Повадился наш Белолобый с овцами спать, в тепле. Только нет того понятия, чтобы в дверь, а норовит все как бы в крышу. Намедни ночью разобрал крышу и гулять ушел, подлец, а теперь вернулся и опять разворошил крышу.\n— Глупый.\n— Да, пружина в мозгу лопнула. Смерть не люблю глупых! — вздохнул Игнат, полезай на печь. — Ну, божий человек, рано еще вставать, давай спать полным ходом...\nА утром он подозвал к себе Белолобого, больно оттрепал его за уши и потом, наказывая его хворостиной, все приговаривал:\n— Ходи в дверь! Ходи в дверь! Ходи в дверь!" }, { "work_id": "local-prose-28", "source": "dir:prose/Tolstoy/Праведный судья.txt", "title": "Праведный судья", "author": "Tolstoy", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 821, "text": "Один алжирский царь Бауакас захотел сам узнать, правду ли ему говорили, что в одном из его городов есть праведный судья, что он сразу узнает правду и что от него ни один плут не может укрыться. Бауакас переоделся в купца и поехал верхом на лошади в тот город, где жил судья. У въезда в город к Бауакасу подошел калека и стал просить милостыню. Бауакас подал ему и хотел ехать дальше, но калека уцепился ему за платье.\n -- Что тебе нужно? -- спросил Бауакас.-- Разве я не дал тебе милостыню?\n -- Милостыню ты дал,-- сказал калека,-- но еще сделай милость -- довези меня на своей лошади до площади, а то лошади и верблюды как бы не раздавили меня.\n Бауакас посадил калеку сзади себя и довез его до площади. На площади Бауакас остановил лошадь. Но нищий не слезал. Бауакас сказал:\n -- Что ж сидишь, слезай, мы приехали. А нищий сказал:\n -- Зачем слезать,-- лошадь моя; а не хочешь добром отдать лошадь, пойдем к судье.\n Народ собрался вокруг них и слушал, как они спорили; все закричали:\n -- Ступайте к судье, он вас рассудит.\n Бауакас с калекой пошли к судье. В суде был народ, и судья вызывал по очереди тех, кого судил. Прежде чем черед дошел до Бауакаса, судья вызвал ученого и мужика, они судились за жену. Мужик говорил, что это его жена, а ученый говорил, что его жена. Судья выслушал их, помолчал и сказал:\n -- Оставьте женщину у меня, а сами приходите завтра.\n Когда эти ушли, вошли мясник и масленик. Мясник был весь в крови, а масленик в масле. Мясник держал в руке деньги, масленик -- руку мясника. Мясник сказал:\n -- Я купил у этого человека масло и вынул кошелек, чтобы расплатиться, а он схватил меня за руку и хотел отнять деньги. Так мы и пришли к тебе,-- я держу в руке кошелек, а он держит меня за руку. Но деньги мои, а он -- вор.\n А масленик сказал:\n -- Это неправда. Мясник пришел ко мне покупать масло. Когда я налил ему полный кувшин, он просил меня разменять, ему золотой. Я достал деньги и положил их на лавку, а он взял их и хотел бежать. Я поймал его за руку и привел сюда.\n Судья помолчал и сказал:\n -- Оставьте деньги здесь и приходите завтра.\n Когда очередь дошла до Бауакаса и до калеки, Бауакас рассказал, как было дело. Судья выслушал его и спросил нищего.\n Нищий сказал:\n -- Это все неправда. Я ехал верхом через город, а он сидел на земле и просил меня подвезти его. Я посадил его на лошадь и довез, куда ему нужно было; но он не хотел слезать и сказал, что лошадь его. Это неправда.\n Судья подумал и сказал:\n -- Оставьте лошадь у меня и приходите завтра.\n На другой день собралось много народа слушать, как рассудит судья.\n Первые подошли ученый и мужик.\n -- Возьми свою жену,-- сказал судья ученому,-- а мужику дать пятьдесят палок.\n Ученый взял свою жену, а мужика тут же наказали.\n Потом судья вызвал мясника.\n -- Деньги твои,-- сказал он мяснику; потом он указал на масленика и сказал: -- А ему дать пятьдесят палок.\n Тогда позвали Бауакаса и калеку.\n -- Узнаешь ты свою лошадь из двадцати других? -- спросил судья Бауакаса.\n -- Узнаю.\n -- А ты?\n -- И я узнаю,-- сказал калека.\n -- Иди за мною,-- сказал судья Бауакасу.\n Они пошли в конюшню. Бауакас сейчас же промеж других двадцати лошадей показал на свою.\n Потом судья вызвал калеку в конюшню и тоже велел ему указать на лошадь. Калека признал лошадь и показал ее.\n Тогда судья сел на свое место и сказал Бауакасу:\n -- Лошадь твоя; возьми ее. А калеке дать пятьдесят палок.\n После суда судья пошел домой, а Бауакас пошел за ним.\n -- Что же ты, или недоволен моим решением? -- спросил судья.\n -- Нет, я доволен,-- сказал Бауакас.-- Только хотелось бы мне знать, почему ты узнал, что жена была ученого, а не мужика, что деньги были мясниковы, а не маслениковы и что лошадь была моя, а не нищего?\n -- Про женщину я узнал вот как: позвал ее утром к себе и сказал ей: \"Налей чернил в мою чернильницу\". Она взяла чернильницу, вымыла ее скоро и ловко и налила чернил. Стало быть, она привыкла это делать. Будь она жена мужика, она не сумела бы этого сделать. Выходит, что ученый был прав. Про деньги я узнал вот как: положил я деньги в чашку с водой и сегодня утром посмотрел -- всплыло ли на воде масло. Если бы деньги были маслениковы, то они были бы запачканы его маслеными руками. На воде масла не было, стало быть, мясник говорит правду. Про лошадь узнать было труднее. Калека так же, как и ты, из двадцати лошадей сейчас же указал на лошадь. Да я не для того приводил вас обоих в конюшню, чтобы видеть, узнаете ли вы лошадь, а для того, чтобы видеть -- кого из вас двоих узнает лошадь. Когда ты подошел к ней, она обернула голову, потянулась к тебе; а когда калека тронул ее, она прижала уши и подняла ногу. По этому я узнал, что ты настоящий хозяин лошади.\n Тогда Бауакас сказал:\n -- Я не купец, а царь Бауакас. Я приехал сюда, чтобы видеть, правда ли то, что говорят про тебя. Я вижу теперь, что ты мудрый судья." }, { "work_id": "local-prose-29", "source": "dir:prose/Chekhov/Альбом.txt", "title": "Альбом", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 574, "text": "Антон Чехов\nАЛЬБОМ\nТитулярный советник Кратеров, худой и тонкий, как адмиралтейский шпиль, выступил вперед и, обратясь к Жмыхову, сказал:\n— Ваше превосходительство! Движимые и тронутые всею душой вашим долголетним начальничеством и отеческими попечениями...\n— Более чем в продолжение целых десяти лет, — подсказал Закусин.\n— Более чем в продолжение целых десяти лет, мы, ваши подчиненные, в сегодняшний знаменательный для нас... тово... день подносим вашему превосходительству, в знак нашего уважения и глубокой благодарности, этот альбом с нашими портретами и желаем в продолжение вашей знаменательной жизни, чтобы еще долго-долго, до самой смерти, вы не оставляли нас...\n— Своими отеческими наставлениями на пути правды и прогресса... — добавил Закусин, вытерев со лба мгновенно выступивший пот; ему, очевидно, очень хотелось говорить и, по всей вероятности, у него была готова речь. — И да развевается, — кончил он, — ваш стяг еще долго-долго на поприще гения, труда и общественного самосознания!\nПо левой морщинистой щеке Жмыхова поползла слеза.\n— Господа! — сказал он дрожащим голосом. — Я не ожидал, никак не думал, что вы будете праздновать мой скромный юбилей... Я тронут... даже... весьма... Этой минуты я не забуду до самой могилы, и верьте... верьте, друзья, что никто не желает вам так добра, как я... А ежели что и было, то для вашей же пользы...\nЖмыхов, действительный статский советник, поцеловался с титулярным советником Кратеровым, который не ожидал такой чести и побледнел от восторга. Затем начальник сделал рукой жест, означавший, что он от волнения не может говорить, и заплакал, точно ему не дарили дорогого альбома, а, наоборот, отнимали... Потом, немного успокоившись и сказав еще несколько прочувствованных слов и дав всем пожать свою руку, он, при громких радостных кликах, спустился вниз, сел в карету и, провожаемый благословениями, уехал. Сидя в карете, он почувствовал в груди наплыв неизведанных доселе радостных чувств и еще раз заплакал.\nДома ожидали его новые радости. Там его семья, друзья и знакомые устроили ему такую овацию, что ему показалось, что он в самом деле принес отечеству очень много пользы и что, не будь его на свете, то, пожалуй, отечеству пришлось бы очень плохо. Юбилейный обед весь состоял из тостов, речей, объятий и слез. Одним словом, Жмыхов никак не ожидал, что его заслуги будут приняты так близко к сердцу.\n— Господа! — сказал он перед десертом. — Два часа тому назад я был удовлетворен за все те страдания, которые приходится переживать человеку, который служит, так сказать, не форме, не букве, а долгу. Я за всё время своей службы непрестанно держался принципа: не публика для нас, а мы для публики. И сегодня я получил высшую награду! Мои подчиненные поднесли мне альбом... Вот! Я тронут.\nПраздничные физиономии нагнулись к альбому и стали его рассматривать.\n— А альбом хорошенький! — сказала дочь Жмыхова, Оля. — Я думаю, он рублей пятьдесят стоит. О, какая прелесть! Ты, папка, отдай мне этот альбом. Слышишь? Я его спрячу... Такой хорошенький.\nПосле обеда Олечка унесла альбом к себе в комнату и заперла его в стол. На другой день она вынула из него чиновников и побросала их на пол, и вместо них вставила своих институтских подруг. Форменные вицмундиры уступили свое место белым пелеринкам. Коля, сынок его превосходительства, подобрал чиновников и раскрасил их одежды красной краской. Безусым нарисовал он зеленые усы, а безбородым — коричневые бороды. Когда нечего уже было красить, он вырезал из карточек человечков, проколол им булавкой глаза и стал играть в солдатики. Вырезав титулярного советника Кратерова, он укрепил его на коробке из-под спичек и в таком виде понес его в кабинет к отцу.\n— Папа, монумент! Погляди!\nЖмыхов захохотал, покачнулся и, умилившись, поцеловал взасос Колину щечку.\n— Ну, иди, шалун, покажи маме. Пусть и мама посмотрит." }, { "work_id": "local-prose-30", "source": "dir:prose/Chekhov/Гость.txt", "title": "Гость", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1096, "text": "Антон Чехов\nГОСТЬ\n(СЦЕНКА)\nУ частного поверенного Зельтерского слипались глаза. Природа погрузилась в потемки. Затихли ветерки, замолкли птичек хоры, и прилегли стада. Жена Зельтерского давно уже пошла спать, прислуга тоже спала, вся живность уснула, одному только Зельтерскому нельзя было идти в спальную, хотя на его веках и висела трехпудовая тяжесть. Дело в том, что у него сидел гость, сосед по даче, отставной полковник Перегарин. Как пришел он после обеда и как сел на диван, так с той поры ни разу не поднимался словно прилип. Он сидел и хриплым, гнусавым голосом рассказывал, как в 1842 г. в городе Кременчуге его бешеная собака укусила. Рассказал и опять начал снова. Зельтерский был в отчаянии. Чего он только ни делал, чтобы выжить гостя! Он то и дело посматривал на часы, говорил, что у него голова болит, то и дело выходил из комнаты, где сидел гость, но ничто не помогало. Гость не понимал и продолжал про бешеную собаку.\n«Этот старый хрыч до утра просидит! — злился Зельтерский. — Такая дубина! Ну, уж если он не понимает обыкновенных намеков, то придется пустить в ход более грубые приемы».\n— Послушайте, — сказал он вслух, — знаете, чем нравится мне дачная жизнь?\n— Чем-с?\n— Тем, что здесь можно жизнь регулировать. В городе трудно держаться какого-нибудь определенного режима, здесь же наоборот. В девять мы встаем, в три обедаем, в десять ужинаем, в двенадцать спим. В двенадцать я всегда в постели. Храни меня бог лечь позже: не отделаться на другой день от мигрени!\n— Скажите... Кто как привык, это действительно. Был у меня, знаете ли, один знакомый, некто Клюшкин, штабс-капитан. Познакомился я с ним в Серпухове. Ну-с, так вот этот самый Плюшкин...\nИ полковник, заикаясь, причмокивая и жестикулируя жирными пальцами, начал рассказывать про Плюшкина. Пробило двенадцать, часовую стрелку потянуло к половине первого, а он всё рассказывал. Зельтерского бросило в пот.\n«Не понимает! Глуп! — злился он. — Неужели он думает, что своим посещением доставляет мне удовольствие? Ну как его выжить?»\n— Послушайте, — перебил он полковника, — что мне делать? У меня ужасно болит горло! Чёрт меня дернул зайти сегодня утром к одному знакомому, у которого ребенок лежит в дифтерите. Вероятно, я заразился. Да, чувствую, что заразился. У меня дифтерит!\n— Случается! — невозмутимо прогнусавил Перегарин.\n— Болезнь опасная! Мало того, что я сам болен, но могу еще и других заразить. Болезнь в высшей степени прилипчивая! Как бы мне вас не заразить, Парфений Саввич!\n— Меня-то? Ге-ге! В тифозных гошпиталях живал — не заражался, а у вас вдруг заражусь! Хе-хе... Меня, батенька, старую кочерыжку, никакая болезнь не возьмет. Старики живучи. Был у нас в бригаде один старенький старичок, подполковник Требьен... французского происхождения. Ну-с, так вот этот Требьен...\nИ Перегарин начал рассказывать о живучести Требьена. Часы пробили половину первого.\n— Виноват, я вас перебью, Парфений Саввич, — простонал Зельтерский. — Вы в котором часу ложитесь спать?\n— Когда в два, когда в три, а бывает так, что и вовсе не ложусь, особливо ежели в хорошей компании просидишь или ревматизм разгуляется. Сегодня, например, я часа в четыре лягу, потому до обеда выспался. Я в состоянии вовсе не спать. На войне мы по целым неделям не ложились. Был такой случай. Стояли мы под Ахалцыхом...\n— Виноват. А вот я так всегда в двенадцать ложусь. Встаю я в девять часов, так поневоле приходится раньше ложиться.\n— Конечно. Раньше вставать и для здоровья хорошо. Ну-с, так вот-с... стоим мы под Ахалцыхом...\n— Чёрт знает что. Знобит меня, в жар бросает. Всегда этак у меня перед припадком бывает. Надо вам сказать, что со мною случаются иногда странные, нервные припадки. Часу этак в первом ночи... днем припадков не бывает... вдруг в голове начинается шум: жжж... Я теряю сознание, вскакиваю и начинаю бросать в домашних чем попало. Попадется под руку нож — я ножом, стул — я стулом. Сейчас знобит меня, вероятно, перед припадком. Всегда знобом начинается.\n— Ишь ты... А вы полечились бы!\n— Лечился, не помогает... Ограничиваюсь только тем, что занедолго до припадка предупреждаю знакомых и домашних, чтобы уходили, а леченье давно уже бросил...\n— Пссс... Каких только на свете нет болезней! И чума, и холера, и припадки разные...\nПолковник покачал головой и задумался. Наступило молчание.\n«Почитаю-ка ему свое произведение, — надумал Зельтерский. — Там у меня где-то роман валяется, в гимназии еще писал... Авось службу сослужит...»\n— Ах, кстати, — перебил Зельтерский размышления Перегарина, — не хотите ли, я почитаю вам свое сочинение? На досуге как-то состряпал... Роман в пяти частях с прологом и эпилогом...\nИ, не дожидаясь ответа, Зельтерский вскочил и вытащил из стола старую, заржавленную рукопись, на которой крупными буквами было написано: «Мертвая зыбь. Роман в пяти частях».\n«Теперь наверное уйдет, — мечтал Зельтерский, перелистывая грехи своей юности. — Буду читать ему до тех пор, пока не взвоет...»\n— Ну, слушайте, Парфений Саввич...\n— С удовольствием... я люблю-с...\nЗельтерский начал. Полковник положил ногу на ногу, поудобней уселся и сделал серьезное лицо, очевидно, приготовился слушать долго и добросовестно... Чтец начал с описания природы. Когда часы пробили час, природа уступила свое место описанию замка, в котором жил герой романа граф Валентин Бленский.\n— Пожить бы в этаком замке! — вздохнул Перегарин. — И как хорошо написано! Век бы сидел да слушал!\n«Ужо погоди! — подумал Зельтерский. — Взвоешь!»\nВ половину второго замок уступил свое место красивой наружности героя... Ровно в два чтец тихим, подавленным голосом читал:\n— «Вы спрашиваете, чего я хочу? О, я хочу, чтобы там, вдали, под сводами южного неба ваша маленькая ручка томно трепетала в моей руке... Только там, там живее забьется мое сердце под сводами моего душевного здания... Любви, любви!..» Нет, Парфений Саввич... сил нет... Замучился!\n— А вы бросьте! Завтра дочитаете, а теперь поговорим... Так вот-с, я не рассказал вам еще, что было под Ахалцыхом...\nИзмученный Зельтерский повалился на спинку дивана и, закрыв глаза, стал слушать...\n«Все средства испробовал, — думал он. — Ни одна пуля не пробила этого мастодонта. Теперь до четырех часов будет сидеть... Господи, сто целковых дал бы теперь, чтобы сию минуту завалиться дрыхнуть... Ба! Попрошу-ка у него денег взаймы! Прелестное средство...»\n— Парфений Саввич! — перебил он полковника. — Я опять вас перебью. Хочется мне попросить вас об одном маленьком одолжении... Дело в том, что в последнее время, живя здесь на даче, я ужасно истратился. Денег нет ни копейки, а между тем в конце августа мне предстоит получка.\n— Однако... я у вас засиделся... — пропыхтел Перегарин, ища глазами фуражки. — Уж третий час... Так вы о чем же-с?\n— Хотелось бы у кого-нибудь взять взаймы рублей двести, триста... Не знаете ли вы такого человечка?\n— Где ж мне знать? Однако... вам бай-бай пора... Будемте здоровы... Супруге вашей...\nПолковник взял фуражку и сделал шаг к двери.\n— Куда же вы?.. — заторжествовал Зельтерский. — А мне хотелось вас попросить... Зная вашу доброту, я надеялся...\n— Завтра, а теперь к жене марш! Чай, заждалась друга сердешного... Хе-хе-хе... Прощайте, ангел... Спать!\nПерегарин быстро пожал Зельтерскому руку, надел фуражку и вышел. Хозяин торжествовал." }, { "work_id": "local-prose-31", "source": "dir:prose/Chekhov/Брак по расчёту.txt", "title": "Брак по расчёту", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1145, "text": "Антон Чехов\nБРАК ПО РАСЧЕТУ\n(РОМАН В 2-х ЧАСТЯХ)\nЧасть первая\nВ доме вдовы Мымриной, что в Пятисобачьем переулке, свадебный ужин. Ужинает 23 человека, из коих восемь ничего не едят, клюют носом и жалуются, что их «мутит». Свечи, лампы и хромая люстра, взятая напрокат из трактира, горят до того ярко, что один из гостей, сидящих за столом, телеграфист, кокетливо щурит глаза и то и дело заговаривает об электрическом освещении — ни к селу ни к городу. Этому освещению и вообще электричеству он пророчит блестящую будущность, но, тем не менее, ужинающие слушают его с некоторым пренебрежением.\n— Электричество... — бормочет посажёный отец, тупо глядя в свою тарелку. — А по моему взгляду, электрическое освещение одно только жульничество. Всунут туда уголек и думают глаза отвести! Нет, брат, уж ежели ты даешь мне освещение, то ты давай не уголек, а что-нибудь существенное, этакое что-нибудь зажигательное, чтобы было за что взяться! Ты давай огня — понимаешь? — огня, который натуральный, а не умственный.\n— Ежели бы вы видели электрическую батарею, из чего она составлена, — говорит телеграфист, рисуясь, — то вы иначе бы рассуждали.\n— И не желаю видеть. Жульничество... Народ простой надувают... Соки последние выжимают. Знаем мы их, этих самых... А вы, господин молодой человек, — не имею чести знать вашего имени-отчества, — чем за жульничество вступаться, лучше бы выпили и другим налили.\n— Я с вами, папаша, вполне согласен, — говорит хриплым тенором жених Апломбов, молодой человек с длинной шеей и щетинистыми волосами. — К чему заводить ученые разговоры? Я не прочь и сам поговорить о всевозможных открытиях в научном смысле, но ведь на это есть другое время! Ты какого мнения, машер 1? — обращается жених к сидящей рядом невесте.\nНевеста Дашенька, у которой на лице написаны все добродетели, кроме одной — способности мыслить, вспыхивает и говорит:\n— Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном.\n— Слава богу, прожили век без образования и вот уж, благодарить бога, третью дочку за хорошего человека выдаем, — говорит с другого конца стола мать Дашеньки, вздыхая и обращаясь к телеграфисту. — А ежели мы, по-вашему, выходим необразованные, то зачем вы к нам ходите? Шли бы к своим образованным!\nНаступает молчание. Телеграфист сконфужен. Он никак не ожидал, что разговор об электричестве примет такой странный оборот. Наступившее молчание имеет характер враждебный, кажется ему симптомом всеобщего неудовольствия, и он находит нужным оправдаться.\n— Я, Татьяна Петровна, всегда уважал ваше семейство, — говорит он, — а ежели я насчет электрического освещения, так это еще не значит, что я из гордости. Даже вот выпить могу... Я всегда от всех чувств желал Дарье Ивановне хорошего жениха. В наше время, Татьяна Петровна, трудно выйти за хорошего человека. Нынче каждый норовит вступить в брак из-за интереса, из-за денег...\n— Это намек! — говорит жених, багровея и мигая глазами.\n— И никакого тут нет намека, — говорит телеграфист, несколько струсив. — Я не говорю о присутствующих. Это я так... вообще... Помилуйте!.. Все знают, что вы из любви... Приданое пустяшное...\n— Нет, не пустяшное! — обижается Дашенькина мать. — Ты говори, сударь, да не заговаривайся! Кроме того, что мы тысячу рублей, мы три салопа даем, постелю и вот эту всю мебель! Поди-кась найди в другом месте такое приданое!\n— Я ничего... Мебель, действительно, хорошая... но я в том смысле, что вот они обижаются, будто я намекнул ...\n— А вы не намекайте, — говорит невестина мать. — Мы вас по вашим родителям почитаем и на свадьбу пригласили, а вы разные слова... А ежели вы знали, что Егор Федорыч из интереса женится, то что же вы раньше молчали? Пришли бы да и сказали по-родственному: так и так, мол, на интерес польстился... А тебе, батюшка, грех! — обращается вдруг невестина мать к жениху, слезливо мигая глазами. — Я ее, может, вскормила, вспоила... берегла пуще алмаза изумрудного, деточку мою, а ты... ты из интереса...\n— И вы поверили клевете? — говорит Апломбов, вставая из-за стола и нервно теребя свои щетинистые волосы. — Покорнейше вас благодарю! Мерси за такое мнение! А вы, господин Блинчиков, — обращается он к телеграфисту, — вы хоть и знакомый мне, но я не позволю вам такие безобразия строить в чужом доме! Позвольте вам выйти вон!\n— То есть как?\n— Позвольте вам выйти вон! Желаю, чтобы и вы были таким честным человеком, как я! Одним словом, позвольте вам выйти вон!\n— Да оставь! Будет тебе! — осаживают жениха его приятели. — Ну, стоит ли? Садись! Оставь!\n— Нет, я желаю показать, что он не имеет никакой полной правы! Я по любви вступил в законный брак. Чего же вы сидите, не понимаю! Позвольте вам выйти вон!\n— Я ничего... Я ведь... — говорит ошеломленный телеграфист, поднимаясь из-за стола. — Не понимаю даже... Извольте, я уйду... Только вы отдайте мне сначала три рубля, что вы у меня на пикейную жилетку заняли. Выпью вот еще и... уйду, только вы сначала долг отдайте.\nЖених долго шепчется со своими приятелями. Те по мелочам дают ему три рубля, он с негодованием бросает их телеграфисту, и последний, после долгих поисков своей форменной фуражки, раскланивается и уходит.\nТак иногда может кончиться невинный разговор об электричестве! Но вот кончается ужин... Наступает ночь. Благовоспитанный автор надевает на свою фантазию крепкую узду и накидывает на текущие события темную вуаль таинственности.\nРозоперстая Аврора застает еще Гименея в Пятисобачьем переулке, но вот настает серое утро и дает автору богатый материал для\nЧасти второй и последней\nСерое осеннее утро. Еще нет и восьми часов, а в Пятисобачьем переулке необычайное движение. По тротуарам бегают встревоженные городовые и дворники; у ворот толпятся озябшие кухарки с выражением крайнего недоумения на лицах... Во все окна глядят обыватели. Из открытого окна прачечной, нажимая друг друга висками и подбородками, глядят женские головы.\n— Не то снег, не то... и не разберешь, что оно такое, — слышатся голоса.\nВ воздухе от земли до крыш кружится что-то белое, очень похожее на снег. Мостовая бела, уличные фонари, крыши, дворницкие скамьи у ворот, плечи и шапки прохожих — всё бело.\n— Что случилось? — спрашивают прачки у бегущих дворников.\nТе в ответ машут руками и бегут дальше... Они и сами не знают, в чем дело. Но вот, наконец, медленно проходит один дворник и, беседуя сам с собой, жестикулирует руками. Очевидно, он побывал на месте происшествия и знает всё.\n— Что, родименький, случилось? — спрашивают у него прачки из окна.\n— Неудовольствие, — отвечает он. — В доме Мымриной, что вчерась была свадьба, жениха обсчитали. Вместо тысячи — девятьсот дали.\n— Ну, а он что?\n— Осерчал. Я, говорит, того, говорит.... Распорол в сердцах перину и выпустил пух в окно... Ишь, сколько пуху! Снег словно!\n— Ведут! Ведут! — слышатся голоса. — Ведут!\nОт дома вдовы Мымриной движется процессия. Впереди идут два городовых с озабоченными лицами... Сзади них шагает Апломбов в триковом пальто и в цилиндре. На лице у него написано: «Я честный человек, но надувать себя не позволю!»\n— Ужо правосудие покажет вам, что я за человек! — бормочет он, то и дело оборачиваясь.\nЗа ним идут плачущие Татьяна Петровна и Дашенька. Шествие замыкается дворником с книгой и толпой мальчишек.\n— О чем плачешь, молодуха? — обращаются прачки к Дашеньке.\n— Перины жалко! — отвечает за нее мать. — Три пуда, голубчики! И пух-то ведь какой! Пушинка к пушинке — ни одного перышка! Наказал бог на старости лет!\nПроцессия поворачивает за угол, и Пятисобачий переулок успокаивается. Пух летает до вечера.\n1\nдорогая (франц. ma chère)." }, { "work_id": "local-poem-32", "source": "dir:poems/Lermontov/Тучи.txt", "title": "Тучи", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 68, "text": "Михаил Лермонтов\nТУЧИ\nТучки небесные, вечные странники!\nСтепью лазурною, цепью жемчужною\nМчитесь вы, будто как я же, изгнанники\nС милого севера в сторону южную.\nКто же вас гонит: судьбы ли решение?\nЗависть ли тайная? злоба ль открытая?\nИли на вас тяготит преступление?\nИли друзей клевета ядовитая?\nНет, вам наскучили нивы бесплодные...\nЧужды вам страсти и чужды страдания;\nВечно холодные, вечно свободные,\nНет у вас родины, нет вам изгнания." }, { "work_id": "local-prose-33", "source": "dir:prose/Gorky/Вывод.txt", "title": "Вывод", "author": "Gorky", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 641, "text": "Максим Горький\n«ВЫВОД»\nПо деревенской улице, среди белых мазанок, с диким воем двигается странная процессия.\nИдет толпа народа, идет густо, медленно и шумно, — движется, как большая волна, а впереди ее шагает шероховатая лошаденка, понуро опустившая голову. Поднимая одну из передних ног, она так странно встряхивает головой, точно хочет ткнуться шершавой мордой в пыль дороги, а когда она переставляет заднюю ногу, ее круп весь оседает к земле, и кажется, что она сейчас упадет.\nК передку телеги привязана веревкой за руки маленькая, совершенно нагая женщина, почти девочка. Она идет как-то странно — боком, ноги ее дрожат, подгибаются, ее голова, в растрепанных темно-русых волосах, поднята кверху и немного откинута назад, глаза широко открыты, смотрят вдаль тупым взглядом, в котором нет ничего человеческого. Все тело ее в синих и багровых пятнах, круглых и продолговатых, левая упругая, девическая грудь рассечена, и из нее сочится кровь. Она образовала красную полосу на животе и ниже по левой ноге до колена, а на голени ее скрывает коричневая короста пыли. Кажется, что с тела этой женщины содрана узкая и длинная лента кожи. И, должно быть, по животу женщины долго били поленом, а может, топтали его ногами в сапогах — живот чудовищно вспух и страшно посинел.\nНоги женщины, стройные и маленькие, еле ступают по серой пыли, весь корпус изгибается, и нельзя понять, почему женщина еще держится на этих ногах, сплошь, как и все ее тело, покрытых синяками, почему она не падает на землю и, вися на руках, не волочится за телегой по теплой земле...\nА на телеге стоит высокий мужик, в белой рубахе, в черной смушковой шапке, из-под которой, перерезывая ему лоб, свесилась прядь ярко-рыжих волос; в одной руке он держит вожжи, в другой — кнут и методически хлещет им раз по спине лошади и раз по телу маленькой женщины, и без того уже добитой до утраты человеческого образа. Глаза рыжего мужика налиты кровью и блещут злым торжеством. Волосы оттеняют их зеленоватый цвет. Засученные по локти рукава рубахи обнажили крепкие руки, густо поросшие рыжей шерстью; рот его открыт, полон острых белых зубов, и порой мужик хрипло вскрикивает:\n— Н-ну... ведьма! Гей! Н-ну! Ага! Раз!..\nСзади телеги и женщины, привязанной к ней, валом валит толпа и тоже кричит, воет, свищет, смеется, улюлюкает, подзадоривает. Бегут мальчишки... Иногда один из них забегает вперед и кричит в лицо женщины циничные слова. Взрывы смеха в толпе заглушают все остальные звуки и тонкий свист кнута в воздухе. Идут женщины с возбужденными лицами и сверкающими удовольствием глазами. Идут мужчины, кричат нечто отвратительное тому, что стоит в телеге. Он оборачивается назад к ним и хохочет, широко раскрывая рот. Удар кнутом по телу женщины. Кнут, тонкий и длинный, обвивается около плеча, и вот он захлестнулся под мышкой. Тогда мужик, который бьет, сильно дергает кнут к себе; женщина визгливо вскрикивает и, опрокидываясь назад, падает в пыль спиной. Многие из толпы подскакивают к ней и скрывают ее собой, наклоняясь над нею.\nЛошадь останавливается, но через минуту она снова идет, а избитая женщина по-прежнему двигается за телегой. И жалкая лошадь, медленно шагая, все мотает своей шершавой головой, точно хочет сказать:\n«Вот как подло быть скотом! Во всякой мерзости люди заставляют принять участие...»\nА небо, южное небо, совершенно чисто, — ни одной тучки, солнце щедро льет жгучие лучи...\n........................................................................\nЭто я написал не выдуманное мною изображение истязания правды — нет, к сожалению, это не выдумка. Это называется — «вывод». Так наказывают мужья жен за измену; это бытовая картина, обычай, и это я видел в 1891 году, 15 июля, в деревне Кандыбовке, Херсонской губернии, Николаевского уезда.\nЯ знал, что за измену у нас, в Заволжье, женщин обнажают, мажут дегтем, осыпают куриными перьями и так водят по улице. Знал, что иногда затейливые мужья или свекры в летнее время мажут «изменниц» патокой и привязывают к дереву на съедение насекомым. Слышал, что изредка изменниц, связанных, сажают на муравьиные кучи. И вот — видел, что все это возможно в среде людей безграмотных, бессовестных, одичавших от волчьей жизни в зависти и жадности." }, { "work_id": "local-poem-34", "source": "dir:poems/Blok/Соловьиный сад.txt", "title": "Соловьиный сад", "author": "Blok", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 699, "text": "Александр Блок\n \n \n СОЛОВЬИНЫЙ САД\n \n \n 1\n \n Я ломаю слоистые скалы\n В час отлива на илистом дне,\n И таскает осел мой усталый\n Их куски на мохнатой спине.\n \n Донесем до железной дороги,\n Сложим в кучу, - и к морю опять\n Нас ведут волосатые ноги,\n И осел начинает кричать.\n \n И кричит, и трубит он, - отрадно,\n Что идет налегке хоть назад.\n А у самой дороги - прохладный\n И тенистый раскинулся сад.\n \n По ограде высокой и длинной\n Лишних роз к нам свисают цветы.\n Не смолкает напев соловьиный,\n Что-то шепчут ручьи и листы.\n \n Крик осла моего раздается\n Каждый раз у садовых ворот,\n А в саду кто-то тихо смеется,\n И потом - отойдет и поет.\n \n И, вникая в напев беспокойный,\n Я гляжу, понукая осла,\n Как на берег скалистый и знойный\n Опускается синяя мгла.\n \n \n 2\n \n Знойный день догорает бесследно,\n Сумрак ночи ползет сквозь кусты;\n И осел удивляется, бедный:\n \"Что, хозяин, раздумался ты?\"\n \n Или разум от зноя мутится,\n Замечтался ли в сумраке я?\n Только всє неотступнее снится\n Жизнь другая - моя, не моя...\n \n И чего в этой хижине тесной\n Я, бедняк обездоленный, жду,\n Повторяя напев неизвестный,\n В соловьином звенящий саду?\n \n Не доносятся жизни проклятья\n В этот сад, обнесенный стеной,\n В синем сумраке белое платье\n За решоткой мелькает резной.\n \n Каждый вечер в закатном тумане\n Прохожу мимо этих ворот,\n И она меня, легкая, манит\n И круженьем, и пеньем зовет.\n \n И в призывном круженье и пенье\n Я забытое что-то ловлю,\n И любить начинаю томленье,\n Недоступность ограды люблю.\n \n \n 3\n \n Отдыхает осел утомленный,\n Брошен лом на песке под скалой,\n А хозяин блуждает влюбленный\n За ночною, за знойною мглой.\n \n И знакомый, пустой, каменистый,\n Но сегодня - таинственный путь\n Вновь приводит к ограде тенистой,\n Убегающей в синюю муть.\n \n И томление всє безысходней,\n И идут за часами часы,\n И колючие розы сегодня\n Опустились под тягой росы.\n \n Наказанье ли ждет, иль награда,\n Если я уклонюсь от пути?\n Как бы в дверь соловьиного сада\n Постучаться, и можно ль войти?\n \n А уж прошлое кажется странным,\n И руке не вернуться к труду:\n Сердце знает, что гостем желанным\n Буду я в соловьином саду...\n \n \n 4\n \n Правду сердце мое говорило,\n И ограда была не страшна.\n Не стучал я - сама отворила\n Неприступные двери она.\n \n Вдоль прохладной дороги, меж лилий,\n Однозвучно запели ручьи,\n Сладкой песнью меня оглушили,\n Взяли душу мою соловьи.\n \n Чуждый край незнакомого счастья\n Мне открыли объятия те,\n И звенели, спадая, запястья\n Громче, чем в моей нищей мечте.\n \n Опьяненный вином золотистым,\n Золотым опаленный огнем,\n Я забыл о пути каменистом,\n О товарище бедном моем.\n \n \n 5\n \n Пусть укрыла от дольнего горя\n Утонувшая в розах стена, -\n Заглушить рокотание моря\n Соловьиная песнь не вольна!\n \n И вступившая в пенье тревога\n Рокот волн до меня донесла...\n Вдруг - виденье: большая дорога\n И усталая поступь осла...\n \n И во мгле благовонной и знойной\n Обвиваясь горячей рукой,\n Повторяет она беспокойно:\n \"Что с тобою, возлюбленный мой?\"\n \n Но, вперяясь во мглу сиротливо,\n Надышаться блаженством спеша,\n Отдаленного шума прилива\n Уж не может не слышать душа.\n \n \n 6\n \n Я проснулся на мглистом рассвете\n Неизвестно которого дня.\n Спит она, улыбаясь, как дети, -\n Ей пригрезился сон про меня.\n \n К`ак под утренним сумраком чарым\n Лик, прозрачный от страсти, красив!...\n По далеким и мерным ударам\n Я узнал, что подходит прилив.\n \n Я окно распахнул голубое,\n И почудилось, будто возник\n За далеким рычаньем прибоя\n Призывающий жалобный крик.\n \n Крик осла был протяжен и долог,\n Проникал в мою душу, как стон,\n И тихонько задернул я полог,\n Чтоб продлить очарованный сон.\n \n И, спускаясь по к`амням ограды,\n Я нарушил цветов забытье.\n Их шипы, точно руки из сада,\n Уцепились за платье мое.\n \n \n 7\n \n Путь знакомый и прежде недлинный\n В это утро кремнист и тяжел.\n Я вступаю на берег пустынный,\n Где остался мой дом и осел.\n \n Или я заблудился в тумане?\n Или кто-нибудь шутит со мной?\n Нет, я помню камней очертанье,\n Тощий куст и скалу над водой...\n \n Где же дом? - И скользящей ногою\n Споткаюсь о брошенный лом,\n Тяжкий, ржавый, под черной скалою\n Затянувшийся мокрым песком...\n \n Размахнувшись движеньем знакомым\n (Или всє еще это во сне?),\n Я ударил заржавленным ломом\n По слоистому камню на дне...\n \n И оттуда, где серые спруты\n Покачнулись в лазурной щели,\n Закарабкался краб всполохнутый\n И присел на песчаной мели.\n \n Я подвинулся, - он приподнялся,\n Широко разевая клешни,\n Но сейчас же с другим повстречался,\n Подрались и пропали они...\n \n А с тропинки, протоптанной мною,\n Там, где хижина прежде была,\n Стал спускаться рабочий с киркою,\n Погоняя чужого осла.\n \n \n 6 января 1914 - 14 октября 1915" }, { "work_id": "local-prose-35", "source": "dir:prose/Pushkin/Кирджали.txt", "title": "Кирджали", "author": "Pushkin", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1733, "text": "Александр Пушкин\nКИРДЖАЛИ\nПОВЕСТЬ\nКирджали был родом булгар. Кирджали на турецком языке значит витязь, удалец. Настоящего его имени я не знаю.\nКирджали своими разбоями наводил ужас на всю Молдавию. Чтоб дать об нем некоторое понятие, расскажу один из его подвигов. Однажды ночью он и арнаут Михайлаки напали вдвоем на булгарское селение. Они зажгли его с двух концов и стали переходить из хижины в хижину. Кирджали резал, а Михайлаки нес добычу. Оба кричали: «Кирджали! Кирджали!» Все селение разбежалось.\nКогда Александр Ипсиланти обнародовал возмущение и начал набирать себе войско, Кирджали привел к нему несколько старых своих товарищей. Настоящая цель этерии была им худо известна, но война представляла случай обогатиться на счет турков, а может быть и молдаван, — и это казалось им очевидно.\nАлександр Ипсиланти был лично храбр, но не имел свойств, нужных для роли, за которую взялся так горячо и так неосторожно. Он не умел сладить с людьми, которыми принужден был предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения, ни доверенности. После несчастного сражения, где погиб цвет греческого юношества, Иордаки Олимбиоти присоветовал ему удалиться и сам заступил его место. Ипсиланти ускакал к границам Австрии и оттуда послал свое проклятие людям, которых называл ослушниками, трусами и негодяями. Эти трусы и негодяи большею частию погибли в стенах монастыря Секу или на берегах Прута, отчаянно защищаясь противу неприятеля вдесятеро сильнейшего.\nКирджали находился в отряде Георгия Кантакузина, о котором можно повторить то же самое, что сказано о Ипсиланти. Накануне сражения под Скулянами Кантакузин просил у русского начальства позволение вступить в наш карантин. Отряд остался без предводителя; но Кирджали, Сафьянос, Кантагони и другие не находили никакой нужды в предводителе.\nСражение под Скулянами, кажется, никем не описано во всей его трогательной истине. Вообразите себе семьсот человек арнаутов, албанцев, греков, булгар и всякого сброду, не имеющих понятия о военном искусстве и отступающих в виду пятнадцати тысяч турецкой конницы. Этот отряд прижался к берегу Прута и выставил перед собою две маленькие пушечки, найденные в Яссах на дворе господаря и из которых, бывало, палили во время именинных обедов. Турки рады были бы действовать картечью, но не смели без позволения русского начальства: картечь непременно перелетела бы на наш берег. Начальник карантина (ныне уже покойник), сорок лет служивший в военной службе, отроду не слыхивал свиста пуль, но тут бог привел услышать. Несколько их прожужжали мимо его ушей. Старичок ужасно рассердился и разбранил за то майора Охотского пехотного полка, находившегося при карантине. Майор, не зная, что делать, побежал к реке, за которой гарцевали делибаши, и погрозил им пальцем. Делибаши, увидя это, повернулись и ускакали, а за ними и весь турецкий отряд. Майор, погрозивший пальцем, назывался Хорчевский. Не знаю, что с ним сделалось.\nНа другой день, однако ж, турки атаковали этеристов. Не смея употреблять ни картечи, ни ядер, они решились, вопреки своему обыкновению, действовать холодным оружием. Сражение было жестоко. Резались атаганами. Со стороны турков замечены были копья, дотоле у них не бывалые; эти копья были русские: некрасовцы сражались в их рядах. Этеристы, с разрешения нашего государя, могли перейти Прут и скрыться в нашем карантине. Они начали переправляться. Кангагони и Сафьянос остались последние на турецком берегу. Кирджали, раненный накануне, лежал уже в карантине. Сафьянос был убит. Кантагони, человек очень толстый, ранен был копьем в брюхо. Он одной рукою поднял саблю, другою схватился за вражеское копье, всадил его в себя глубже и таким образом мог достать саблею своего убийцу, с которым вместе и повалился.\nВсе было кончено. Турки остались победителями. Молдавия была очищена. Около шестисот арнаутов рассыпались по Бессарабии; не ведая, чем себя прокормить, они все ж были благодарны России за ее покровительство. Они вели жизнь праздную, но не беспутную. Их можно всегда было видеть в кофейнях полутурецкой Бессарабии, с длинными чубуками во рту, прихлебывающих кофейную гущу из маленьких чашечек. Их узорные куртки и красные востроносые туфли начинали уж изнашиваться, но хохлатая скуфейка все же еще надета была набекрень, а атаганы и пистолеты все еще торчали из-за широких поясов. Никто на них не жаловался. Нельзя было и подумать, чтоб эти мирные бедняки были известнейшие клефты Молдавии, товарищи грозного Кирджали, и чтоб он сам находился между ими.\nПаша, начальствовавший в Яссах, о том узнал и на основании мирных договоров потребовал от русского начальства выдачи разбойника.\nПолиция стала доискиваться. Узнали, что Кирджали в самом деле находится в Кишиневе. Его поймали в доме беглого монаха, вечером, когда он ужинал, сидя в потемках с семью товарищами.\nКирджали засадили под караул. Он не стал скрывать истины и признался, что он Кирджали. «Но, — прибавил он, — с тех пор, как я перешел за Прут, я не тронул ни волоса чужого добра, не обидел и последнего цыгана. Для турков, для молдаван, для валахов я, конечно, разбойник, но для русских я гость. Когда Сафьянос, расстреляв всю свою картечь, пришел к нам в карантин, отбирая у раненых для последних зарядов пуговицы, гвозди, цепочки и набалдашники с атаганов, я отдал ему двадцать бешлыков и остался без денег. Бог видит, что я, Кирджали, жил подаянием! За что же теперь русские выдают меня моим врагам?» После того Кирджали замолчал и спокойно стал ожидать разрешения своей участи.\nОн дожидался недолго. Начальство, не обязанное смотреть на разбойников с их романтической стороны и убежденное в справедливости требования, повелело отправить Кирджали в Яссы.\nЧеловек с умом и сердцем, в то время неизвестный молодой чиновник, ныне занимающий важное место, живо описывал мне его отъезд.\nУ ворот острога стояла почтовая каруца... (Может быть, вы не знаете, что такое каруца. Это низенькая, плетеная тележка, в которую еще недавно впрягались обыкновенно шесть или восемь клячонок. Молдаван в усах и в бараньей шапке, сидя верхом на одной из них, поминутно кричал и хлопал бичом, и клячонки его бежали рысью довольно крупной. Если одна из них начинала приставать, то он отпрягал ее с ужасными проклятиями и бросал на дороге, не заботясь об ее участи. На обратном пути он уверен был найти ее на том же месте, спокойно пасущуюся на зеленой степи. Нередко случалось, что путешественник, выехавший из одной станции на осьми лошадях, приезжал на другую на паре. Так было лет пятнадцать тому назад. Ныне в обрусевшей Бессарабии переняли русскую упряжь и русскую телегу.)\nТаковая каруца стояла у ворот острога в 1821 году, в одно из последних чисел сентября месяца. Жидовки, спустя рукава и шлепая туфлями, арнауты в своем оборванном и живописном наряде, стройные молдаванки с черноглазыми ребятами на руках окружали каруцу. Мужчины хранили молчание, женщины с жаром чего-то ожидали.\nВорота отворились, и несколько полицейских офицеров вышли на улицу; за ними двое солдат вывели скованного Кирджали.\nОн казался лет тридцати. Черты смуглого лица его были правильны и суровы. Он был высокого росту, широкоплеч, и вообще в нем изображалась необыкновенная физическая сила. Пестрая чалма наискось покрывала его голову, широкий пояс обхватывал тонкую поясницу; долиман из толстого синего сукна, широкие складки рубахи, падающие выше колен, и красивые туфли составляли остальной его наряд. Вид его был горд и спокоен.\nОдин из чиновников, краснорожий старичок в полинялом мундире, на котором болтались три пуговицы, прищемил оловянными очками багровую шишку, заменявшую у него нос, развернул бумагу и, гнуся, начал читать на молдавском языке. Время от времени он надменно взглядывал на скованного Кирджали, к которому, по-видимому, относилась бумага. Кирджали слушал его со вниманием. Чиновник кончил свое чтение, сложил бумагу, грозно прикрикнул на народ, приказав ему раздаться, — и велел подвезти каруцу. Тогда Кирджали обратился к нему и сказал ему несколько слов на молдавском языке; голос его дрожал, лицо изменилось; он заплакал и повалился в ноги полицейского чиновника, загремев своими цепями. Полицейский чиновник, испугавшись, отскочил; солдаты хотели было приподнять Кирджали, но он встал сам, подобрал свои кандалы, шагнул в каруцу и закричал: «Гайда!» Жандарм сел подле него, молдаван хлопнул бичом, и каруца покатилась.\n— Что это говорил вам Кирджади? — спросил молодой чиновник у полицейского.\n— Он (видите-с) просил меня, — отвечал, смеясь, полицейский, — чтоб я позаботился о его жене и ребенке, которые живут недалече от Килии в болгарской деревне, — он боится, чтоб и они из-за него не пострадали. Народ глупый-с.\nРассказ молодого чиновника сильно меня тронул. Мне было жаль бедного Кирджали. Долго не знал я ничего об его участи. Несколько лет уже спустя встретился я с молодым чиновником. Мы разговорились о прошедшем.\n— А что ваш приятель Кирджали? — спросил я, — не знаете ли, что с ним сделалось?\n— Как не знать, — отвечал он и рассказал мне следующее:\nКирджали, привезенный в Яссы, представлен был паше, который присудил его быть посажену на кол.\nКазнь отсрочили до какого-то праздника. Покамест заключили его в тюрьму.\nНевольника стерегли семеро турок (люди простые и в душе такие же разбойники, как и Кирджали); они уважали его и с жадностию, общею всему Востоку, слушали его чудные рассказы.\nМежду стражами и невольником завелась тесная связь. Однажды Кирджали сказал им: «Братья! час мой близок. Никто своей судьбы не избежит. Скоро я с вами расстанусь. Мне хотелось бы вам оставить что-нибудь на память».\nТурки развесили уши.\n— Братья, — продолжал Кирджали, — три года тому назад, как я разбойничал с покойным Михайлаки, мы зарыли в степи недалече от Ясс котел с гальбинами. Видно, ни мне, ни ему не владеть этим котлом. Так и быть: возьмите его себе и разделите полюбовно.\nТурки чуть с ума не сошли. Пошли толки, как им будет найти заветное место? Думали, думали и положили, чтобы Кирджали сам их повел.\nНастала ночь. Турки сняли оковы с ног невольника, связали ему руки веревкою и с ним отправились из города в степь.\nКирджали их повел, держась одного направления, от одного кургана к другому. Они шли долго. Наконец Кирджали остановился близ широкого камня, отмерил двадцать шагов на полдень, топнул и сказал: «Здесь».\nТурки распорядились. Четверо вынули свои атаганы и начали копать землю. Трое остались на страже. Кирджали сел на камень и стал смотреть на их работу.\n— Ну что? скоро ли? — спрашивал он, — дорылись ли?\n— Нет, еще, — отвечали турки и работали так, что пот лил с них градом.\nКирджали стал оказывать нетерпение.\n— Экой народ, — говорил он. — И землю-то копать порядочно не умеют. Да у меня дело было бы кончено в две минуты. Дети! развяжите мне руки, дайте атаган.\nТурки призадумались и стали советоваться.\n— Что же? (решили они) развяжем ему руки, дадим атаган. Что за беда? Он один, нас семеро. — И турки развязали ему руки и дали ему атаган.\nНаконец Кирджали был свободен и вооружен. Что-то должен он был почувствовать!.. Он стал проворно копать, сторожа ему помогали... Вдруг он в одного из них вонзил свой атаган и, оставя булат в его груди, выхватил из-за его пояса два пистолета.\nОстальные шесть, увидя Кирджали вооруженного двумя пистолетами, разбежались.\nКирджали ныне разбойничает около Ясс. Недавно писал он господарю, требуя от него пяти тысяч левов и грозясь, в случае неисправности в платеже, зажечь Яссы и добраться до самого господаря. Пять тысяч левов были ему доставлены.\nКаков Кирджали?" }, { "work_id": "local-prose-36", "source": "dir:prose/Chekhov/Баран и барышня.txt", "title": "Баран и барышня", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 549, "text": "Антон Чехов\nБАРАН И БАРЫШНЯ\n(ЭПИЗОДИК ИЗ ЖИЗНИ «МИЛОСТИВЫХ ГОСУДАРЕЙ»)\nНа сытой, лоснящейся физиономии милостивого государя была написана смертельнейшая скука. Он только что вышел из объятий послеобеденного Морфея и не знал, что ему делать. Не хотелось ни думать, ни зевать... Читать надоело еще в незапамятные времена, в театр еще рано, кататься лень ехать... Что делать? Чем бы развлечься?\n— Барышня какая-то пришла! — доложил Егор. — Вас спрашивает!\n— Барышня? Гм... Кто же это? Всё одно, впрочем, — проси...\nВ кабинет тихо вошла хорошенькая брюнетка, одетая просто... даже очень просто. Она вошла и поклонилась.\n— Извините, — начала она дрожащим дискантом. — Я, знаете ли... Мне сказали, что вас... вас можно застать только в шесть часов... Я... я... дочь надворного советника Пальцева...\n— Очень приятно! Сссадитесь! Чем могу быть полезен? Садитесь, не стесняйтесь!\n— Я пришла к вам с просьбой... — продолжала барышня, неловко садясь и теребя дрожащими руками свои пуговки. — Я пришла... попросить у вас билет для бесплатного проезда на родину. Вы, я слышала, даете... Я хочу ехать, а у меня... я небогата... Мне от Петербурга до Курска...\n— Гм... Так-с... А для чего вам в Курск ехать? Здесь нешто не нравится?\n— Нет, здесь нравится, но, знаете ли... родители. Я к родителям. Давно уж у них не была... Мама, пишут, больна...\n— Гм... Вы здесь служите или учитесь?\nБарышня рассказала, где и у кого она служила, сколько получала жалованья, много ли было работы...\n— Тэк... Служили... Да-с, нельзя сказать, чтоб ваше жалованье было велико... Нельзя сказать... Негуманно было бы не давать вам бесплатного билета... Гм... К родителям едете, значит... Ну, а небось в Курске и амурчик есть, а? Амурашка? Хе, хе, хо... Женишок? Покраснели? Ну, что ж! Дело хорошее... Езжайте себе. Вам уж пора замуж... А кто он?\n— В чиновниках...\n— Дело хорошее... Езжайте в Курск... Говорят, что уже в ста верстах от Курска пахнет щами и ползают тараканы... Хе, хе, хо... Небось, скука в этом Курске? Да вы скидайте шляпу! Вот так, не стесняйтесь! Егор, дай нам чаю! Небось, скучно в этом... ммм... как его... Курске?\nБарышня, не ожидавшая такого ласкового приема, просияла и описала милостивому государю все курские развлечения... Она рассказала, что у нее есть брат-чиновник, дядя-учитель, кузены-гимназисты... Егор подал чай... Барышня робко потянулась за стаканом и, боясь чамкать, начала бесшумно глотать... Милостивый государь глядел на нее и ухмылялся... Он уж не чувствовал скуки...\n— Ваш жених хорош собой? — спросил он. — А как вы с ним сошлись?\nБарышня конфузливо ответила на оба вопроса. Она доверчиво подвинулась к милостивому государю и, улыбаясь, рассказала, как здесь, в Питере, сватались к ней женихи и как она им отказала... Говорила она долго. Кончила тем, что вынула из кармана письмо от родителей и прочла его милостивому государю. Пробило восемь часов.\n— А у вашего отца неплохой почерк... С какими он закорючками пишет! Хе, хе... Но, однако, мне пора... В театре уж началось... Прощайте, Марья Ефимовна!\n— Так я могу надеяться? — спросила барышня, поднимаясь.\n— На что-с?\n— На то, что вы мне дадите бесплатный билет...\n— Билет? Гм... У меня нет билетов! Вы, должно быть, ошиблись, сударыня... Хе, хе, хе... Вы не туда попали, не на тот подъезд... Рядом со мной, подлинно, живет какой-то железнодорожник, а я в банке служу-с! Егор, вели заложить! Прощайте, ma chère 1 Марья Семеновна! Очень рад... рад очень...\nБарышня оделась и вышла... У другого подъезда ей сказали, что он уехал в половине восьмого в Москву.\n1\nдорогая (франц.)." }, { "work_id": "local-prose-37", "source": "dir:prose/Dostoevsky/Мальчик у Христа на ёлке.txt", "title": "Мальчик у христа на ёлке", "author": "Dostoevsky", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1866, "text": "Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ\n\n \nМАЛЬЧИК У ХРИСТА НА ЕЛКЕ\n\n \nI\n\nМАЛЬЧИК С РУЧКОЙ\n\n Дети странный народ, они снятся и мерещатся. Перед елкой и в самую елку перед рождеством я все встречал на улице, на известном углу, одного мальчишку, никак не более как лет семи. В страшный мороз он был одет почти по-летнему, но шея у него была обвязана каким-то старьем, -- значит его все же кто-то снаряжал, посылая. Он ходил \"с ручкой\"; это технический термин, значит -- просить милостыню. Термин выдумали сами эти мальчики. Таких, как он, множество, они вертятся на вашей дороге и завывают что-то заученное; но этот не завывал и говорил как-то невинно и непривычно и доверчиво смотрел мне в глаза, -- стало быть, лишь начинал профессию. На расспросы мои он сообщил, что у него сестра, сидит без работы, больная; может, и правда, но только я узнал потом, что этих мальчишек тьма-тьмущая: их высылают \"с ручкой\" хотя бы в самый страшный мороз, и если ничего не наберут, то наверно их ждут побои. Набрав копеек, мальчик возвращается с красными, окоченевшими руками в какой-нибудь подвал, где пьянствует какая-нибудь шайка халатников, из тех самых, которые, \"забастовав на фабрике под воскресенье в субботу, возвращаются вновь на работу не ранее как в среду вечером\". Там, в подвалах, пьянствуют с ними их голодные и битые жены, тут же пищат голодные грудные их дети. Водка, и грязь, и разврат, а главное, водка. С набранными копейками мальчишку тотчас же посылают в кабак, и он приносит еще вина. В забаву и ему иногда нальют в рот косушку и хохочут, когда он, с пресекшимся дыханием, упадет чуть не без памяти на пол,\n ...и в рот мне водку скверную\n Безжалостно вливал...\n Когда он подрастет, его поскорее сбывают куда-нибудь на фабрику, но все, что он заработает, он опять обязан приносить к халатникам, а те опять пропивают. Но уж и до фабрики эти дети становятся совершенными преступниками. Они бродяжат по городу и знают такие места в разных подвалах, в которые можно пролезть и где можно переночевать незаметно. Один из них ночевал несколько ночей сряду у одного дворника в какой-то корзине, и тот его так и не замечал. Само собою, становятся воришками. Воровство обращается в страсть даже у восьмилетних детей, иногда даже без всякого сознания о преступности действия. Под конец переносят все -- голод, холод, побои, -- только за одно, за свободу, и убегают от своих халатников бродяжить уже от себя. Это дикое существо не понимает иногда ничего, ни где он живет, ни какой он нации, есть ли бог, есть ли государь; даже такие передают об них вещи, что невероятно слышать, и, однакоже, всё факты.\n \nII\n\nМАЛЬЧИК У ХРИСТА НА ЕЛКЕ\n\n Но я романист, и, кажется, одну \"историю\" сам сочинил. Почему я пишу: \"кажется\", ведь я сам знаю наверно, что сочинил, но мне все мерещится, что это где-то и когда-то случилось, именно это случилось как раз накануне рождества, в каком-то огромном городе и в ужасный мороз.\n Мерещится мне, был в подвале мальчик, но еще очень маленький, лет шести или даже менее. Этот мальчик проснулся утром в сыром и холодном подвале. Одет он был в какой-то халатик и дрожал. Дыхание его вылетало белым паром, и он, сидя в углу на сундуке, от скуки нарочно пускал этот пар изо рта и забавлялся, смотря, как он вылетает. Но ему очень хотелось кушать. Он несколько раз с утра подходил к нарам, где на тонкой, как блин, подстилке и на каком-то узле под головой вместо подушки лежала больная мать его. Как она здесь очутилась? Должно быть, приехала с своим мальчиком из чужого города и вдруг захворала. Хозяйку углов захватили еще два дня тому в полицию; жильцы разбрелись, дело праздничное, а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мертво пьяный, не дождавшись и праздника. В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к ее углу близко. Напиться-то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашел и раз в десятый уже подходил разбудить свою маму. Жутко стало ему, наконец, в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали. Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена. \"Очень уж здесь холодно\", -- подумал он, постоял немного, бессознательно забыв свою руку на плече покойницы, потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их, и вдруг, нашарив на нарах свой картузишко, потихоньку, ощупью, пошел из подвала. Он еще бы и раньше пошел, да все боялся вверху, на лестнице, большой собаки, которая выла весь день у соседских дверей. Но собаки уже не было, и он вдруг вышел на улицу.\n Господи, какой город! Никогда еще он не видал ничего такого. Там, откудова он приехал, по ночам такой черный мрак, один фонарь на всю улицу. Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть смеркнется -- никого, все затворяются по домам, и только завывают целые стаи собак, сотни и тысячи их, воют и лают всю ночь. Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь -- господи, кабы покушать! И какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз! Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются, и, господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно стало вдруг пальчикам. Мимо прошел блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика.\n Вот и опять улица, -- ох какая широкая! Вот здесь так раздавят наверно; как они все кричат, бегут и едут, а свету-то, свету-то! А это что? Ух, какое большое стекло, а за стеклом комната, а в комнате дерево до потолка; это елка, а на елке сколько огней, сколько золотых бумажек и яблоков, а кругом тут же куколки, маленькие лошадки; а по комнате бегают дети, нарядные, чистенькие, смеются и играют, и едят, и пьют что-то. Вот эта девочка начала с мальчиком танцевать, какая хорошенькая девочка! Вот и музыка, сквозь стекло слышно. Глядит мальчик, дивится, уж и смеется, а у него болят уже пальчики и на ножках, а на руках стали совсем красные, уж не сгибаются и больно пошевелить. И вдруг вспомнил мальчик про то, что у него так болят пальчики, заплакал и побежал дальше, и вот опять видит он сквозь другое стекло комнату, опять там деревья, но на столах пироги, всякие -- миндальные, красные, желтые, и сидят там четыре богатые барыни, а кто придет, они тому дают пироги, а отворяется дверь поминутно, входит к ним с улицы много господ. Подкрался мальчик, отворил вдруг дверь и вошел. Ух, как на него закричали и замахали! Одна барыня подошла поскорее и сунула ему в руку копеечку, а сама отворила ему дверь на улицу. Как он испугался! А копеечка тут же выкатилась и зазвенела по ступенькам: не мог он согнуть свои красные пальчики и придержать ее. Выбежал мальчик и пошел поскорей-поскорей, а куда, сам не знает. Хочется ему опять заплакать, да уж боится, и бежит, бежит и на ручки дует. И тоска берет его, потому что стало ему вдруг так одиноко и жутко, и вдруг, господи! Да что ж это опять такое? Стоят люди толпой и дивятся: на окне за стеклом три куклы, маленькие, разодетые в красные и зеленые платьица и совсем-совсем как живые! Какой-то старичок сидит и будто бы играет на большой скрипке, два других стоят тут же и играют на маленьких скрипочках, и в такт качают головками, и друг на друга смотрят, и губы у них шевелятся, говорят, совсем говорят, -- только вот из-за стекла не слышно. И подумал сперва мальчик, что они живые, а как догадался совсем, что это куколки, -- вдруг рассмеялся. Никогда он не видал таких куколок и не знал, что такие есть! И плакать-то ему хочется, но так смешно-смешно на куколок. Вдруг ему почудилось, что сзади его кто-то схватил за халатик: большой злой мальчик стоял подле и вдруг треснул его по голове, сорвал картуз, а сам снизу поддал ему ножкой. Покатился мальчик наземь, тут закричали, обомлел он, вскочил и бежать-бежать, и вдруг забежал сам не знает куда, в подворотню, на чужой двор, -- и присел за дровами: \"Тут не сыщут, да и темно\".\n Присел он и скорчился, а сам отдышаться не может от страху и вдруг, совсем вдруг, стало так ему хорошо: ручки и ножки вдруг перестали болеть и стало так тепло, так тепло, как на печке; вот он весь вздрогнул: ах, да ведь он было заснул! Как хорошо тут заснуть: \"Посижу здесь и пойду опять посмотреть на куколок, -- подумал мальчик и усмехнулся, вспомнив про них,-- совсем как живые!..\" И вдруг ему послышалось, что над ним запела его мама песенку. \"Мама, я сплю, ах, как тут спать хорошо!\"\n -- Пойдем ко мне на елку, мальчик, -- прошептал над ним вдруг тихий голос.\n Он подумал было, что это все его мама, но нет, не она; кто же это его позвал, он не видит, но кто-то нагнулся над ним и обнял его в темноте, а он протянул ему руку и... и вдруг, -- о, какой свет! О, какая елка! Да и не елка это, он и не видал еще таких деревьев! Где это он теперь: все блестит, все сияет и кругом всё куколки, -- но нет, это всё мальчики и девочки, только такие светлые, все они кружатся около него, летают, все они целуют его, берут его, несут с собою, да и сам он летит, и видит он: смотрит его мама и смеется на него радостно.\n -- Мама! Мама! Ах, как хорошо тут, мама! -- кричит ей мальчик, и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорее про тех куколок за стеклом. -- Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? -- спрашивает он, смеясь и любя их.\n -- Это \"Христова елка\", -- отвечают они ему. -- У Христа всегда в этот день елка для маленьких деточек, у которых там нет своей елки... -- И узнал он, что мальчики эти и девочки все были всё такие же, как он, дети, но одни замерзли еще в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников, другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей, во время самарского голода, четвертые задохлись в вагонах третьего класса от смраду, и все-то они теперь здесь, все они теперь как ангелы, все у Христа, и он сам посреди их, и простирает к ним руки, и благословляет их и их грешных матерей... А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут; каждая узнает своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их, утирают им слезы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо...\n А внизу наутро дворники нашли маленький трупик забежавшего и замерзшего за дровами мальчика; разыскали и его маму... Та умерла еще прежде его; оба свиделись у господа бога в небе.\n И зачем же я сочинил такую историю, так не идущую в обыкновенный разумный дневник, да еще писателя? А еще обещал рассказы преимущественно о событиях действительных! Но вот в том-то и дело, мне все кажется и мерещится, что все это могло случиться действительно, -- то есть то, что происходило в подвале и за дровами, а там об елке у Христа -- уж и не знаю, как вам сказать, могло ли оно случиться, или нет? На то я и романист, чтоб выдумывать." }, { "work_id": "local-poem-38", "source": "dir:poems/Nekrasov/Тройка.txt", "title": "Тройка", "author": "Nekrasov", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 231, "text": "Николай Некрасов\nТРОЙКА\nЧто ты жадно глядишь на дорогу\nВ стороне от веселых подруг?\nЗнать, забило сердечко тревогу —\nВсё лицо твое вспыхнуло вдруг.\nИ зачем ты бежишь торопливо\nЗа промчавшейся тройкой вослед?..\nНа тебя, подбоченясь красиво,\nЗагляделся проезжий корнет.\nНа тебя заглядеться не диво,\nПолюбить тебя всякий не прочь:\nВьется алая лента игриво\nВ волосах твоих, черных как ночь;\nСквозь румянец щеки твоей смуглой\nПробивается легкий пушок,\nИз-под брови твоей полукруглой\nСмотрит бойко лукавый глазок.\nВзгляд один чернобровой дикарки,\nПолный чар, зажигающих кровь,\nСтарика разорит на подарки,\nВ сердце юноши кинет любовь.\nПоживешь и попразднуешь вволю,\nБудет жизнь и полна и легка...\nДа не то тебе пало на долю:\nЗа неряху пойдешь мужика.\nЗавязавши под мышки передник,\nПеретянешь уродливо грудь,\nБудет бить тебя муж-привередник\nИ свекровь в три погибели гнуть.\nОт работы и черной и трудной\nОтцветешь, не успевши расцвесть,\nПогрузишься ты в сон непробудный,\nБудешь нянчить, работать и есть.\nИ в лице твоем, полном движенья,\nПолном жизни, — появится вдруг\nВыраженье тупого терпенья\nИ бессмысленный, вечный испуг.\nИ схоронят в сырую могилу,\nКак пройдешь ты тяжелый свой путь,\nБесполезно угасшую силу\nИ ничем не согретую грудь.\nНе гляди же с тоской на дорогу\nИ за тройкой вослед не спеши,\nИ тоскливую в сердце тревогу\nПоскорей навсегда заглуши!\nНе нагнать тебе бешеной тройки:\nКони крепки, и сыты, и бойки, —\nИ ямщик под хмельком, и к другой\nМчится вихрем корнет молодой..." }, { "work_id": "local-poem-39", "source": "dir:poems/Lermontov/Аминт твой на глупца походит....txt", "title": "Аминт твой на глупца походит...", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 138, "text": "Михаил Лермонтов\nЭПИГРАММЫ\n1\nЕсть люди странные, которые с друзьями\nОбходятся как с сертуками:\nПокуда нов сертук: в чести — а там\nЗабыт и подарен слугам!..\n2\nТот самый человек пустой,\nКто весь наполнен сам собой.\n3\nПоэтом (хоть и это бремя)\nИз журналиста быть тебе не суждено;\nРугать, и льстить, и лгать в одно и то же время.\nПризнаться — очень мудрено!\n4. Г-ну П....\nАминт твой на глупца походит,\nКогда за счастием бежит;\nА под конец так крепко спит,\nЧто даже сон другим наводит.\n5\nСтыдить лжеца, шутить над дураком\nИ спорить с женщиной — всё то же,\nЧто черпать воду решетом:\nОт сих троих избавь нас, боже!..\n6\nДамон, наш врач, о друге прослезился,\nКогда тот кончил жизнь; поныне он грустит;\n(Но не о том, что жизни друг лишился):\nПять раз забыл он взять билеты за визит!.." }, { "work_id": "local-prose-40", "source": "dir:prose/Blok/Сограждане.txt", "title": "Сограждане", "author": "Blok", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 889, "text": "Сограждане\n\n Болото вымостили булыжником. Среди булыжника поставили каменные ящики и перегородили их многими переборками. Каждый маленький ящик оклеили бумагой. В ящик положили: стол, стул, кровать, умывальник, Ивана Ивановича и его жену.\n У Ивана Ивановича есть бессмертная душа. У его жены - тоже есть. У Ивана Ивановича и его жены вместе - меньше бессмертной души, потому что они сильно отличаются друг от друга: Иван Иванович - мужчина и служит; жена его - женщина и хозяйничает. Различаясь так сильно, они часто не ладят друг с другом и тем взаимно истребляют свои бессмертные души.\n За переборкой живут такой же Иван Иванович и такая же жена его. Если снять переборку, то у всех сложенных вместе окажется еще меньше бессмертной души, потому что не поладят друг с другом не только Иван Иванович с другим Иваном Ивановичем и жена одного с женою другого, но также два стола, двенадцать стульев, четыре кровати и два умывальника.\n Если снять все переборки в большом ящике и соединить вместе все, что сохранялось за всеми переборками, то не получится не только бессмертной души, но самый даже разговор о ней покажется странным и неприличным. Всем этим соединенным вместе - какая может управлять бессмертная душа, если все ее полномочия переданы - выбранному всеми гражданами, здесь живущими, домовому комитету?\n - А немцы вчера бросали прокламации с аэроплана: завтра, мол, придем, а коли не поспеем, - так в субботу, - сказал мне председатель домового комитета, очень почтенный человек. У него были старинные седые бакены, синяя рубашка в полоску и старые подтяжки. Через дорогу у него была мелочная лавка, ныне переданная в ведение домового кооператива.\n С председателем домового комитета не поспоришь. Не знаю, кто выбирал его. Говорят, выбрали единогласно все граждане, населяющие тот дом, в котором я живу. Я не выбирал, но я не уверен, принадлежу ли я к числу граждан, населяющих дом. Во всяком случае, если бы я принадлежал к ним, я бы, конечно, тоже выбрал его. Он, должно быть, очень почтенный и расположенный к добру человек.\n Я с ним и не спорил; но у меня было совершенно особое чувство; пока было самодержавие, я всегда верил тому, что мне рассказывали; скажет какой-нибудь господин: завтра такого-то назначат министром народного просвещения. Так уж и знаешь, что проснешься завтра, а уж вся Россия ликует: у нас такой-то новый министр народного просвещения! И в газетах сказано, что вся Россия ликует.\n Тут я, однако, усумнился про себя. Произошло это потому, что неделю тому назад, когда я пришел менять продовольственные карточки, председатель домового комитета сообщил мне: - Вильгельм сам сказал, что в среду будет здесь. Две недели тому назад председатель говорил о том же, и так повторялось уже месяца три.\n Усумнившись, я, однако, не подал никакого вида, потому что ни мало не хотел огорчать почтенного старика, который делился со мной своей скромной, заветной радостью.\n Председатель принимал вечером, и я возвращался от него к себе домой вечером, в час страшно поздний: в шесть часов вечера. По двору у нас пройти - и скользко, и - того гляди - угодишь в сугроб, да и небезопасно; все граждане, населяющие дом, сознали это, и каждую ночь шесть из них, способных носить оружие, сидят в дворницкой, вооруженные револьверами системы наган, до рассвета и по очереди окликают каждого, кто стучится в ворота.\n Едва я вышел от председателя, меня обступила эта вооруженная толпа. Один из них узнал меня; меня пропустили; но едва я сделал два шага, я услышал за собой быструю походку; передо мною во мраке стоял один из вооруженных граждан. Он знал, что я - осведомленный журналист; я же знал, что он когда-то командовал одним из наших больших кораблей, которые нанесли непоправимый ущерб соединенному германскому и турецкому плаванию в водах Черного моря у самого входа в Дарданеллы, оберегаемых П. Н. Милюковым от алчных аппетитов Четверного союза.\n Капитан броненосца наклонился к моему уху и прошептал конфиденциально:\n - Как вы думаете, немцы придут?\n - Не думаю, - ответил я.\n - Так, значит, буржуев резать будут?\n - А может быть, наоборот, - сказал я.\n - Как наоборот? - спросил он тревожно.\n - Ну вот, как, например, в южной Франции в 1794 году или в Париже после Коммуны, во время белого террора.\n Я увидел, что лицо капитана собралось в улыбку.\n - Но ведь то были французы, - сказал он, - а ведь это - черт знает кто...\n В эту минуту у калитки ворот раздался робкий стук.\n - Кто там? - страшным голосом заревел капитан. Все шестеро вооруженных твердо пошли к воротам.\n - Это я, - произнес за воротами дрожащий женский голос.\n - Ваш пропуск! - прорычал капитан.\n В щель калитки просунулась бумажка. Капитан стал читать ее при тусклом свете фонаря. Послышалось щелканье взводимых курков.\n - Это - из номера сто одиннадцатого, - сказал с облегчением капитан.\n Калитка открылась, и в нее вошла испуганная горничная. Ее осмотрели с ног до головы, и она бросилась в глухой мрак своего подъезда сквозь строй смелых и хорошо вооруженных граждан.\n Когда я поднимался к себе домой, меня встретил на лестнице прекрасно одетый господин в полной походной форме защитного цвета, с охотничьей двухстволкой за плечами. Он спросил любезно:\n - Вы ничего не имеете против того, что меня выбрали комендантом лестницы?\n - Помилуйте, я так рад,- отвечал я.\n Я знал, что это - бывший член первого департамента Правительствующего сената, бывший вице-губернатор одной из губерний, ныне временно занятых неприятелем.\n Проходя на днях по нашей улице, я остановился перед окном нового магазина и стал рассматривать бумагу, вставочки, папиросы и спички.\n Вдруг из двери выбежал комендант лестницы.\n - Идите покупать к нам! - радушно закричал он.\n За прилавком сидела жена его, рожденная княгиня Б.\n - Как у вас мило, - непринужденно сказал я, оглядывая полки магазина.\n - Мыло у нас тоже есть, - веско сказал бывший вице-губернатор.\n \n 1 мая 1918" }, { "work_id": "local-prose-41", "source": "dir:prose/Bryusov/Ночное путешествие.txt", "title": "Ночное путешествие", "author": "Bryusov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1180, "text": "Валерий Яковлевич Брюсов. Ночное путешествие\n\n \n \n Эпизод\n \n - Ты хвалишься напрасно, - сказал мне Дьявол, - я покажу тебе миры,\n которых вообразить ты не мог бы. Гляди: видишь ты эту звезду а в созвездии\n Ориона?\n Я посмотрел, куда указывал мне длинный и чешуйчатый коготь. Дьявол\n другой рукой приподымал тяжелую портьеру у окна. Небо казалось черной\n бездной, разверстой у ног.\n - Вокруг этой звезды, - продолжал Дьявол, - вращается сто сорок\n больших планет, не считая астероидов. Мы с тобою сейчас перенесемся на одну\n из них, величиною с вашу зеленую землю.\n - А сколько времени мы будем в пути? - спросил я насмешливо.\n Дьявол посмотрел на меня вдвое насмешливее, жидкая бородка его\n затряслась, и он ответил мне так:\n - Конечно, мы летели бы миллионы лет, если бы пожелали пройти через\n все промежуточные точки между землей и той звездой. Но мы минуем их. Дай мне\n руку.\n В тот день Дьявол был одет в широкий испанский плащ, и лицо у него\n было, как у оперного Дон-Жуана, но, из странного щегольства, он сохранял\n мохнатые ладони и крючковатые пальцы, как у духа Тьмы на гравюре Дюрера.\n Меня передернуло от прикосновения этой шершавой руки. А Дьявол захохотал мне\n в лицо и рванул меня вперед, словно увлекая в какой-то бешеный танец.\n На миг у меня закружилась голова, так как от моего спутника пахнуло на\n меня крепкими, но неприятными духами. Однако тотчас же Дьявол выпустил мою\n руку. Мы были уже не на земле. Мы были в неизвестном мне мире.\n Небо над нами было радужное. Оно словно ежеминутно вспыхивало багровыми\n молниями, цвет которых затем перелизался во все краски спектра. Казалось,\n что вся вселенная - один гигантский фейерверк или один сплошной пожар.\n - Не пугайся, - сказал мне Дьявол, хохоча, - уже потому не пугайся,\n что у тебя нет твоих телесных органов. Это не оттого, чтобы мне трудно было\n перенести сюда твой земной состав, - мне это столь же легко, как вытолкать\n тебя за дверь. Но твои телесные органы не приспособлены к здешней атмосфере\n и здешнему свету. Вот отчего я предпочел взять сюда твой астральный образ. А\n тело твое, словно труп, лежит на полу в твоей комнате, от которой отделяет\n нас такое количество миль, какое ты все равно не сможешь представить.\n Я огляделся.\n Вся почва кругом поросла растениями. Но они тихо двигались. То были\n оранжевого цвета стебли, толщиною в человеческую руку, прикрепленные корнем\n к почве, - с узкими, едва развитыми, чешуйками, вроде листьев, но с большой\n округлой шапкой, заканчивавшей их, словно чашечка Цветка. Эта чашечка была\n увенчана, тоже едва развитыми, лепестками, между которыми на месте, где\n можно было ожидать тычинок, тускло отражало лучи некоторое подобие глаза. И\n море этих оранжевых, длинных, зрячих стеблей медленно извивалось,\n вытягивалось, подымалось и опускалось, зыблемое словно не ощутимым для меня\n ветром.\n - Они не видят нас, - сказал мне Дьявол, - пойдем.\n Мы понеслись в легком полете по воздуху. Образ моего спутника был\n теперь иным: он похож был на мечту о прекрасном Люцифере, и над его ликом\n падшего серафима слабо светился венец из неярких алмазов. Живые растения с\n дрожью вытягивались под нами, смутно ощущая веянье наших астральных тел.\n Был уже вечер, и ярко-красный диск солнца лежал на горизонте, вонзая\n ослепительные лучи, переливавшиеся всеми цветами радуги, в медленно\n меркнущий небосклон. Потом огненный круг канул за черту кругозора, и в небе\n началась новая пляска всех красок и всех оттенков, пьяные игры пылающих,\n разноцветных, меняющихся хамелеонов и саламандр. Еще немного позже взошли\n четыре луны: голубая, зеленая, желтая и фиолетовая, и их лучи,\n перекрещиваясь, протянули потоки спокойного света через все еще\n воспламеняющиеся отблески дня.\n Заметив, что я занят картинами неба, Дьявол сказал мне самодовольно:\n - Однако ты изумлен довольно. Cosi ti circonfulse luce viva, как\n говорит ваш поэт. Но посмотри вниз: здесь наступила пора любви.\n Я сделал вид, что не замечаю искажения в цитате из \"Рая\", и\n действительно опустил взоры. Охваченные страстным томлением, живые стебли\n теперь влачились один к другому, соединяясь в группы по три, и глаза их под\n магическим светом четырех разноцветных лун ожили и замерцали огнем\n вожделения. Я видел, как растения, заплетая шнуром свои стебли и вытягиваясь\n в высь, как копья, близили чашечки своих цветов, словно змеи на жезле\n Гермеса свои головы. Я видел, как потом три чашечки соприкасались, как глаза\n их подергивались мутной влагой, как лепестки их спаивались в один\n безобразный бутон. Мы продолжали скользить в легком полете над ощетинившейся\n почвой, и я спросил своего спутника:\n - Почему они соединяются по три? Дьявол отвечал презрительно:\n - Ты, как человек, думаешь, что может существовать лишь два пола. В\n этом мире их - три, но я знаю другой, где их - семнадцать, и есть такие, где\n их - несколько тысяч. Но я не поведу тебя в эти страны, чтобы не задать\n твоему бедному земному разуму непосильной работы.\n Тем временем съединившиеся стебли встали под нами, как стальные прутья,\n и устремили свои острия прямо в небо; к стеблям тесно прижались их\n листья-чешуя, а между стеблями у корней открылась почва, морщинистая, сухая,\n как кожа дряхлого гиппопотама.\n Я опять задал вопрос:\n - Разве на этой планете нет воды? Дьявол кинул небрежно в ответ:\n - Здесь есть водород.\n Больше я не хотел спрашивать, и мы продолжали полет в молчании, окружая\n планетный шар, который весь был столь же плоским, как куриное яйцо, и\n безнадежно однообразным, без гор и долин, без рек и морей. Некоторое время\n опять любовался я картиной звездной ночи, рассматривая иную, нежели с земли,\n группировку звезд, белыми пятнами проницавших сине-зелено-желто-оранжевое\n небо. Потом опять посмотрел я на растения и увидел, что их любовные спазмы\n кончились. Ослабшие стебли быстро расплетались и один за другим падали ниц,\n в изнеможении, бессильные. Скоро вся почва под нами была вновь завалена\n безобразной грудой омертвелых, дряблых растений, с некрасиво развороченными\n чашечками цветов, откуда бессмысленно и тупо смотрел какой-то невидящий,\n остановившийся взор.\n Содрогнувшись, я сказал Дьяволу:\n - Послушай, мне здесь скучно. Ты обещал показать мне мир, который я не\n могу вообразить. Уверяю тебя, что воображение Фламмариона и Уэльса рисовало\n миры, гораздо более удивительные. Я думал, что ты поведешь меня в области\n духов света и огня, чьи чувства и понятия в миллион раз сложнее и утонченнее\n моих; я думал, что ты поведешь меня во вселенные иного измерения, где что-то\n новое прибавится к мере всех предметов, или во вселенные иного времени, где\n кроме прошедшего, настоящего и будущего окажется нечто четвертое. А ты, во\n всей беспредельности бытия, не нашел ничего лучшего, как показать мне\n фейерверк, который можно точно воспроизвести синематографом, да блуд\n цветов - зрелище, от которого меня тошнит. Знаешь, старший твой брат,\n Мефистофель, был куда изобретательнее.\n Страшным огнем воспламенился весь состав Дьявола, и гневным голосом\n возопил он мне из самой глубины своего существа:\n - Жалкий червяк! а забыл ты, как Фауст пал ничком на пол, когда явился\n Дух Земли, или как Семела была испепелена, узрев Зевса? Того же хочешь и ты?\n Но я, протянув свои астральные руки ладонями вперед, спокойно произнес\n заклинательную формулу славного Киприана, и в тот же миг лик Люцифера\n искривился и перекосился весь, как в выпуклом зеркале, и стремительнее, чем\n летящий болид, рухнул мой спутник в огненную бездну. Мое существо,\n одновременно с тем, получило страшный удар, словно разряд тысячи сильнейших\n электрических батарей, и я увидел себя сидящим на полу, в своей комнате,\n подле письменного стола.\n Ничего не изменилось вокруг, но портьера перед окном была поднята, а в\n окне одно стекло разбито вдребезги: конечно, от сотрясения при моем падении,\n потому что астральное тело, проходя через твердые предметы, не изменяет их\n физического строения." }, { "work_id": "local-poem-42", "source": "dir:poems/Pushkin/Элегия (Безумных лет угасшее веселье...).txt", "title": "Элегия (безумных лет угасшее веселье...)", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 78, "text": "Александр Пушкин\nЭЛЕГИЯ\nБезумных лет угасшее веселье\nМне тяжело, как смутное похмелье.\nНо, как вино — печаль минувших дней\nВ моей душе чем старе, тем сильней.\nМой путь уныл. Сулит мне труд и горе\nГрядущего волнуемое море.\nНо не хочу, о други, умирать;\nЯ жить хочу, чтоб мыслить и страдать;\nИ ведаю, мне будут наслажденья\nМеж горестей, забот и треволненья:\nПорой опять гармонией упьюсь,\nНад вымыслом слезами обольюсь,\nИ может быть — на мой закат печальный\nБлеснет любовь улыбкою прощальной." }, { "work_id": "local-prose-43", "source": "dir:prose/Gogol/Ночи на вилле.txt", "title": "Ночи на вилле", "author": "Gogol", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1876, "text": "Николай Васильевич Гоголь\n\nНочи на вилле.\n\n Они были сладки и томительны, эти бессонные ночи. Он сидел больной в креслах. Я при нем. Сон не смел касаться очей моих. Он безмолвно и невольно, казалось, уважал святыню ночного бдения. Мне было так сладко сидеть возле него, глядеть на него. Уже две ночи как мы говорили друг другу: ты. Как ближе после этого он стал ко мне! Он сидел всё тот же кроткий, тихий, покорный. Боже, с какою радостью, с каким бы веселием я принял бы на себя его болезнь, и если бы моя смерть могла возвратить его к здоровью, с какою готовностью я бы кинулся тогда к ней.\n Я не был у него эту ночь. Я решился, наконец, заснуть ее у себя. О, как пошла, как подла была эта ночь вместе с моим презренным сном! Я дурно спал ее, несмотря на то, что всю неделю проводил ночи без сна. Меня терзали мысли о нем. Мне он представлялся молящий, упрекающий. Я видел его глазами души. Я поспешил на другой день поутру и шел к нему как преступник. Он увидел меня лежащий в постеле. Он усмехнулся тем же смехом ангела, которым привык усмехаться. Он дал мне руку. Пожал ее любовно: \"Изменник!\" сказал он мне. \"Ты изменил мне.\" -- \"Ангел мой!\" сказал я ему. \"Прости меня. Я страдал сам твоим страданием, я терзался эту ночь. Не спокойствие {- 325 -} был мой отдых, прости меня!\" Кроткий! Он пожал мою руку! Как я был полно вознагражден тогда за страдания, нанесенные мне моею глупо проведенною ночью. -- \"Голова моя тяжела\", сказал он. Я стал его обмахивать веткою лавра. -- \"Ах, как свежо и хорошо!\" говорил он. Его слова были тогда, что они были! Что бы я дал тогда, каких бы благ земных, презренных этих, подлых этих, гадких благ, нет! о них не стоит говорить. Ты, кому попадутся, если только попадутся, в руки эти нестройные слабые строки, бледные выражения моих чувств, ты поймешь меня. Иначе они не попадутся тебе. Ты поймешь, как гадка вся груда сокровищей и почестей, эта звенящая приманка деревянных кукол, называемых людьми. О, как бы тогда весело, с какою бы злостью растоптал и подавил всё, что сыплется от могущего скиптра полночного царя, если б только знал, что за это куплю усмешку, знаменующую тихое облегчение на лице его.\n -- \"Что ты приготовил для меня такой дурной май!\" сказал он мне проснувшись, сидя в креслах, услышав шумевший за стеклами окон ветер, срывавший благовония с цвевших диких жасминов и белых акаций и клубивший их вместе с листками роз.\n В 10 часов я сошел к нему. Я его оставил за 3 часа до этого времени, чтобы отдохнуть немного и чтобы доставить какое-нибудь разнообразие, чтобы мой приход потом был ему приятнее. Я сошел к нему в 10 часов. Он уже более часу сидел один. Гости бывшие у него давно ушли. Он сидел один, томление скуки выражалось на лице его. Он меня увидел. Слегка махнул рукой. -- \"Спаситель ты мой!\" -- сказал он мне. Они еще доныне раздаются в ушах моих, эти слова. \"Ангел ты мой! ты скучал?\" -- \"О, как скучал!\" отвечал он мне. Я поцеловал его в плечо. Он мне подставил свою щеку. Мы поцеловались. Он всё еще жал мою руку.\nНОЧЬ 8.\n\n Он не любил и не ложился почти вовсе в постель. Он предпочитал свои кресла и то же свое сидячее положение. В ту ночь ему доктор велел отдохнуть. Он приподнялся {- 326 -} неохотно и, опираясь на мое плечо, шел к своей постеле. Душинька мой! Его уставший взгляд, его теплый пестрый сертук, медленное движение шагов его... Всё это я вижу, всё это передо мною. Он сказал мне на ухо прислонившись к плечу и взглянувши на постель: \"Теперь я пропавший человек.\" -- \"Мы всего только полчаса останемся в постеле\", сказал я ему. \"Потом перейдем вновь в твои кресла.\"\n Я глядел на тебя, мой милый, нежный цвет! Во всё то время, как ты спал или только дремал на постеле и в креслах, я следил твои движения и твои мгновенья, прикованный непостижимою к тебе силою.\n Как странно нова была тогда моя жизнь и как вместе с тем я читал в ней повторение чего-то отдаленного, когда-то давно бывшего. Но, мне кажется, трудно дать идею о ней: ко мне возвратился летучий свежий отрывок моего юношеского времени, когда молодая душа ищет дружбы и братства между молодыми своими сверстниками и дружбы решительно юношеской, полной милых, почти младенческих мелочей и наперерыв оказываемых знаков нежной привязанности; когда сладко смотреть очами в очи и когда весь готов на пожертвования, часто даже вовсе ненужные. И все эти чувства сладкие, молодые, свежие -- увы! жители невозвратимого мира -- все эти чувства возвратились ко мне. Боже! Зачем? Я глядел на тебя. Милый мой молодой цвет! Затем ли пахнуло на меня вдруг это свежее дуновение молодости, чтобы потом вдруг и разом я погрузился еще в большую мертвящую остылость чувств, чтобы я вдруг стал старее целыми десятками, чтобы отчаяннее и безнадежнее я увидел исчезающую мою жизнь. Так угаснувший огонь еще посылает на воздух последнее пламя, озарившее трепетно мрачные стены, чтобы потом скрыться на веки и {На этом рукопись обрывается}\n \nПримечания:\nНОЧИ НА ВИЛЛЕ.\n\nI.\nИСТОЧНИКИ ТЕКСТА.\n\n Автограф Пушкинского Дома (Института Литературы) Академии Наук СССР.\nII.\n\n Отрывок \"Ночи на вилле\" в первый раз напечатан Кулишом, в первом томе \"Записок о жизни Гоголя\" (стр. 227--230), по тому же, вероятно, (единственному) автографу, которым располагаем сейчас и мы. Автограф из собрания Ефремова (куда поступил от Погодина) -- на двух листках желтовато-белой почтовой бумаги in 8o, без знаков, четким почерком. \"Гоголь вел\" -- читаем в \"Записках\" -- \"род дневника, которого сохранилось две осьмушки. Существовало ли продолжение -- неизвестно; но в этих листках недостает средины, как видно из того, что на одном листке написано: \"Ночь 1-ая\", а на другом: \"Ночь 8-ая\"\". В этом описании лишь под один признак не подойдет наша рукопись Пушкинского Дома: заголовка \"Ночь 1-ая\" в ней не находим (см. выше факсимиле). Не во всем соответстствует ей и самый текст \"Ночей\", как он дан Кулишом: кроме подновления орфографии и языка, есть у Кулиша и более разительные отклонения от сохранившегося подлинника: вм. \"сокровищей\" -- \"сокровищ\"; вм. \"называемых\" -- \"названных\"; вм. \"за стеклами\" -- \"по стеклам\"; вм. \"томление скуки выражалось\" -- \"томление, скука выражались\" вм. \"мгновенья\" -- \"мановенья\"; вм. \"целыми десятками\" -- \"целым десятком\"; сделан, наконец, и один явно цензурный пропуск, -- отсутствуют слова: \"что сыплется от могущего скиптра {718} полночного царя\". Прочие отступления от гоголевского автографа проще всего объяснять небрежностью; лишь заголовок \"Ночь 1-ая\" дает, может быть, право заподозрить, не пользовался ли Кулиш другой рукописью, -- черновиком сохранившейся, -- что объяснило бы и наличность у него ошибочных чтений. Заголовок \"Ночь 1-ая\" сохранил, впрочем, и Тихонравов, уже несомненно располагавший нашей рукописью. -- См. Соч. Гоголя, 10 изд., т. V, стр. 530, 673. -- При бесспорном тожестве \"листков\", которыми располагал Тихонравов, с нашим автографом, совершенно необъяснимо иначе как небрежностью наличие у него не только заголовка \"Ночь первая\", но и нескольких ошибочных чтений Кулиша, из числа приведенных выше (\"целым десятком\", \"названных\" и др.). Ошибки эти из 10 изд. (Тихонравова) перешли в следовавшие за ним другие, и таким образом подлинный гоголевский текст отрывка в данном издании воспроизводится впервые.\nIII.\n\n \"Род дневника\", по определению Кулиша, \"Ночи на вилле\" насквозь автобиографичны: под \"виллой\" подразумевается римская загородная вилла княг. З. Волконской, где в апреле -- мае 1839 г. умирал от чахотки двадцатитрехлетний граф Иосиф Михайлович Вьельгорский, незадолго перед тем прибывший в Рим, в свите наследника (будущего Александра II), вместе с Алексеем Толстым и Жуковским. Иосиф Вьельгорский, сын известного музыкального деятеля и мецената Михаила Юрьевича Вьельгорского, и есть то лицо, о котором, не называя его по имени, говорят \"Ночи на вилле\". Его умирание, привлекательный характер и предсмертная дружба с ухаживавшим за ним Гоголем нашли себе отклик как в мемуарной литературе, так и в эпистолярной, -- в письмах, в том числе, самого Гоголя: см. \"Год в чужих краях (1839). Дорожный дневник М. Погодина\", ч. II, М., 1844, стр. 29, 52; \"Русский Архив\" 1890, кн. 19, стр. 229; письма Гоголя в мае -- июне 1839 г. Погодину, Шевыреву, Балабиной и др. -- В первых числах июня Вьельгорский умер; 5-м июня датировано последнее из посвященных ему писем Гоголя (к А. С. Данилевскому).\n Близость указанных эпистолярных отзывов к отрывку \"Ночи на вилле\" заставляет относить возникновение \"Ночей\" к тому же периоду времени, что и самые письма, -- с одной, впрочем, оговоркой: отрывок написан, несомненно, после смерти Вьельгорского, а не в период бдений Гоголя над больным, как полагали Кулиш и Тихонравов. Что в отрывке речь идет об умершем уж человеке, явствует из неизменно повторяющегося всюду прошедшего времени, из частого употребления таких слов, как: \"тогда\", \"доныне\" (\"Его слова были тогда\"; \"Что бы я дал тогда\"; \"Они еще доныне раздаются в ушах моих, эти слова\"), {719} из элегически-мемуарного, наконец, тона некоторых описаний, который, при хронологической близости описываемого, понятен лишь по отношению к умершему. Датировка \"Ночей на вилле\", предложенная Кулишом (\"во время болезни графа Иосифа Вьельгорского\") и принятая Тихонравовым (\"в конце мая 1839 года\") нуждается поэтому в исправлении: \"Ночи\" написаны не раньше смерти Вьельгорского, т. е. не раньше первых чисел июня 1839 года. Они имеют таким образом характер не дневника (как думали Кулиш и Тихонравов), а скорее мемуаров. Отсюда -- и некоторая литературность отрывка, расчет на впечатление читателя. В избранный круг читателей, на которых рассчитаны были (только в виде, разумеется, рукописи) \"Ночи\", могли входить, в первую очередь, родители покойного, особенно -- мать, не присутствовавшая (как и отец) при кончине сына и нуждавшаяся поэтому в каком-то рассказе о ней. Роль вестника взял на себя как-раз Гоголь: он выехал навстречу графине Л. К. Вьельгорской и первый объявил ей о смерти сына. В этот период посредничества между умершим другом и его родителями, когда Гоголю, несомненно, приходилось и припоминать и пересказывать много раз мельчайшие подробности об умершем, он и мог попытаться облечь свой рассказ в литературную форму.\n Кроме родителей, этого могли ожидать от него друзья умершего, а в числе их -- Жуковский, в Рим прибывший одновременно с Вьельгорским, при его смерти однако же не присутствовавший (из-за отъезда с наследником в Неаполь). Общением с Жуковским в Риме, в январе -- феврале 1839 г., могла быть подсказана Гоголю самая форма \"Ночей\" -- форма поэтической эпитафии. Не говоря уже о стихотворных опытах Жуковского в этом юнговском жанре, к моменту встречи его с Гоголем в Риме относится его выступление также в роли друга-некрологиста. Имеем в виду известное письмо Жуковского к отцу Пушкина. Не знать его в 1839-м году Гоголь, конечно, не мог. При встрече с Жуковским в Риме \"первое имя, произнесенное нами\", писал Гоголь, \"было -- Пушкин\". И отзвук рассказов Жуковского о кончине Пушкина слышится уже прямо в майских письмах Гоголя, где идет речь о Вьельгорском. Сближая преждевременную смерть Вьельгорского с смертью Пушкина, свои личные впечатления и чувства -- с чувствами, которыми успел с ним поделиться при встрече Жуковский, Гоголь и самую мысль написать некролог мог позаимствовать у Жуковского же.\n Однако, \"Ночи на вилле\" не были доведены до конца. Это не уменьшает их значения для биографии Гоголя. Замечательно, что ощущение возврата уходящей молодости в эпизоде, нашедшем себе отражение в \"Ночах\", явилось для Гоголя как бы лишь ответом на соответствующий с его стороны запрос: еще в феврале 1839 г., т. е. до сближения с Вьельгорским, Гоголь писал Данилевскому о том же {720} самом -- и о \"деревянеющих силах\" старящейся души, и о боязни, \"чтобы кора, нас облекающая, не окрепла и не обратилась наконец в такую толщу, сквозь которую в самом деле никак нельзя будет пробиться\" ни \"живым впечатлениям\" юности, ни \"прежним чувствам\". Испытав затем желанное \"дуновение молодости\", но в трагическом контрасте со смертью, Гоголь заканчивает некрологический свой отрывок эпитафией этой самой, своей собственной молодости; и хоть и обрывает ее тут на полуслове, но впоследствии не раз возвращается к ней в лирических отступлениях \"Мертвых душ\"." }, { "work_id": "local-prose-44", "source": "dir:prose/Chekhov/Беззащитное существо.txt", "title": "Беззащитное существо", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1300, "text": "Антон Чехов\nБЕЗЗАЩИТНОЕ СУЩЕСТВО\nКак ни силен был ночью припадок подагры, как ни скрипели потом нервы, а Кистунов все-таки отправился утром на службу и своевременно начал приемку просителей и клиентов банка. Вид у него был томный, замученный, и говорил он еле-еле, чуть дыша, как умирающий.\n— Что вам угодно? — обратился он к просительнице в допотопном салопе, очень похожей сзади на большого навозного жука.\n— Изволите ли видеть, ваше превосходительство, — начала скороговоркой просительница, — муж мой, коллежский асессор Щукин, проболел пять месяцев, и, пока он, извините, лежал дома и лечился, ему без всякой причины отставку дали, ваше превосходительство, а когда я пошла за его жалованьем, они, изволите видеть, вычли из его жалованья 24 рубля 36 коп.! За что? — спрашиваю. — «А он, говорят, из товарищеской кассы брал и за него другие чиновники ручались». Как же так? Нешто он мог без моего согласия брать? Это невозможно, ваше превосходительство. Да почему такое? Я женщина бедная, только и кормлюсь жильцами... Я слабая, беззащитная... От всех обиду терплю и ни от кого доброго слова не слышу...\nПросительница заморгала глазами и полезла в салоп за платком. Кистунов взял от нее прошение и стал читать.\n— Позвольте, как же это? — пожал он плечами. — Я ничего не понимаю. Очевидно, вы, сударыня, не туда попали. Ваша просьба по существу совсем к нам не относится. Вы потрудитесь обратиться в то ведомство, где служил ваш муж.\n— И-и, батюшка, я в пяти местах уже была, и везде даже прошения не взяли! — сказала Щукина. — Я уж и голову потеряла, да спасибо, дай бог здоровья зятю Борису Матвеичу, надоумил к вам сходить. «Вы, говорит, мамаша, обратитесь к господину Кистунову: он влиятельный человек, для вас всё может сделать»... Помогите, ваше превосходительство!\n— Мы, госпожа Щукина, ничего не можем для вас сделать... Поймите вы: ваш муж, насколько я могу судить, служил по военно-медицинскому ведомству, а наше учреждение совершенно частное, коммерческое, у нас банк. Как не понять этого!\nКистунов еще раз пожал плечами и повернулся к господину в военной форме, с флюсом.\n— Ваше превосходительство, — пропела жалобным голосом Щукина, — а что муж болен был, у меня докторское свидетельство есть! Вот оно, извольте поглядеть!\n— Прекрасно, я верю вам, — сказал раздраженно Кистунов, — но, повторяю, это к нам не относится. Странно и даже смешно! Неужели ваш муж не знает, куда вам обращаться?\n— Он, ваше превосходительство, у меня ничего не знает. Зарядил одно: «Не твое дело! Пошла вон!» да и всё тут... А чье же дело? Ведь на моей-то шее они сидят! На мое-ей!\nКистунов опять повернулся к Щукиной и стал объяснять ей разницу между ведомством военно-медицинским и частным банком. Та внимательно выслушала его, кивнула в знак согласия головой и сказала:\n— Так, так, так... Понимаю, батюшка. В таком случае, ваше превосходительство, прикажите выдать мне хоть 15 рублей! Я согласна не всё сразу.\n— Уф! — вздохнул Кистунов, откидывая назад голову. — Вам не втолкуешь! Да поймите же, что обращаться к нам с подобной просьбой так же странно, как подавать прошение о разводе, например, в аптеку или в пробирную палатку. Вам недоплатили, по мы-то тут при чем?\n— Ваше превосходительство, заставьте вечно бога молить, пожалейте меня, сироту, — заплакала Щукина. — Я женщина беззащитная, слабая... Замучилась до смерти... И с жильцами судись, и за мужа хлопочи, и по хозяйству бегай, а тут еще говею и зять без места... Только одна слава, что пью и ем, а сама еле на ногах стою... Всю ночь не спала.\nКистунов почувствовал сердцебиение. Сделав страдальческое лицо и прижав руку к сердцу, он опять начал объяснять Щукиной, но голос его оборвался...\n— Нет, извините, я не могу с вами говорить, — сказал он и махнул рукой. — У меня даже голова закружилась. Вы и нам мешаете и время понапрасну теряете. Уф!.. Алексей Николаич, — обратился он к одному из служащих, — объясните вы, пожалуйста, госпоже Щукиной!\nКистунов, обойдя всех просителей, отправился к себе в кабинет и подписал с десяток бумаг, а Алексей Николаич всё еще возился со Щукиной. Сидя у себя в кабинете, Кистунов долго слышал два голоса: монотонный, сдержанный бас Алексея Николаича и плачущий, взвизгивающий голос Щукиной...\n— Я женщина беззащитная, слабая, я женщина болезненная, — говорила Щукина. — На вид, может, я крепкая, а ежели разобрать, так во мне ни одной жилочки нет здоровой. Еле на ногах стою и аппетита решилась... Кофий сегодня пила, и без всякого удовольствия.\nА Алексей Николаич объяснял ей разницу между ведомствами и сложную систему направления бумаг. Скоро он утомился, и его сменил бухгалтер.\n— Удивительно противная баба! — возмущался Кистунов, нервно ломая пальцы и то и дело подходя к графину с водой. — Это идиотка, пробка! Меня замучила и их заездит, подлая! Уф... сердце бьется!\nЧерез полчаса он позвонил. Явился Алексей Николаич.\n— Что у вас там? — томно спросил Кистунов.\n— Да никак не втолкуем, Петр Александрыч! Просто замучились. Мы ей про Фому, а она про Ерему...\n— Я... я не могу ее голоса слышать... Заболел я... не выношу...\n— Позвать швейцара, Петр Александрыч, пусть ее выведет.\n— Нет, нет! — испугался Кистунов. — Она визг поднимет, а в этом доме много квартир, и про нас чёрт знает что могут подумать... Уж вы, голубчик, как-нибудь постарайтесь объяснить ей.\nЧерез минуту опять послышалось гуденье Алексея Николаича. Прошло четверть часа, и на смену его басу зажужжал сиплый тенорок бухгалтера.\n— За-ме-чательно подлая! — возмущался Кистунов, нервно вздрагивая плечами. — Глупа, как сивый мерин, чёрт бы ее взял. Кажется, у меня опять подагра разыгрывается... Опять мигрень...\nВ соседней комнате Алексей Николаич, выбившись из сил, наконец, постучал пальцем по столу, потом себе по лбу.\n— Одним словом, у вас на плечах не голова, — сказал он, — а вот что...\n— Ну, нечего, нечего... — обиделась старуха. — Своей жене постучи... Скважина! Не очень-то рукам волю давай.\nИ, глядя на нее со злобой, с остервенением, точно желая проглотить ее, Алексей Николаич сказал тихим, придушенным голосом:\n— Вон отсюда!\n— Что-о? — взвизгнула вдруг Щукина. — Да как вы смеете? Я женщина слабая, беззащитная, я не позволю! Мой муж коллежский асессор! Скважина этакая! Схожу к адвокату Дмитрию Карлычу, так от тебя звания не останется! Троих жильцов засудила, а за твои дерзкие слова ты у меня в ногах наваляешься! Я до вашего генерала пойду! Ваше превосходительство! Ваше превосходительство!\n— Пошла вон отсюда, язва! — прошипел Алексей Николаич.\nКистунов отворил дверь и выглянул в присутствие.\n— Что такое? — спросил он плачущим голосом.\nЩукина, красная как рак, стояла среди комнаты и, вращая глазами, тыкала в воздух пальцами. Служащие в банке стояли по сторонам и, тоже красные, видимо замученные, растерянно переглядывались.\n— Ваше превосходительство! — бросилась к Кистунову Щукина. — Вот этот, вот самый... вот этот... (она указала на Алексея Николаича) постучал себе пальцем по лбу, а потом по столу... Вы велели ему мое дело разобрать, а он насмехается! Я женщина слабая, беззащитная... Мой муж коллежский асессор, и сама я майорская дочь!\n— Хорошо, сударыня, — простонал Кистунов, — я разберу... приму меры... Уходите... после!..\n— А когда же я получу, ваше превосходительство? Мне нынче деньги надобны!\nКистунов дрожащей рукой провел себе по лбу, вздохнул и опять начал объяснять:\n— Сударыня, я уже вам говорил. Здесь банк, учреждение частное, коммерческое... Что же вы от нас хотите? И поймите толком, что вы нам мешаете.\nЩукина выслушала его и вздохнула.\n— Так, так... — согласилась она. — Только уж вы, ваше превосходительство, сделайте милость, заставьте вечно бога молить, будьте отцом родным, защитите. Ежели медицинского свидетельства мало, то я могу и из участка удостоверение представить... Прикажите выдать мне деньги!\nУ Кистунова зарябило в глазах. Он выдохнул весь воздух, сколько его было в легких, и в изнеможении опустился на стул.\n— Сколько вы хотите получить? — спросил он слабым голосом.\n— 24 рубля 36 копеек.\nКистунов вынул из кармана бумажник, достал оттуда четвертной билет и подал его Щукиной.\n— Берите и... и уходите!\nЩукина завернула в платочек деньги, спрятала и, сморщив лицо в сладкую, деликатную, даже кокетливую улыбочку, спросила:\n— Ваше превосходительство, а нельзя ли моему мужу опять поступить на место?\n— Я уеду... болен... — сказал Кистунов томным голосом. — У меня страшное сердцебиение.\nПо отъезде его Алексей Николаич послал Никиту за лавровишневыми каплями, и все, приняв по 20 капель, уселись за работу, а Щукина потом часа два еще сидела в передней и разговаривала со швейцаром, ожидая, когда вернется Кистунов.\nПриходила она и на другой день." }, { "work_id": "local-poem-45", "source": "dir:poems/Blok/Скифы.txt", "title": "Скифы", "author": "Blok", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 409, "text": "СКИФЫ\n\n Панмонголизм! Хоть имя дико,\n Но мне ласкает слух оно.\n Владимир Соловьев\n\nМильоны - вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы.\n Попробуйте, сразитесь с нами!\nДа, скифы - мы! Да, азиаты - мы,\n С раскосыми и жадными очами!\n\nДля вас - века, для нас - единый час.\n Мы, как послушные холопы,\nДержали щит меж двух враждебных рас\n Монголов и Европы!\n\nВека, века ваш старый горн ковал\n И заглушал грома' лавины,\nИ дикой сказкой был для вас провал\n И Лиссабона, и Мессины!\n\nВы сотни лет глядели на Восток,\n Копя и плавя наши перлы,\nИ вы, глумясь, считали только срок,\n Когда наставить пушек жерла!\n\nВот - срок настал. Крылами бьет беда,\n И каждый день обиды множит,\nИ день придет - не будет и следа\n От ваших Пестумов, быть может!\n\nО старый мир! Пока ты не погиб,\n Пока томишься мукой сладкой,\nОстановись, премудрый, как Эдип,\n Пред Сфинксом с древнею загадкой!\n\nРоссия - Сфинкс! Ликуя и скорбя,\n И обливаясь черной кровью,\nОна глядит, глядит, глядит в тебя\n И с ненавистью, и с любовью!..\n\nДа, так любить, как любит наша кровь,\n Никто из вас давно не любит!\nЗабыли вы, что в мире есть любовь,\n Которая и жжет, и губит!\n\nМы любим всё - и жар холодных числ,\n И дар божественных видений,\nНам внятно всё - и острый галльский смысл,\n И сумрачный германский гений...\n\nМы помним всё - парижских улиц ад,\n И венецьянские прохлады,\nЛимонных рощ далекий аромат,\n И Кельна дымные громады...\n\nМы любим плоть - и вкус ее, и цвет,\n И душный, смертный плоти запах...\nВиновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет\n В тяжелых, нежных наших лапах?\n\nПривыкли мы, хватая под уздцы\n Играющих коней ретивых,\nЛомать коням тяжелые крестцы\n И усмирять рабынь строптивых...\n\nПридите к нам! От ужасов войны\n Придите в мирные объятья!\nПока не поздно - старый меч в ножны,\n Товарищи! Мы станем - братья!\n\nА если нет - нам нечего терять,\n И нам доступно вероломство!\nВека, века - вас будет проклинать\n Больное позднее потомство!\n\nМы широко по дебрям и лесам\n Перед Европою пригожей\nРасступимся! Мы обернемся к вам\n Своею азиатской рожей!\n\nИдите все, идите на Урал!\n Мы очищаем место бою\nСтальных машин, где дышит интеграл,\n С монгольской дикою ордою!\n\nНо сами мы - отныне вам не щит,\n Отныне в бой не вступим сами,\nМы поглядим, как смертный бой кипит,\n Своими узкими глазами.\n\nНе сдвинемся, когда свирепый гунн\n В карманах трупов будет шарить,\nЖечь города, и в церковь гнать табун,\n И мясо белых братьев жарить!..\n\nВ последний раз - опомнись, старый мир!\n На братский пир труда и мира,\nВ последний раз на светлый братский пир\n Сзывает варварская лира!\n\n30 января 1918" }, { "work_id": "local-prose-46", "source": "dir:prose/Chekhov/Бумажник.txt", "title": "Бумажник", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 772, "text": "Антон Чехов\nБУМАЖНИК\nТри странствующих актера — Смирнов, Попов и Балабайкин шли в одно прекрасное утро по железнодорожным шпалам и нашли бумажник. Раскрыв его, они, к великому своему удивлению и удовольствию, увидели в нем двадцать банковых билетов, шесть выигрышных билетов 2-го займа и чек на три тысячи. Первым делом они крикнули «ура», потом же сели на насыпи и стали предаваться восторгам.\n— Сколько же это на каждого приходится? — говорил Смирнов, считая деньги. — Батеньки! По пяти тысяч четыреста сорока пяти рублей! Голубчики, да ведь это умрешь от таких денег!\n— Не так я за себя рад, — сказал Балабайкин, — как за вас, голубчики мои милые. Не будете вы теперь голодать да босиком ходить. Я за искусство рад... Прежде всего, братцы, поеду в Москву и прямо к Айе: шей ты мне, братец, гардероб... Не хочу пейзанов играть, перейду на амплуа фатов да хлыщей. Куплю цилиндр и шапокляк. Для фатов серый цилиндр.\n— Теперь бы на радостях выпить и закусить, — заметил jeune premier 1 Попов. — Ведь мы почти три дня питались всухомятку, надо бы теперь чего-нибудь этакого... А?..\n— Да, недурно бы, голубчики мои милые... — согласился Смирнов. — Денег много, а есть нечего, драгоценные мои. Вот что, миляга Попов, ты из нас самый молодой и легкий, возьми-ка из бумажника рублевку и маршируй за провизией, ангел мой хороший... Воо-оон деревня! Видишь, за курганом белеет церковь? Верст пять будет, не больше... Видишь? Деревня большая, и ты всё там найдешь... Купи водки бутылку, фунт колбасы, два хлеба и сельдь, а мы тебя подождем здесь, голубчик, любимый мой...\nПопов взял рубль и собрался уходить. Смирнов со слезами на глазах обнял его, поцеловал три раза, перекрестил и назвал его голубчиком, ангелом, душой... Балабайкин тоже обнял и поклялся в вечной дружбе — и только после целого ряда излияний, самых чувствительных, трогательных, Попов спустился с насыпи и направил стопы свои к темневшей вдали деревеньке.\n«Ведь этакое счастье! — размышлял он дорогой. — Не было ни гроша, да вдруг алтын. Махну теперь в родную Кострому, соберу труппу и выстрою там свой театр. Впрочем... за пять тысяч нынче и сарая путного не выстроишь. Вот если бы весь бумажник был мой, ну, тогда другое дело... Такой бы театрище закатил, такой, что мое почтение. Собственно говоря, Смирнов и Балабайкин — какие это актеры? Это бездарности, свиньи в ермолке, тупицы... Они деньги на пустяки изведут, а я бы пользу отечеству принес и себя бы обессмертил... Вот что я сделаю... Возьму и положу в водку яду. Они умрут, но зато в Костроме будет театр, какого не знала еще Россия. Кто-то, кажется, Мак-Магон, сказал, что цель оправдывает средства, а Мак-Магон был великий человек.»\nПока он шел и рассуждал так, спутники его Смирнов и Балабайкин сидели и вели такую речь:\n— Наш друг Попов славный малый, — говорил Смирнов со слезами на глазах, — люблю я его, глубоко ценю за талант, влюблен в него, но... знаешь ли? — эти деньги сгубят его... Он или пропьет их, или же пустится в аферу и свернет себе шею. Он так молод, что ему рано еще иметь свои деньги, голубчик ты мой хороший, родной мой...\n— Да, — согласился Балабайкин и поцеловался со Смирновым. — К чему этому мальчишке деньги? Другое дело мы с тобой... Мы люди семейные, положительные... Для нас с тобой лишний рубль многое уж значит... (Пауза). Знаешь что, брат? Не станем долго разговаривать и сентиментальничать: возьмем да и убьем его!.. Тогда тебе и мне придется по восьми тысяч. Убьем его, а в Москве скажем, что он под поезд попал... Я тоже люблю его, обожаю, но ведь интересы искусства, полагаю, прежде всего. К тому же он бездарен и глуп, как эта шпала.\n— Что ты, что?! — испугался Смирнов. — Это такой славный, честный... Хотя с другой стороны, откровенно говоря, голубчик ты мой, свинья он порядочная, дурррак, интриган, сплетник, пройдоха... Если мы в самом деле убьем его, то он сам же будет благодарить нас, милый ты мой, дорогой... А чтобы ему не так обидно было, мы в Москве напечатаем в газетах трогательный некролог. Это будет по-товарищески.\nСказано — сделано... Когда Попов вернулся из деревни с провизией, товарищи обняли его со слезами на глазах, поцеловали, долго уверяли его, что он великий артист, потом вдруг напали на него и убили. Чтобы скрыть следы преступления, они положили покойника на рельсы... Разделив находку, Смирнов и Балабайкин, растроганные, говоря друг другу ласковые слова, стали закусывать, в полной уверенности, что преступление останется безнаказанным... Но добродетель всегда торжествует, а порок наказывается. Яд, брошенный Поповым в бутылку с водкой, принадлежал к сильно действующим: не успели друзья выпить по другой, как уже бездыханные лежали на шпалах... Через час над ними c карканьем носились вороны.\nМораль: когда актеры со слезами на глазах говорят о своих дорогих товарищах, о дружбе и взаимной «солидарности», когда они обнимают и целуют вас, то не очень увлекайтесь.\n1\nпервый любовник (франц.)" }, { "work_id": "local-prose-47", "source": "dir:prose/Chekhov/Толстый и тонкий.txt", "title": "Толстый и тонкий", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 529, "text": "Антон Чехов\nТОЛСТЫЙ И ТОНКИЙ\nНа вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедал на вокзале, и губы его, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флер-д'оранжем. Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с длинным подбородком — его жена, и высокий гимназист с прищуренным глазом — его сын.\n— Порфирий! — воскликнул толстый, увидев тонкого.— Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!\n— Батюшки! — изумился тонкий.— Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?\nПриятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные слез. Оба были приятно ошеломлены.\n— Милый мой! — начал тонкий после лобызания.— Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и щеголь! Ах ты, господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь... Это вот моя жена, Луиза, урожденная Ванценбах... лютеранка... А это сын мой, Нафанаил, ученик III класса. Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!\nНафанаил немного подумал и снял шапку.\n— В гимназии вместе учились! — продолжал тонкий.— Помнишь, как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом за то, что ты казенную книжку папироской прожег, а меня Эфиальтом за то, что я ябедничать любил. Хо-хо... Детьми были! Не бойся, Нафаня! Подойди к нему поближе... А это моя жена, урожденная Ванценбах... лютеранка.\nНафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.\n— Ну, как живешь, друг? — спросил толстый, восторженно глядя на друга.— Служишь где? Дослужился?\n— Служу, милый мой! Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею. Жалованье плохое... ну, да бог с ним! Жена уроки музыки дает, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведен столоначальником по тому же ведомству... Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось, уже статский? А?\n— Нет, милый мой, поднимай повыше,— сказал толстый.— Я уже до тайного дослужился... Две звезды имею.\nТонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры. Сам он съежился, сгорбился, сузился... Его чемоданы, узлы и картонки съежились, поморщились... Длинный подбородок жены стал еще длиннее; Нафанаил вытянулся во фрунт и застегнул все пуговки своего мундира...\n— Я, ваше превосходительство... Очень приятно-с! Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.\n— Ну, полно! — поморщился толстый.— Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание!\n— Помилуйте... Что вы-с...— захихикал тонкий, еще более съеживаясь.— Милостивое внимание вашего превосходительства... вроде как бы живительной влаги... Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил... жена Луиза, лютеранка, некоторым образом...\nТолстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что тайного советника стошнило. Он отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку.\nТонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал, как китаец: «хи-хи-хи». Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку. Все трое были приятно ошеломлены." }, { "work_id": "local-prose-48", "source": "dir:prose/Tolstoy/Алёша горшок.txt", "title": "Алёша горшок", "author": "Tolstoy", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1602, "text": "Алешка был меньшой брат. Прозвали его Горшком за то, что мать послала\n его снести горшок молока дьяконице, а он споткнулся и разбил горшок. Мать\n побила его, а ребята стали дразнить его \"Горшком\". Алешка Горшок - так и\n пошло ему прозвище. \n Алешка был малый худощавый, лопоухий (уши торчали, как крылья), и нос\n был большой. Ребята дразнили: \"У Алешки нос, как кобель на бугре\". В\n деревне была школа, но грамота не далась Алеше, да и некогда было учиться.\n Старший брат жил у купца в городе, и Алешка сызмальства стал помогать отцу.\n Ему было шесть лет, уж он с девчонкой-сестрой овец и корову стерег на\n выгоне, а еще подрос, стал лошадей стеречь и в денном и в ночном. С\n двенадцати лет уж он пахал и возил. Силы не было, а ухватка была. Всегда он\n был весел. Ребята смеялись над ним; он молчал либо смеялся. Если отец\n ругал, он молчал и слушал. И как только переставали его ругать, он улыбался\n и брался за то дело, которое было перед ним. \n Алеше было девятнадцать лет, когда брата его взяли в солдаты. И отец\n поставил Алешу на место брата к купцу в дворники. Алеше дали сапоги\n братнины старые, шапку отцовскую и поддевку и повезли в город. Алеша не мог\n нарадоваться на свою одежду, но купец остался недоволен видом Алеши. \n - Я думал, и точно человека заместо Семена поставишь, - сказал купец,\n оглянув Алешу. - А ты мне какого сопляка привел. На что он годится? \n - Он все может - и запрячь, и съездить куда, и работать лютой; он\n только на вид как плетень. А то он жилист. \n - Ну уж, видно, погляжу. \n - А пуще всего - безответный. Работать завистливый. \n - Что с тобой делать. Оставь. \n И Алеша стал жить у купца. \n Семья у купца была небольшая: хозяйка, старуха мать, старший сын\n женатый, простого воспитания, с отцом в деле был, и другой сын - ученый,\n кончил в гимназии и был в университете, да оттуда выгнали, и он жил дома,\n да еще дочь - девушка гимназистка. \n Сначала Алешка не понравился - очень уж он был мужиковат, и одет\n плохо, и обхожденья не было, всем говорил \"ты\", но скоро привыкли к нему.\n Служил он еще лучше брата. Точно был безответный, на все дела его посылали,\n и все он делал охотно и скоро, без останова переходя от одного дела к\n другому. И как дома, так и у купца на Алешу наваливались все работы. Чем\n больше он делал, тем больше все на него наваливали дела. Хозяйка, и\n хозяйская мать, и хозяйская дочь, и хозяйский сын, и приказчик, и кухарка,\n все то туда, то сюда посылали его, то то, то это заставляли делать. Только\n и слышно было \"Сбегай, брат\", или: \"Алеша, ты это устрой. - Ты что ж это,\n Алешка, забыл, что ль? - Смотри, не забудь, Алеша\". И Алеша бегал,\n устраивал, и смотрел, а не забывал, и все успевал, и все улыбался. \n Сапоги братнины он скоро разбил, и хозяин разбранил его за то, что он\n ходил с махрами на сапогах и голыми пальцами, и велел купить ему новые\n сапоги на базаре. Сапоги были новые, и Алеша радовался на них, но ноги у\n него были всё старые, и они к вечеру ныли у него от беготни, и он сердился\n на них. Алеша боялся, как бы отец, когда приедет за него получить деньги,\n не обиделся бы за то, что купец за сапоги вычтет из жалованья. \n Вставал Алеша зимой до света, колол дров, потом выметал двор, задавал\n корм корове, лошади, поил их. Потом топил печи, чистил сапоги, одежу\n хозяевам, ставил самовары, чистил их, потом либо приказчик звал его\n вытаскивать товар, либо кухарка приказывала ему месить тесто, чистить\n кастрюли. Потом посылали его в город, то с запиской, то за хозяйской\n дочерью в гимназию, то за деревянным маслом для старушки. \"Где ты\n пропадаешь, проклятый\", - говорил ему то тот, то другой. \"Что вам самим\n ходить - Алеша сбегает. Алешка! А Алешка!\" И Алеша бегал. \n Завтракал он на ходу, а обедать редко поспевал со всеми. Кухарка\n ругала его за то, что он не со всеми ходит, но все-таки жалела его и\n оставляла ему горячего и к обеду и к ужину. Особенно много работы бывало к\n праздникам и во время праздников. И Алеша радовался праздникам особенно\n потому, что на праздники ему давали на чай хоть и мало, собиралось копеек\n шестьдесят, но все-таки это были его деньги. Он мог истратить их, как\n хотел. Жалованья же своего он и в глаза не видал. Отец приезжал, брал у\n купца и только выговаривал Алешке, что он сапоги скоро растрепал. \n Когда он собрал два рубля этих денег \"начайных\", то купил, по совету\n кухарки, красную вязаную куртку, и когда надел, то не мог уж свести губы от\n удовольствия. \n Говорил Алеша мало, и когда говорил, то всегда отрывисто и коротко. И\n когда ему что приказывали сделать или спрашивали, может ли он сделать то и\n то, то он всегда без малейшего колебания говорил: \"Это все можно\", - и\n сейчас же бросался делать и делал. \n Молитв он никаких не знал; как его мать учила, он забыл, а все-таки\n молился и утром и вечером - молился руками, крестясь. \n Так прожил Алеша полтора года, и тут, во второй половине второго года,\n случилось с ним самое необыкновенное в его жизни событие. Событие это\n состояло в том, что он, к удивлению своему, узнал, что, кроме тех отношений\n между людьми, которые происходят от нужды друг в друге, есть еще отношения\n совсем особенные: не то чтобы нужно было человеку вычистить сапоги, или\n снести покупку, или запрячь лошадь, а то, что человек так, ни зачем нужен\n другому человеку, нужно ему послужить, его приласкать, и что он, Алеша, тот\n самый человек. Узнал он через кухарку Устинью. Устюша была сирота, молодая,\n такая же работящая, как и Алеша. Она стала жалеть Алешу, и Алеша в первый\n раз почувствовал, что он, сам он, не его услуги, а он сам нужен другому\n человеку. Когда мать жалела его, он не замечал этого, ему казалось, что это\n так и должно быть, что это все равно, как он сам себя жалеет. Но тут вдруг\n он увидал, что Устинья совсем чужая, а жалеет его, оставляет ему в горшке\n каши с маслом и, когда он ест, подпершись подбородком на засученную руку,\n смотрит на него. И он взглянет на нее, и она засмеется, и он засмеется. \n Это было так ново и странно, что сначала испугало Алешу. Он\n почувствовал, что это помешает ему служить, как он служил. Но все-таки он\n был рад и, когда смотрел свои штаны, заштопанные Устиньей, покачивал\n головой и улыбался. Часто за работой или на ходу он вспоминал Устинью и\n говорил: \"Ай да Устинья!\" Устинья помогала ему, где могла, и он помогал ей.\n Она рассказала ему свою судьбу, как она осиротела, как ее тетка взяла, как\n отдали в город, как купеческий сын ее на глупость подговаривал и как она\n его осадила. Она любила говорить, а ему приятно было ее слушать. Он слыхал,\n что в городах часто бывает: какие мужики в работниках - женятся на\n кухарках. И один раз она спросила его, скоро ли его женят. Он сказал, что\n не знает и что ему неохота в деревне брать. \n - Что ж, кого приглядел? - сказала она. \n - Да я бы тебя взял. Пойдешь, что ли? \n - Вишь, горшок, горшок, а как изловчился сказать, - сказала она,\n ударив его ручником по спине. - Отчего же не пойти? \n На масленице старик приехал в город за деньгами. Купцова жена узнала,\n что Алексей задумал жениться на Устинье, и ей не понравилось это.\n \"Забеременеет, с ребенком куда она годится\". Она сказала мужу. \n Хозяин отдал деньги Алексееву отцу. \n - Что ж, хорошо живет мой-то? - сказал мужик. - Я говорил -\n безответный. \n - Безответный-то безответный, да глупости задумал. Жениться вздумал на\n кухарке. А я женатых держать не стану. Нам это не подходяще. \n - Дурак, дурак, а что вздумал, - сказал отец. - Ты не думай. Я прикажу\n ему, чтоб он это бросил. \n Придя в кухню, отец сел, дожидаясь сына, за стол. Алеша бегал по делам\n и, запыхавшись, вернулся. \n - Я думал, ты путный. А ты что задумал? - сказал отец. \n - Да я ничего. \n - Как ничего. Жениться захотел. Я женю, когда время подойдет, и женю\n на ком надо, а не на шлюхе городской. \n Отец много говорил. Алеша стоял и вздыхал. Когда отец кончил, Алеша\n улыбнулся. \n - Что ж, это и оставить можно. \n - То-то. \n Когда отец ушел и он остался один с Устиньей, он сказал ей (она стояла\n за дверью и слушала, когда отец говорил с сыном): \n - Дело наше не того, не вышло. Слышала? Рассерчал, не велит. \n Она заплакала молча в фартук. Алеша щелкнул языком. \n - Как не послушаешь-то. Видно, бросать надо. \n Вечером, когда купчиха позвала его закрыть ставни, она сказала ему: \n - Что ж, послушал отца, бросил глупости свои? \n - Видно, что бросил, - сказал Алеша, засмеялся и тут же заплакал. \n С тех пор Алеша не говорил больше с Устиньей об женитьбе и жил\n по-старому. \n Потом приказчик послал его счищать снег с крыши. Он полез на крышу,\n счистил весь, стал отдирать примерзлый снег у желобов, ноги покатились, и\n он упал с лопатой. На беду упал он не в снег, а на крытый железом выход.\n Устинья подбежала к нему и хозяйская дочь. \n - Ушибся, Алеша? \n - Вот еще, ушибся. Ничево. \n Он хотел встать, но не мог и стал улыбаться. Его снесли в дворницкую.\n Пришел фельдшер. Осмотрел его и спросил, где больно. \n - Больно везде, да это ничево. Только что хозяин обидится. Надо\n батюшке послать слух. \n Пролежал Алеша двое суток, на третьи послали за попом. \n - Что же, али помирать будешь? - спросила Устинья. \n - А то что ж? Разве всё и жить будем? Когда-нибудь надо, - быстро, как\n всегда, проговорил Алеша. - Спасибо, Устюша, что жалела меня. Вот оно и\n лучше, что не велели жениться, а то бы ни к чему было. Теперь все\n по-хорошему. \n Молился он с попом только руками и сердцем. А в сердце у него было то,\n что как здесь хорошо, коли слушаешь и не обижаешь, так и там хорошо будет. \n Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся. \n Удивился чему-то, потянулся и помер." }, { "work_id": "local-poem-49", "source": "dir:poems/Pushkin/Я памятник себе воздвиг нерукотворный.txt", "title": "Я памятник себе воздвиг нерукотворный", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 133, "text": "Александр Пушкин\n* * *\nExegi monumentum 1\nЯ памятник себе воздвиг нерукотворный,\nК нему не зарастет народная тропа,\nВознесся выше он главою непокорной\n Александрийского столпа.\nНет, весь я не умру — душа в заветной лире\nМой прах переживет и тленья убежит —\nИ славен буду я, доколь в подлунном мире\n Жив будет хоть один пиит.\nСлух обо мне пройдет по всей Руси великой,\nИ назовет меня всяк сущий в ней язык,\nИ гордый внук славян, и финн, и ныне дикой\n Тунгус, и друг степей калмык.\nИ долго буду тем любезен я народу,\nЧто чувства добрые я лирой пробуждал,\nЧто в мой жестокий век восславил я Свободу\n И милость к падшим призывал.\nВеленью божию, о муза, будь послушна,\nОбиды не страшась, не требуя венца,\nХвалу и клевету приемли равнодушно\n И не оспоривай глупца.\n1\nЯ воздвиг памятник (лат.)." }, { "work_id": "local-prose-50", "source": "dir:prose/Chekhov/В потёмках.txt", "title": "В потёмках", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1246, "text": "Антон Чехов\nВ ПОТЕМКАХ\nМуха средней величины забралась в нос товарища прокурора, надворного советника Гагина. Любопытство ли ее мучило, или, быть может, она попала туда по легкомыслию, или благодаря потемкам, но только нос не вынес присутствия инородного тела и подал сигнал к чиханию. Гагин чихнул, чихнул с чувством, с пронзительным присвистом и так громко, что кровать вздрогнула и издала звук потревоженной пружины. Супруга Гагина, Марья Михайловна, крупная, полная блондинка, тоже вздрогнула и проснулась. Она поглядела в потемки, вздохнула и повернулась на другой бок. Минут через пять она еще раз повернулась, закрыла плотнее глаза, но сон уже не возвращался к ней. Повздыхав и поворочавшись с боку на бок, она приподнялась, перелезла через мужа и, надев туфли, пошла к окну.\nНа дворе было темно. Видны были одни только силуэты деревьев да темные крыши сараев. Восток чуть-чуть побледнел, но и эту бледность собирались заволокнуть тучи. В воздухе, уснувшем и окутанном во мглу, стояла тишина. Молчал даже дачный сторож, получающий деньги за нарушение стуком ночной тишины, молчал и коростель — единственный дикий пернатый, не чуждающийся соседства со столичными дачниками.\nТишину нарушила сама Марья Михайловна. Стоя у окна и глядя во двор, она вдруг вскрикнула. Ей показалось, что от цветника с тощим, стриженым тополем пробиралась к дому какая-то темная фигура. Сначала она думала, что это корова или лошадь, потом же, протерев глаза, она стала ясно различать человеческие контуры.\nЗасим ей показалось, что темная фигура подошла к окну, выходившему из кухни, и, постояв немного, очевидно в нерешимости, стала одной ногой на карниз и... исчезла во мраке окна.\n«Вор!» — мелькнуло у нее в голове, и мертвенная бледность залила ее лицо.\nИ в один миг ее воображение нарисовало картину, которой так боятся дачницы: вор лезет в кухню, из кухни в столовую... серебро в шкапу... далее спальня... топор... разбойничье лицо... золотые вещи... Колена ее подогнулись и по спине побежали мурашки.\n— Вася! — затеребила она мужа. — Базиль! Василий Прокофьич! Ах, боже мой, словно мертвый! Проснись, Базиль, умоляю тебя!\n— Н-ну? — промычал товарищ прокурора, потянув в себя воздух и издавая жевательные звуки.\n— Проснись, ради создателя! К нам в кухню забрался вор! Стою я у окна, гляжу, а кто-то в окно лезет. Из кухни проберется в столовую... ложки в шкапу! Базиль! У Мавры Егоровны в прошлом году так же вот забрались.\n— Ко... кого тебе?\n— Боже, он не слышит! Да пойми же ты, истукан, что я сейчас видела, как к нам в кухню полез какой-то человек! Пелагея испугается и... и серебро в шкапу!\n— Чепуха!\n— Базиль, это несносно! Я говорю тебе об опасности, а ты спишь и мычишь! Что же ты хочешь? Хочешь, чтоб нас обокрали и перерезали?\nТоварищ прокурора медленно поднялся и сел на кровати, оглашая воздух зевками.\n— Чёрт вас знает, что вы за народ! — пробормотал он. — Неужели даже ночью нет покоя? Будят из-за пустяков!\n— Но клянусь тебе, Базиль, я видела, как человек полез в окно!\n— Ну так что же? И пусть лезет... Это, по всей вероятности, к Пелагее ее пожарный пришел.\n— Что-о-о? Что ты сказал?\n— Я сказал, что это к Пелагее пожарный пришел.\n— Тем хуже! — вскрикнула Марья Михайловна. — Это хуже вора! Я не потерплю в своем доме цинизма!\n— Экая добродетель, посмотришь... Не потерплю цинизма... Да нешто это цинизм? К чему без толку заграничными словами выпаливать? Это, матушка моя, испокон веку так ведется, традицией освящено. На то он и пожарный, чтоб к кухаркам ходить.\n— Нет, Базиль! Значит, ты не знаешь меня! Я не могу допустить мысли, чтоб в моем доме и такое... этакое... Изволь отправиться сию минуту в кухню и приказать ему убираться! Сию же минуту! А завтра я скажу Пелагее, чтобы она не смела позволять себе подобные поступки! Когда я умру, можете допускать в своем доме циничности, а теперь вы не смеете. Извольте идти!\n— Чёррт... — проворчал Гагин с досадой. — Ну, рассуди своим бабьим, микроскопическим мозгом, зачем я туда пойду?\n— Базиль, я падаю в обморок!\nГагин плюнул, надел туфли, еще раз плюнул и отправился в кухню. Было темно, как в закупоренной бочке, и товарищу прокурора пришлось пробираться ощупью. По дороге он нащупал дверь в детскую и разбудил няньку.\n— Василиса, — сказал он, — ты брала вечером мой халат чистить. Где он?\n— Я его, барин, Пелагее отдала чистить.\n— Что за беспорядки? Брать берете, а на место не кладете... Изволь теперь путешествовать без халата!\nВойдя в кухню, он направился к тому месту, где на сундуке, под полкой с кастрюлями, спала кухарка.\n— Пелагея! — начал он, нащупывая плечо и толкая. — Ты! Пелагея! Ну, что представляешься? Не спишь ведь! Кто это сейчас лез к тебе в окно?\n— Гм!.. здрасте! В окно лез! Кому это лезть?\n— Да ты того... нечего тень наводить! Скажи-ка лучше своему прохвосту, чтобы он подобру-поздорову убирался вон. Слышишь? Нечего ему тут делать!\n— Да вы в уме, барин? Здрасте... Дуру какую нашли... День-деньской мучаешься, бегаючи, покоя не знаешь, а ночью с такими словами. За четыре рубля в месяц живешь... при своем чае и сахаре, а кроме этих слов другой чести ни от кого не видишь... Я у купцов жила, да такого срама не видывала.\n— Ну, ну... нечего Лазаря петь! Сию же минуту чтобы твоего солдафона здесь не было! Слышишь?\n— Грех вам, барин! — сказала Пелагея, и в голосе ее послышались слезы. — Господа образованные... благородные, а нет того понятия, что, может, при горе-то нашем... при нашей несчастной жизни... — Она заплакала. — Обидеть нас можно. Заступиться некому.\n— Ну, ну... мне ведь всё равно! Меня барыня сюда послала. По мне хоть домового впусти в окно, так мне всё равно.\nТоварищу прокурора оставалось только сознаться, что он не прав, делая этот допрос, и возвратиться к супруге.\n— Послушай, Пелагея, — сказал он, — ты брала чистить мой халат. Где он?\n— Ах, барин, извините, забыла вам положить его на стул. Он висит около печки на гвоздике...\nГагин нащупал около печки халат, надел его и тихо поплелся в спальню.\nМарья Михайловна по уходе мужа легла в постель и стала ждать. Минуты три она была покойна, но затем ее начало помучивать беспокойство.\n«Как долго он ходит, однако! — думала она. — Хорошо, если там тот... циник, ну, а если вор?»\nИ воображение ее опять нарисовало картину: муж входит в темную кухню... удар обухом... умирает, не издав ни одного звука... лужа крови...\nПрошло пять минут, пять с половиной, наконец шесть... На лбу у нее выступил холодный пот.\n— Базиль! — взвизгнула она. — Базиль!\n— Ну, что кричишь? Я здесь... — услышала она голос и шаги мужа. — Режут тебя, что ли?\nТоварищ прокурора подошел к кровати и сел на край.\n— Никого там нет, — сказал он. — Тебе примерещилось, чудачка... Ты можешь успокоиться: твоя дурища, Пелагея, так же добродетельна, как и ее хозяйка. Экая ты трусиха! Экая ты...\nИ товарищ прокурора начал дразнить свою жену. Он разгулялся и ему уже не хотелось спать.\n— Экая трусиха! — смеялся он. — Завтра же ступай к доктору от галлюцинаций лечиться. Ты психопатка!\n— Дегтем запахло... — сказала жена. — Дегтем или... чем-то таким, луком... щами.\n— М-да... Что-то такое в воздухе... Спать не хочется! Вот что, зажгу-ка я свечку... Где у нас спички? И кстати покажу тебе фотографию прокурора судебной палаты. Вчера прощался с нами и дал всем по карточке. С автографом.\nГагин чиркнул о стену спичкой и зажег свечу. Но прежде чем он сделал шаг от кровати, чтобы пойти за карточкой, сзади него раздался пронзительный, душу раздирающий крик. Оглянувшись назад, он увидел два больших жениных глаза, обращенных на него и полных удивления, ужаса, гнева...\n— Ты снимал в кухне свой халат? — спросила она, бледнея.\n— А что?\n— Погляди на себя!\nТоварищ прокурора поглядел на себя и ахнул. На его плечах, вместо халата, болталась шинель пожарного. Как она попала на его плечи? Пока он решал этот вопрос, жена его рисовала в своем воображении новую картину, ужасную, невозможную: мрак, тишина, шёпот и проч., и проч...." }, { "work_id": "local-prose-51", "source": "dir:prose/Gorky/Песня о соколе.txt", "title": "Песня о соколе", "author": "Gorky", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1384, "text": "Максим Горький\nПЕСНЯ О СОКОЛЕ\nМоре — огромное, лениво вздыхающее у берега, — уснуло и неподвижно в дали, облитой голубым сиянием луны. Мягкое и серебристое, оно слилось там с синим южным небом и крепко спит, отражая в себе прозрачную ткань перистых облаков, неподвижных и не скрывающих собою золотых узоров звезд. Кажется, что небо всё ниже наклоняется над морем, желая понять то, о чем шепчут неугомонные волны, сонно всползая на берег.\nГоры, поросшие деревьями, уродливо изогнутыми норд-остом, резкими взмахами подняли свои вершины в синюю пустыню над ними, суровые контуры их округлились, одетые теплой и ласковой мглой южной ночи.\nГоры важно задумчивы. С них на пышные зеленоватые гребни волн упали черные тени и одевают их, как бы желая остановить единственное движение, заглушить немолчный плеск воды и вздохи пены — все звуки, которые нарушают тайную тишину, разлитую вокруг вместе с голубым серебром сияния луны, еще скрытой за горными вершинами.\n— А-ала-ах-а-акбар!.. — тихо вздыхает Надыр-Рагим-оглы, старый крымский чабан, высокий, седой, сожженный южным солнцем, сухой и мудрый старик.\nМы с ним лежим на песке у громадного камня, оторвавшегося от родной горы, одетого тенью, поросшего мхом, — у камня печального, хмурого. На тот бок его, который обращен к морю, волны набросали тины, водорослей, и обвешанный ими камень кажется привязанным к узкой песчаной полоске, отделяющей море от гор. Пламя нашего костра освещает его со стороны, обращенной к горе, оно вздрагивает, и по старому камню, изрезанному частой сетью глубоких трещин, бегают тени.\nМы с Рагимом варим уху из только что наловленной рыбы и оба находимся в том настроении, когда всё кажется призрачным, одухотворенным, позволяющим проникать в себя, когда на сердце так чисто, легко и нет иных желаний, кроме желания думать.\nА море ластится к берегу, и волны звучат так ласково, точно просят пустить их погреться к костру. Иногда в общей гармонии плеска слышится более повышенная и шаловливая нота — это одна из волн, посмелее, подползла ближе к нам.\nРагим лежит грудью на песке, головой к морю, и вдумчиво смотрит в мутную даль, опершись локтями и положив голову на ладони. Мохнатая баранья шапка съехала ему на затылок, с моря веет свежестью в его высокий лоб, весь в мелких морщинах. Он философствует, не справляясь, слушаю ли я его, точно он говорит с морем:\n— Верный богу человек идет в рай. А который не служит богу и пророку? Может, он — вот в этой пене... И те серебряные пятна на воде, может, он же... кто знает?\nТемное, могуче размахнувшееся море светлеет, местами на нем появляются небрежно брошенные блики луны. Она уже выплыла из-за мохнатых вершин гор и теперь задумчиво льет свой свет на море, тихо вздыхающее ей навстречу, на берег и камень, у которого мы лежим.\n— Рагим!.. Расскажи сказку... — прошу я старика.\n— Зачем? — спрашивает Рагим, не оборачиваясь ко мне.\n— Так! Я люблю твои сказки.\n— Я тебе всё уж рассказал... Больше не знаю... — Это он хочет, чтобы я попросил его. Я прошу.\n— Хочешь, я расскажу тебе песню? — соглашается Рагим.\nЯ хочу слышать старую песню, и унылым речитативом, стараясь сохранить своеобразную мелодию песни, он рассказывает.\nI\n«Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье, свернувшись в узел и глядя в море.\n«Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волны внизу о камень...\n«А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями...\n«Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито воя.\n«Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях...\n«С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень...\n«Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты...\n«Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи:\n«— Что, умираешь?\n«— Да, умираю! — ответил Сокол, вздохнув глубоко. — Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо... Ты не увидишь его так близко!.. Ох ты, бедняга!\n«— Ну что же — небо? — пустое место... Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно... тепло и сыро!\n«Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни.\n«И так подумал: „Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, всё прахом будет...“\n«Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повел очами.\n«Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном и пахло гнилью.\n«И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы:\n«— О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я... к ранам груди и... захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!..\n«А Уж подумал: „Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет!..“\n«И предложил он свободной птице: „А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся. Быть может, крылья тебя поднимут и поживешь ты еще немного в твоей стихии“.\n«И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел к обрыву, скользя когтями по слизи камня.\n«И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и — вниз скатился.\n«И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья, теряя перья...\n«Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море.\n«А волны моря с печальным ревом о камень бились... И трупа птицы не видно было в морском пространстве...\nII\n«В ущелье лежа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу.\n«И вот взглянул он в ту даль, что вечно ласкает очи мечтой о счастье.\n«— А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без дна и края? Зачем такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полетам в небо? Что им там ясно? А я ведь мог бы узнать всё это, взлетевши в небо хоть ненадолго.\n«Сказал и — сделал. В кольцо свернувшись, он прянул в воздух и узкой лентой блеснул на солнце.\n«Рожденный ползать — летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни, но не убился, а рассмеялся...\n«— Так вот в чем прелесть полетов в небо! Она — в паденье!.. Смешные птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут жизни в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет там пищи и нет опоры живому телу. Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб ею прикрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность для дела жизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи! Я сам всё знаю! Я — видел небо... Взлетал в него я, его измерил, познал паденье, но не разбился, а только крепче в себя я верю. Пусть те, что землю любить не могут, живут обманом. Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Земли творенье — землей живу я.\n«И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою.\n«Блестело море, всё в ярком свете, и грозно волны о берег бились.\n«В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни:\n„Безумству храбрых поем мы славу!\n„Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью... Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!\n„Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!\n„Безумству храбрых поем мы песню!..“»\n \n...Молчит опаловая даль моря, певуче плещут волны на песок, и я молчу, глядя в даль моря. На воде всё больше серебряных пятен от лунных лучей... Наш котелок тихо закипает.\nОдна из волн игриво вскатывается на берег и, вызывающе шумя, ползет к голове Рагима.\n— Куда идешь?.. Пшла! — машет на нее Рагим рукой, и она покорно скатывается обратно в море.\nМне нимало не смешна и не страшна выходка Рагима, одухотворяющего волны. Всё кругом смотрит странно живо, мягко, ласково. Море так внушительно спокойно, и чувствуется, что в свежем дыхании его на горы, еще не остывшие от дневного зноя, скрыто много мощной, сдержанной силы. По темно-синему небу золотым узором звезд написано нечто торжественное, чарующее душу, смущающее ум сладким ожиданием какого-то откровения.\nВсё дремлет, но дремлет напряженно чутко, и кажется, что вот в следующую секунду всё встрепенется и зазвучит в стройной гармонии неизъяснимо сладких звуков. Эти звуки расскажут про тайны мира, разъяснят их уму, а потом погасят его, как призрачный огонек, и увлекут с собой душу высоко в темно-синюю бездну, откуда навстречу ей трепетные узоры звезд тоже зазвучат дивной музыкой откровения..." }, { "work_id": "local-poem-52", "source": "dir:poems/Pushkin/Поэт.txt", "title": "Поэт", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 83, "text": "Александр Пушкин\nПОЭТ\nПока не требует поэта\nК священной жертве Аполлон,\nВ заботах суетного света\nОн малодушно погружен;\nМолчит его святая лира;\nДуша вкушает хладный сон,\nИ меж детей ничтожных мира,\nБыть может, всех ничтожней он.\nНо лишь божественный глагол\nДо слуха чуткого коснется,\nДуша поэта встрепенется,\nКак пробудившийся орел.\nТоскует он в забавах мира,\nЛюдской чуждается молвы,\nК ногам народного кумира\nНе клонит гордой головы;\nБежит он, дикий и суровый,\nИ звуков и смятенья полн,\nНа берега пустынных волн,\nВ широкошумные дубровы..." }, { "work_id": "local-prose-53", "source": "dir:prose/Dostoevsky/Домовой.txt", "title": "Домовой", "author": "Dostoevsky", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 914, "text": "...-- Да как же, Астафий Иванович, ты, {Далее было начато: домово<го>} такой храбрый человек, домового видел?.. Что ж это, брат, за история?\n -- То есть видеть-то, но правде, не видал, сударь, -- заметил Астафий Иванович, поставив свой стакан на стол и утерев платком нот с лица. -- Глаз человеческий его никогда не увидит, как старые бабы да кучера-мошенники говорят; а слышать слышал его. Проказил, сударь, и он надо мной.\n -- Да что ты, не смеешься, Астафий Иванович; после твоего уж и я, пожалуй, начну домовым верить.\n -- Какой тут смех, сударь, -- отвечал улыбнувшись Астафий Иванович. -- А впрочем, история была совсем не смешливая. Это было, сударь, лет тому десять, а может и боле, назад. Я еще был молоденек. Случись, сударь, мне на одном месте заболеть. Я тогда на фабрике жил, экономским помощником. Ну, и вышел в больницу. Лежал я там месяца три; да наскучило. Как стал мало-мальски оправляться, прикинулся совсем здоровым, лекаря обманул и выписался. Сунулся было на фабрику; а фабрика-то и сгори без меня; только черные стены нашел; да и фабрикант в Москву на целый год выехал. Ну, места нет. Сосчитался с деньжонками -- вижу, с бережью еще на три месяца хватит. Да руки есть, думаю; начну-ка платье на господ чиновников строить. Да не расчелся я хорошо. Время-то {Далее было начато; судар<ь>} было на ту пору раннее, весеннее, холодное. Ветры дули такие, -- ну, известно, Петербург! А я вдобавок совсем еще нездоров, еле на ногах стою. Думаю: угораздит еще меня как-нибудь простудиться; вот одолжусь-то! Хорошо еще, что одежа была знатная, теплая. Бараний тулуп славный был; это Эмиль Вильмович, братец хозяйской, когда еще из Саратова приезжали, мне подарили. Наконец отыскал квартиренку, в Коломне нашел. Смотрю: указывает дворник в деревянной избушке, в светелке, наверху, угол, говорит, отдается. Э, говорю, да тут и приют нашинскому человеку, особенно как в кармане {Далее было начато: пу<сто>} дыра завелась. Вхожу: квартира вся из одной комнаты, и живут в ней хозяева, муж да жена, да детей человек пять небось, -- всё мал мала меньше. Мне-то за перегородкой пришлось. Начал толковать с хозяином да вижу: чудной такой, словно не понимает меня. Я к хозяйке: и та тоже женщина {Далее было начато: проста<я>} совсем простая, невинная; так на вид лет тридцати пяти будет. Сдала мне угол, т. е. всё, {Было: всю} что было комнаты за перегородкой, и лежанка {Было: печка} тут, и за всё за это два с полтиной в месяц пришлось. Знатно, думаю, и переехал.\n Весь-то следующий день я на лежанке лежал, совсем разломало, и уж бредить начал, и как будто впросонках слышу, что в хозяйской комнате делается. А доселева я и разглядеть моих хозяев не успел хорошенько. {Вместо: не успел хорошенько - было: хорошенько не мог} И узнал в тот день спросонья, что дети больны, что дворник за квартиру деньги спрашивать приходил да что есть какой-то Клим Федорыч, благодетельный человек. На второе утро вышел я дельце справить одно. Ан тот Федорович, {Было: Прохор Степанович} княжеский камардин, место обещались найти; {Далее было: справиться} приказал побывать к себе справиться. Уж я, сударь, шел назад по Сенной, как вдруг, вижу, человек подле меня бежит, увязался за мной. И такой странный человек: длинный сам такой, нескладный, сухой и, несмотря на дождь и время холодное, в одном фраке идет и со мной всё говорит, да такое нескладное, что я и понять не могу. Спрашиваю, чего тебе, добрый человек? Смотрю ему в лицо, да ба! что-то знакомое и недавнушко видел. Глаза у него красные, заплывшие, пухлые, наветрило в них, губа нижняя толстая, отвислая -- такой глупый вид!.. Ах, думаю, вспомнил, да ведь это хозяин мой новый, вот не узнал. Начал я его допрашивать -- ну, ничего не понимаю; догадался только, что он в Медицинскую академию, что ли, куда-то ходил, что глаза у него разболелись, что шинель он с плеч среди бела дня потерял да что Клим Федорович бумагу дать изволили. Смотрю, наконец: совсем шатается, идти не может, бедный человек; а увязался за мной затем, что меня признал. Довел я его; жена так и ахнула. Уж он больной совсем, обессилен и говорить здраво не может, одурел совсем. Положили мы его под образа. Он всё стонет да кричит про Клим Федорыча.\n И узнал я, сударь, потом от хозяйки всю их историю. Жили они до тех пор в Обломове-городе, губернском. Он-то в писцах, что ли, был каких, -- растолковать мне она не умела хорошо. Только узнал, что до четырнадцатого дослужился и пошел по своим делам. Честный человек и способный, да глупый, и она тоже, на него глядя, глупая; детей у них куча -- а не удается ничего, хоть ты тресни поди. То есть вот как, сударь: поступил он на контору какую-то. А с конторы-то н пропади две тысячи рублев. Начали его таскать, да вор отыскался; отпустили. Только, говорят, такого конторщика, {Далее было: нам} что воровству попускает быть, не нужно. Он, сударь, мыкался-мыкался, на другую контору поступил, и трех недель не прошло -- хозяина-купца под суд взяли. Ну, и контора разрушилась. Он к другим: его гонят. Вы-де с хозяином, верно, вместе мошенничали. А злы все были на того купца: всех утеснял, благо, богат слишком был. Он туды да сюды -- и взяли его в деревню, в приказчики, -- малолетних каких-то наследство. Да в первый год половина вотчины {Было: деревни} и погори. Ну, говорят, не надо тебя, коль такому {Было: тому} быть попустил. Ну, что делать человеку; он было на службу опять; а там начальство переменилось, на прежнее ревизор донес; стали всё новые люди. Нет, говорят, знать, и ты человек подозрительный, да и мест таких нету, куда тебя посадить. Ну, погибать совсем приходится; только..." }, { "work_id": "local-prose-54", "source": "dir:prose/Chekhov/Дипломат.txt", "title": "Дипломат", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1180, "text": "Антон Чехов\nДИПЛОМАТ\n(СЦЕНКА)\nЖена титулярного советника Анна Львовна Кувылдина испустила дух.\n— Как же теперь быть-то? — начали совещаться родственники и знакомые. — Надо бы мужа уведомить. Он хоть не жил с нею, но все-таки любил покойницу. Намеднись приезжал к ней, на коленках ползал и всё: «Анночка! Когда же наконец ты простишь мне увлечение минуты?» И всё в таком, знаете, роде. Надо дать знать...\n— Аристарх Иваныч! — обратилась заплаканная тетенька к полковнику Пискареву, принимавшему участие в родственном совещании. — Вы друг Михаилу Петровичу. Сделайте милость, съездите к нему в правление и дайте ему знать о таком несчастье!.. Только вы, голубчик, не сразу, не оглоушьте, а то как бы и с ним чего не случилось. Болезненный. Вы подготовьте его сначала, а потом уж...\nПолковник Пискарев надел фуражку и отправился в правление дороги, где служил новоиспеченный вдовец. Застал он его за выведением баланса.\n— Михайлу Петровичу, — начал он, подсаживаясь к столу Кувалдина и утирая пот. — Здорово, голубчик! Да и пыль же на улицах, прости господи! Пиши, пиши... Я мешать не стану... Посижу и уйду... Шел, знаешь, мимо и думаю: а ведь здесь Миша служит! Дай зайду! Кстати же и тово... дельце есть...\n— Посидите, Аристарх Иваныч... Погодите... Я через четверть часика кончу, тогда и потолкуем...\n— Пиши, пиши... Я ведь так только, гуляючи... Два словечка скажу и — айда!\nКувалдин положил перо и приготовился слушать. Полковник почесал у себя за воротником и продолжал:\n— Душно у вас здесь, а на улице чистый рай... Солнышко, ветерочек этакий, знаешь ли... птички... Весна! Иду себе по бульвару, и так мне, знаешь ли, хорошо!.. Человек я независимый, вдовый... Куда хочу, туда и иду... Хочу — в портерную зайду, хочу — на конке взад и вперед проедусь, и никто не смеет меня остановить, никто за мной дома не воет... Нет, брат, и лучше житья, как на холостом положении... Вольно! Свободно! Дышишь и чувствуешь, что дышишь! Приду сейчас домой и никаких... Никто не посмеет спросить, куда ходил... Сам себе хозяин... Многие, братец ты мой, хвалят семейную жизнь, по-моему же она хуже каторги... Моды эти, турнюры, сплетни, визг... то и дело гости... детишки один за другим так и ползут на свет божий... расходы... Тьфу!\n— Я сейчас, — проговорил Кувалдин, берясь за перо. — Кончу и тогда...\n— Пиши, пиши... Хорошо, если жена попадется не дьяволица, ну а ежели сатана в юбке? Ежели такая, что по целым дням стрекозит да зудит?.. Взвоешь! Взять хоть тебя к примеру... Пока холост был, на человека похож был, а как женился на своей, и захирел, в меланхолию ударился... Осрамила она тебя на весь город... из дому прогнала... Что ж тут хорошего? И жалеть такую жену нечего...\n— В нашем разрыве я виноват, а не она, — вздохнул Кувалдин.\n— Оставь, пожалуйста! Знаю я ее! Злющая, своенравная, лукавая! Что ни слово, то жало ядовитое, что ни взгляд, то нож острый... А что в ней, в покойнице, ехидства этого было, так и выразить невозможно!\n— То есть как в покойнице? — сделал большие глаза Кувалдин.\n— Да нешто я сказал: в покойнице? — спохватился Пискарев, краснея. — И вовсе я этого не говорил... Что ты, бог с тобой... Уж и побледнел! Хе-хе... Ухом слушай, а не брюхом!\n— Вы были сегодня у Анюты?\n— Заходил утром... Лежит.... Прислугой помыкает... То ей не так подали, другое... Невыносимая женщина! Не понимаю, за что ты и любишь ее, бог с ней совсем... Дал бы бог, развязала бы она тебя, несчастного... Пожил бы ты на свободе, повеселился... на другой бы оженился... Ну, ну, не буду! Не хмурься! Я ведь так только, по-стариковски... По мне, как знаешь... Хочешь — люби, хочешь — не люби, а я ведь так... добра желаючи... Не живет с тобой, знать тебя не хочет... что ж это за жена? Некрасивая, хилая, злонравная... И жалеть не за что... Пущай бы...\n— Легко вы рассуждаете, Аристарх Иваныч! — вздохнул Кувалдин. — Любовь — не волос, не скоро ее вырвешь.\n— Есть за что любить! Акроме ехидства ты от нее ничего не видел. Ты прости меня, старика, а не любил я ее... Видеть не мог! Еду мимо ее квартиры и глаза закрываю, чтобы не увидеть... Бог с ней! Царство ей небесное, вечный покой, но... не любил, грешный человек!\n— Послушайте, Аристарх Иваныч... — побледнел Кувалдин. — Вы уже во второй раз проговариваетесь... Умерла она, что ли?\n— То есть кто умерла? Никто не умирал, а только не любил я ее, покойницу... тьфу! то есть не покойницу, а ее... Аннушку-то твою...\n— Да она умерла, что ли? Аристарх Иваныч, не мучайте меня! Вы как-то странно возбуждены, путаетесь... холостую жизнь хвалите... Умерла? Да?\n— Уж так и умерла! — пробормотал Пискарев, кашляя. — Как ты, брат, всё сразу... А хоть бы и умерла! Все помрем, и ей, стало быть, помирать надо... И ты помрешь, и я...\nГлаза Кувалдина покраснели и налились слезами...\n— В котором часу? — спросил он тихо.\n— Ни в котором... Уж ты и рюмзаешь! Да не умерла она! Кто тебе сказал, что она померла?\n— Аристарх Иваныч, я... я прошу вас. Не щадите меня!\n— С тобой, брат, и говорить нельзя, словно ты маленький. Ведь не говорил же я тебе, что она преставилась? Ведь не говорил? Чего же слюни распускаешь? Поди, полюбуйся — живехонька! Когда заходил к ней, с теткой бранилась... Тут отец Матвей панихиду служит, а она на весь дом орет.\n— Какую панихиду? Зачем ее служить?\n— Панихиду-то? Да так... словно как бы вместо молебствия. То есть... никакой панихиды не было, а что-то такое... ничего не было.\nАристарх Иваныч запутался, встал и, отвернувшись к окну, начал кашлять.\n— Кашель у меня, братец... Не знаю, где простудился...\nКувалдин тоже поднялся и нервно заходил около стола.\n— Морочите вы меня, — сказал он, теребя дрожащими руками свою бородку. — Теперь понятно... всё понятно. И не знаю, к чему вся эта дипломатия! Почему же сразу не говорить? Умерла ведь?\n— Гм... Как тебе сказать? — пожал плечами Пискарев. — Не то чтобы умерла, а так... Ну вот ты уж и плачешь! Все ведь умрем! Не одна она смертная, все на том свете будем! Чем плакать-то при людях, взял бы лучше да помянул! Перекрестился бы!\nПолминуты Кувалдин тупо глядел на Пискарева, потом страшно побледнел и, упавши в кресло, залился истерическим плачем... Из-за столов повскакивали его сослуживцы и бросились к нему на помощь. Пискарев почесал затылок и нахмурился.\n— Комиссия с такими господами, ей-богу! — проворчал он, растопыривая руки. — Ревет... ну, а отчего ревет, спрашивается? Миша, да ты в своем уме? Миша! — принялся он толкать Кувалдина. — Ведь не умерла же еще! Кто тебе сказал, что она умерла? Напротив, доктора говорят, что есть еще надежда! Миша! А Миша! Говорю тебе, что не померла! Хочешь, вместе к ней съездим? Как раз и к панихиде поспеем... то есть, что я? Не к панихиде, а к обеду. Мишенька! уверяю тебя, что еще жива! Накажи меня бог! Лопни мои глаза! Не веришь? В таком разе едем к ней... Назовешь тогда чем хочешь, ежели... И откуда он это выдумал, не понимаю? Сам я сегодня был у покойницы, то есть не у покойницы, а...тьфу!\nПолковник махнул рукой, плюнул и вышел из правления. Придя в квартиру покойницы, он повалился на диван и схватил себя за волосы.\n— Ступайте вы к нему сами! — проговорил он в отчаянии. — Сами его подготовляйте к известию, а меня уж избавьте! Не желаю-с! Два слова ему только сказал... Чуть только намекнул, поглядите, что с ним делается! Помирает! Без чувств! В другой раз ни за какие коврижки!.. Сами идите!.." }, { "work_id": "local-poem-55", "source": "dir:poems/Pushkin/Элегия (Я думал, что любовь погасла навсегда...).txt", "title": "Элегия (я думал, что любовь погасла навсегда...)", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 216, "text": "Александр Пушкин\nЭЛЕГИЯ\nЯ думал, что любовь погасла навсегда,\nЧто в сердце злых страстей умолкнул глас мятежный,\nЧто дружбы наконец отрадная звезда\nСтрадальца довела до пристани надежной.\nС беспечной думою покоясь у брегов,\nУж издали смотрел, указывал рукою\n На парус бедственных пловцов,\n Носимых гибельной грозою.\n Я говорил: «Стократ блажен,\n Чей век, свободою прекрасный,\n Как век весны промчался ясной\n И страстью не был омрачен,\n Кто не страдал в любви напрасной,\n Кому неведом грустный плен.\n Блажен! но я блаженней боле.\n Я цепь мученья разорвал,\n Опять я дружбе... я на воле —\n И жизни сумрачное поле\n Веселый блеск очаровал!»\n О, что я говорил... несчастный!\nМинуту я заснул в неверной тишине,\nНо мрачная любовь таилася во мне,\n Не угасал мой пламень страстный.\nВесельем позванный в толпу друзей моих,\nХотел на прежний лад настроить резву лиру,\nХотел еще воспеть прелестниц молодых,\n Веселье, Вакха и Дельфиру.\nНапрасно!.. я молчал; усталая рука\nЛежала, томная, на лире непослушной,\nЯ все еще горел — и в грусти равнодушной\nНа игры младости взирал издалека.\n Любовь, отрава наших дней,\n Беги с толпой обманчивых мечтаний.\n Не сожигай души моей,\n Огонь мучительных желаний.\nЛетите, призраки... Амур, уж я не твой,\nОтдай мне радости, отдай мне мой покой...\nБрось одного меня в бесчувственной природе\nИль дай еще летать надежды на крылах,\nПозволь еще заснуть и в тягостных цепях\n Мечтать о сладостной свободе." }, { "work_id": "local-poem-56", "source": "dir:poems/Pushkin/Анчар.txt", "title": "Анчар", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 171, "text": "Александр Пушкин\nАНЧАР 1\nВ пустыне чахлой и скупой,\nНа почве, зноем раскаленной,\nАнчар, как грозный часовой,\nСтоит — один во всей вселенной.\nПрирода жаждущих степей\nЕго в день гнева породила,\nИ зелень мертвую ветвей\nИ корни ядом напоила.\nЯд каплет сквозь его кору,\nК полудню растопясь от зною,\nИ застывает ввечеру\nГустой прозрачною смолою.\nК нему и птица не летит,\nИ тигр нейдет: лишь вихорь черный\nНа древо смерти набежит —\nИ мчится прочь, уже тлетворный.\nИ если туча оросит,\nБлуждая, лист его дремучий,\nС его ветвей, уж ядовит,\nСтекает дождь в песок горючий.\nНо человека человек\nПослал к анчару властным взглядом,\nИ тот послушно в путь потек\nИ к утру возвратился с ядом.\nПринес он смертную смолу\nДа ветвь с увядшими листами,\nИ пот по бледному челу\nСтруился хладными ручьями;\nПринес — и ослабел и лег\nПод сводом шалаша на лыки,\nИ умер бедный раб у ног\nНепобедимого владыки.\nА царь тем ядом напитал\nСвои послушливые стрелы\nИ с ними гибель разослал\nК соседям в чуждые пределы.\n1\nДрево яда. (Прим. Пушкина.)" }, { "work_id": "local-prose-57", "source": "dir:prose/Chekhov/Хамелеон.txt", "title": "Хамелеон", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 911, "text": "Антон Чехов\nХАМЕЛЕОН\nЧерез базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина... На площади ни души... Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.\n— Так ты кусаться, окаянная? — слышит вдруг Очумелов.— Ребята, не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А... а!\nСлышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке». Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа.\n— Никак беспорядок, ваше благородие!..— говорит городовой.\nОчумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит он, стоит вышеписанный человек в расстегнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!» да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновник скандала — белый борзой щенок с острой мордой и желтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.\n— По какому это случаю тут? — спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу.— Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?\n— Иду я, ваше благородие, никого не трогаю...— начинает Хрюкин, кашляя в кулак.— Насчет дров с Митрий Митричем,— и вдруг эта подлая ни с того, ни с сего за палец... Вы меня извините, я человек, который работающий... Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят, потому — я этим пальцем, может, неделю не пошевельну... Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть... Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете...\n— Гм!.. Хорошо...— говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. — Хорошо... Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин,— обращается надзиратель к городовому,— узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она наверное бешеная... Чья это собака, спрашиваю?\n— Это, кажись, генерала Жигалова! — кричит кто-то из толпы.\n— Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто... Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождем... Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к Хрюкину.— Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь... известный народ! Знаю вас, чертей!\n— Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она — не будь дура и тяпни... Вздорный человек, ваше благородие!\n— Врешь кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом... А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано... Нынче все равны... У меня у самого брат в жандармах... ежели хотите знать...\n— Не рассуждать!\n— Нет, это не генеральская...— глубокомысленно замечает городовой.— У генерала таких нет. У него всё больше легавые...\n— Ты это верно знаешь?\n— Верно, ваше благородие...\n— Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта — чёрт знает что! Ни шерсти, ни вида... подлость одна только... И этакую собаку держать?!.. Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально — не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй... Нужно проучить! Пора...\n— А может быть, и генеральская...— думает вслух городовой.— На морде у ней не написано... Намедни во дворе у него такую видел.\n— Вестимо, генеральская! — говорит голос из толпы.\n— Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто... Что-то ветром подуло... Знобит... Ты отведешь ее к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал... И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу... Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака — нежная тварь... А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..\n— Повар генеральский идет, его спросим... Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку... Ваша?\n— Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!\n— И спрашивать тут долго нечего,— говорит Очумелов.— Она бродячая! Нечего тут долго разговаривать... Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая... Истребить, вот и всё.\n— Это не наша,— продолжает Прохор.— Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч...\n— Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? — спрашивает Очумелов, и всё лицо его заливается улыбкой умиления.— Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?\n— В гости...\n— Ишь ты, господи... Соскучились по братце... А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад... Возьми ее... Собачонка ничего себе... Шустрая такая... Цап этого за палец! Ха-ха-ха... Ну, чего дрожишь? Ррр... Рр... Сердится, шельма... цуцык этакий...\nПрохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада... Толпа хохочет над Хрюкиным.\n— Я еще доберусь до тебя! — грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади." }, { "work_id": "local-prose-58", "source": "dir:prose/Chekhov/Лошадиная фамилия.txt", "title": "Лошадиная фамилия", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 915, "text": "Антон Чехов\nЛОШАДИНАЯ ФАМИЛИЯ\nУ отставного генерал-майора Булдеева разболелись зубы. Он полоскал рот водкой, коньяком, прикладывал к больному зубу табачную копоть, опий, скипидар, керосин, мазал щеку йодом, в ушах у него была вата, смоченная в спирту, но всё это или не помогало, или вызывало тошноту. Приезжал доктор. Он поковырял в зубе, прописал хину, но и это не помогло. На предложение вырвать больной зуб генерал ответил отказом. Все домашние — жена, дети, прислуга, даже поваренок Петька предлагали каждый свое средство. Между прочим и приказчик Булдеева Иван Евсеич пришел к нему и посоветовал полечиться заговором.\n— Тут, в нашем уезде, ваше превосходительство, — сказал он, — лет десять назад служил акцизный Яков Васильич. Заговаривал зубы — первый сорт. Бывало, отвернется к окошку, пошепчет, поплюет — и как рукой! Сила ему такая дадена...\n— Где же он теперь?\n— А после того, как его из акцизных увольнили, в Саратове у тещи живет. Теперь только зубами и кормится. Ежели у которого человека заболит зуб, то и идут к нему, помогает... Тамошних, саратовских на дому у себя пользует, а ежели которые из других городов, то по телеграфу. Пошлите ему, ваше превосходительство, депешу, что так, мол, вот и так... у раба божьего Алексия зубы болят, прошу выпользовать. А деньги за лечение почтой пошлете.\n— Ерунда! Шарлатанство!\n— А вы попытайте, ваше превосходительство. До водки очень охотник, живет не с женой, а с немкой, ругатель, но, можно сказать, чудодейственный господин!\n— Пошли, Алеша! — взмолилась генеральша. — Ты вот не веришь в заговоры, а я на себе испытала. Хотя ты и не веришь, но отчего не послать? Руки ведь не отвалятся от этого.\n— Ну, ладно, — согласился Булдеев. — Тут не только что к акцизному, но и к чёрту депешу пошлешь... Ох! Мочи нет! Ну, где твой акцизный живет? Как к нему писать?\nГенерал сел за стол и взял перо в руки.\n— Его в Саратове каждая собака знает, — сказал приказчик. — Извольте писать, ваше превосходительство, в город Саратов, стало быть... Его благородию господину Якову Васильичу... Васильичу...\n— Ну?\n— Васильичу... Якову Васильичу... а по фамилии... А фамилию вот и забыл!.. Васильичу... Чёрт... Как же его фамилия? Давеча, как сюда шел, помнил... Позвольте-с...\nИван Евсеич поднял глаза к потолку и зашевелил губами. Булдеев и генеральша ожидали нетерпеливо.\n— Ну, что же? Скорей думай!\n— Сейчас... Васильичу... Якову Васильичу... Забыл! Такая еще простая фамилия... словно как бы лошадиная... Кобылин? Нет, не Кобылин. Постойте... Жеребцов нешто? Нет, и не Жеребцов. Помню, фамилия лошадиная, а какая — из головы вышибло...\n— Жеребятников?\n— Никак нет. Постойте... Кобылицын... Кобылятников... Кобелев...\n— Это уж собачья, а не лошадиная. Жеребчиков?\n— Нет, и не Жеребчиков... Лошадинин... Лошаков... Жеребкпн... Всё не то!\n— Ну, так как же я буду ему писать? Ты подумай!\n— Сейчас. Лошадкин... Кобылкин... Коренной...\n— Коренников? — спросила генеральша.\n— Никак нет. Пристяжкин... Нет, не то! Забыл!\n— Так зачем же, чёрт тебя возьми, с советами лезешь, ежели забыл? — рассердился генерал. — Ступай отсюда вон!\nИван Евсеич медленно вышел, а генерал схватил себя за щеку и заходил по комнатам.\n— Ой, батюшки! — вопил он. — Ой, матушки! Ох, света белого не вижу!\nПриказчик вышел в сад и, подняв к небу глаза, стал припоминать фамилию акцизного:\n— Жеребчиков... Жеребковский... Жеребенко... Нет, не то! Лошадинский... Лошадевич... Жеребкович... Кобылянский...\nНемного погодя его позвали к господам.\n— Вспомнил? — спросил генерал.\n— Никак нет, ваше превосходительство.\n— Может быть, Конявский? Лошадников? Нет?\nИ в доме, все наперерыв, стали изобретать фамилии. Перебрали все возрасты, полы и породы лошадей, вспомнили гриву, копыта, сбрую... В доме, в саду, в людской и кухне люди ходили из угла в угол и, почесывая лбы, искали фамилию...\nПриказчика то и дело требовали в дом.\n— Табунов? — спрашивали у него. — Копытин? Жеребовский?\n— Никак нет, — отвечал Иван Евсеич и, подняв вверх глаза, продолжал думать вслух. — Коненко... Конченко... Жеребеев... Кобылеев...\n— Папа! — кричали из детской. — Тройкин! Уздечкин!\nВзбудоражилась вся усадьба. Нетерпеливый, замученный генерал пообещал дать пять рублей тому, кто вспомнит настоящую фамилию, и за Иваном Евсеичем стали ходить целыми толпами...\n— Гнедов! — говорили ему. — Рысистый! Лошадицкий!\nНо наступил вечер, а фамилия всё еще не была найдена. Так и спать легли, не послав телеграммы.\nГенерал не спал всю ночь, ходил из угла в угол и стонал... В третьем часу утра он вышел из дому и постучался в окно к приказчику.\n— Не Меринов ли? — спросил он плачущим голосом.\n— Нет, не Меринов, ваше превосходительство, — ответил Иван Евсеич и виновато вздохнул.\n— Да может быть, фамилия не лошадиная, а какая-нибудь другая!\n— Истинно слово, ваше превосходительство, лошадиная... Это очень даже отлично помню.\n— Экий ты какой, братец, беспамятный... Для меня теперь эта фамилия дороже, кажется, всего на свете. Замучился!\nУтром генерал опять послал за доктором.\n— Пускай рвет! — решил он. — Нет больше сил терпеть...\nПриехал доктор и вырвал больной зуб. Боль утихла тотчас же, и генерал успокоился. Сделав свое дело и получив, что следует, за труд, доктор сел в свою бричку и поехал домой. За воротами в поле он встретил Ивана Евсеича... Приказчик стоял на краю дороги и, глядя сосредоточенно себе под ноги, о чем-то думал. Судя по морщинам, бороздившим его лоб, и по выражению глаз, думы его были напряженны, мучительны...\n— Буланов... Чересседельников... — бормотал он. — Засупонин... Лошадский...\n— Иван Евсеич! — обратился к нему доктор. — Не могу ли я, голубчик, купить у вас четвертей пять овса? Мне продают наши мужички овес, да уж больно плохой...\nИван Евсеич тупо поглядел на доктора, как-то дико улыбнулся и, не сказав в ответ ни одного слова, всплеснув руками, побежал к усадьбе с такой быстротой, точно за ним гналась бешеная собака.\n— Надумал, ваше превосходительство! — закричал он радостно, не своим голосом, влетая в кабинет к генералу. — Надумал, дай бог здоровья доктору! Овсов! Овсов фамилия акцизного! Овсов, ваше превосходительство! Посылайте депешу Овсову!\n— На-кося! — сказал генерал с презрением и поднес к лицу его два кукиша. — Не нужно мне теперь твоей лошадиной фамилии! На-кося!" }, { "work_id": "local-poem-59", "source": "dir:poems/Lermontov/Дума.txt", "title": "Дума", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 255, "text": "Михаил Лермонтов\nДУМА\nПечально я гляжу на наше поколенье!\nЕго грядущее — иль пусто, иль темно,\nМеж тем, под бременем познанья и сомненья,\nВ бездействии состарится оно.\nБогаты мы, едва из колыбели,\nОшибками отцов и поздним их умом,\nИ жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,\nКак пир на празднике чужом.\nК добру и злу постыдно равнодушны,\nВ начале поприща мы вянем без борьбы;\nПеред опасностью позорно-малодушны,\nИ перед властию — презренные рабы.\nТак тощий плод, до времени созрелый,\nНи вкуса нашего не радуя, ни глаз,\nВисит между цветов, пришлец осиротелый,\nИ час их красоты — его паденья час!\nМы иссушили ум наукою бесплодной,\nТая завистливо от ближних и друзей\nНадежды лучшие и голос благородный\nНеверием осмеянных страстей.\nЕдва касались мы до чаши наслажденья,\nНо юных сил мы тем не сберегли;\nИз каждой радости, бояся пресыщенья,\nМы лучший сок навеки извлекли.\nМечты поэзии, создания искусства\nВосторгом сладостным наш ум не шевелят;\nМы жадно бережем в груди остаток чувства —\nЗарытый скупостью и бесполезный клад.\nИ ненавидим мы, и любим мы случайно,\nНичем не жертвуя ни злобе, ни любви,\nИ царствует в душе какой-то холод тайный,\nКогда огонь кипит в крови.\nИ предков скучны нам роскошные забавы,\nИх добросовестный, ребяческий разврат;\nИ к гробу мы спешим без счастья и без славы,\nГлядя насмешливо назад.\nТолпой угрюмою и скоро позабытой\nНад миром мы пройдем без шума и следа,\nНе бросивши векам ни мысли плодовитой,\nНи гением начатого труда.\nИ прах наш, с строгостью судьи и гражданина,\nПотомок оскорбит презрительным стихом,\nНасмешкой горькою обманутого сына\nНад промотавшимся отцом." }, { "work_id": "local-poem-60", "source": "dir:poems/Lermontov/Молитва (Я, матерь божия, ныне с молитвою...).txt", "title": "Молитва (я, матерь божия, ныне с молитвою...)", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 87, "text": "Михаил Лермонтов\nМОЛИТВА\nЯ, матерь божия, ныне с молитвою\nПред твоим образом, ярким сиянием,\nНе о спасении, не перед битвою,\nНе с благодарностью иль покаянием,\nНе за свою молю душу пустынную,\nЗа душу странника в свете безродного;\nНо я вручить хочу деву невинную\nТеплой заступнице мира холодного.\nОкружи счастием душу достойную;\nДай ей сопутников, полных внимания,\nМолодость светлую, старость покойную,\nСердцу незлобному мир упования.\nСрок ли приблизится часу прощальному\nВ утро ли шумное, в ночь ли безгласную,\nТы восприять пошли к ложу печальному\nЛучшего ангела душу прекрасную." }, { "work_id": "local-prose-61", "source": "dir:prose/Chekhov/Водевиль.txt", "title": "Водевиль", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1034, "text": "Антон Чехов\nВОДЕВИЛЬ\nОбед кончился. Кухарке приказали прибирать со стола как можно тише и не стучать посудой и ногами... Детей поспешили увести в лес... Дело в том, что хозяин дачи, Осип Федорыч Клочков, тощий, чахоточный человек с впалыми глазами и острым носом, вытащил из кармана тетрадь и, конфузливо откашливаясь, начал читать водевиль собственного сочинения. Суть его водевиля не сложна, цензурна и кратка. Вот она. Чиновник Ясносердцев вбегает на сцену и объявляет своей жене, что сейчас пожалует к ним в гости его начальник, действительный статский советник Клещев, которому понравилась дочка Ясносердцевых, Лиза. Засим следует длинный монолог Ясносердцева на тему: как приятно быть тестем генерала! «Весь в звездах... весь в красных лампасах... а ты сидишь рядом с ним и — ничего! Словно ты и в самом таки деле не последняя шишка в круговороте мироздания!» Мечтая таким образом, будущий тесть замечает вдруг, что в комнатах сильно пахнет жареным гусем. Неловко принимать важного гостя, если в комнатах вонь, и Ясносердцев начинает делать жене выговор. Жена, со словами: «На тебя не угодишь», поднимает рев. Будущий тесть хватает себя за голову и требует, чтобы жена перестала плакать, так как начальников не встречают с заплаканными глазами. «Дура! Утрись... мумия, Иродиада ты невежественная!» С женой истерика. Дочь заявляет, что она не в состоянии жить с такими буйными родителями, и одевается, чтобы уйти из дому. Чем дальше в лес, тем больше дров. Кончается тем, что важный гость застает на сцене доктора, прикладывающего к голове мужа свинцовые примочки, и частного пристава, составляющего протокол о нарушении общественной тишины и спокойствия. Вот и всё. Тут же примазан жених Лизы, Гранский, кандидат прав, человек из «новеньких», говорящий о принципах и, по-видимому, изображающий из себя в водевиле доброе начало.\nКлочков читал и искоса поглядывал: смеются ли? К его удовольствию, гости то и дело зажимали кулаками рты и переглядывались.\n— Ну? Что скажете? — поднял глаза на публику Клочков, окончив чтение. — Как?\nВ ответ на это самый старший из гостей, Митрофан Николаевич Замазурин, седой и лысый, как луна, поднялся и со слезами на глазах обнял Клочкова.\n— Спасибо, голубчик, — сказал он. — Утешил... Так хорошо ты это самое написал, что даже в слезы ударило... Дай я тебя еще раз... в объятия...\n— Отлично! Замечательно! — вскочил Полумраков. — Талант, совсем талант! Знаешь что, брат? Бросай ты службу и изволь писать! Писать и писать! Подло зарывать талант в землю!\nНачались поздравления, восторги, объятия... Послали за русским шампанским.\nКлочков растерялся, раскраснелся и от избытка чувств заходил вокруг стола.\n— Я в себе этот талант давно уже чувствую! — заговорил он, кашляя и махая руками. — Почти с самого детства... Излагаю я литературно, остроумие есть... сцену знаю, потому — в любителях лет десять терся... Что же еще нужно? Поработать бы только на этом поприще, поучиться,... и чем я хуже других?\n— Действительно, поучиться... — сказал Замазурин. — Это ты верно... Только вот что, голубчик... Ты меня извини, но я правду... Правда прежде всего... У тебя выведен Клещев, действительный статский советник... Это, друг, нехорошо... Оно-то, в сущности, ничего, но как-то, знаешь, неловко... Генерал, то да се... Брось, брат! Еще наш рассердится, подумает, что ты это на него... Обидно старику станет... А от него мы акроме благодеяний... Наплюй!\n— Это правда, — встревожился Клочков. — Нужно будет изменить... Я поставлю везде «ваше высокородие»... Или нет, просто так, без чина... Просто Клещев...\n— И вот что еще, — заметил Полумраков. — Это, впрочем, пустяки, но тоже неудобно... глаза режет... У тебя там жених этот, Гранский, говорит Лизе, что ежели родители не захотят, чтоб она за него шла, то он против ихней воли пойдет. Оно-то, может быть, и ничего... может быть, родители и взаправду бывают свиньи в своем тиранстве, но в наш век, как бы этак выразиться... Достанется тебе, чего доброго!\n— Да, немножко резко, — согласился Замазурин. — Ты как-нибудь замажь это место... Выкинь также рассуждение про то, как приятно быть тестем начальника. Приятно, а ты смеешься... Этим, брат, шутить нельзя... Наш тоже на бедной женился, так из этого следует, что он скверно поступил? Так, по-твоему? Нешто ему не обидно? Ну, положим, он сидит в театре и видит это самое... Нешто ему приятно? А ведь он же твою руку держал, когда ты с Салалеевым пособия просил! «Он, говорит, человек больной, ему, говорит, деньги нужней, чем Салалееву»... Видишь?\n— А ты ведь, признайся, здесь на него намекаешь! — мигнул глазом Булягин.\n— И не думал! — сказал Клочков. — Накажи меня бог, совсем ни на кого не намекал!\n— Да ну, ну... оставь, пожалуйста! Он, действительно, любит за женским полом бегать... Ты это верно за ним подметил... Только ты тово... частного пристава выпусти... Не нужно... И Гранского этого выпусти... Герой какой-то, чёрт его знает чем занимается, говорит с разными фокусами... Если б ты его осуждал, а то ты, напротив, сочувствуешь... Может быть, он и хороший человек, но... чёрт его разберет! Всё можно подумать...\n— А знаете, кто такой Ясносердцев? Это наш Енякин... На него Клочков намекает... Титулярный советник, с женой вечно дерется и дочка... Он и есть... Спасибо, друг! Так ему, подлецу, и надо! Чтоб не зазнавался!\n— Хоть этот, например, Енякин... — вздохнул Замазурин. — Дрянь человек, шельма, а все-таки он всегда тебя к себе приглашает. Настюшу у тебя крестил... Нехорошо, Осип! Выкинь! По-моему... бросил бы лучше! Заниматься этим делом... ей-богу... Разговоры сейчас пойдут: кто, как... почему... И не рад потом будешь!\n— Это верно... — подтвердил Полумраков. — Баловство, а из этого баловства такое может выйти, чего и в десять лет не починишь... Напрасно затеваешь, Осип... Не твое и дело... В Гоголи лезть да в Крыловы... Те, действительно, ученые были; а ты какое образование получил? Червяк, еле видим! Тебя всякая муха раздавить может... Брось, брат! Ежели наш узнает, то... Брось!\n— Ты порви! — шепнул Булягин. — Мы никому не скажем... Ежели будут спрашивать, то мы скажем, что ты читал нам что-то, да мы не поняли...\n— Зачем говорить? Говорить не нужно... — сказал Замазурин. — Ежели спросят, ну, тогда... врать не станешь... Своя рубашка ближе к телу... Вот этак вы понастроите разных пакостей, а потом за вас отдувайся! Мне это хуже всего! С тебя, с больного, и спрашивать не станут, а до нас доберутся... Не люблю, ей-богу!\n— Потише, господа... Кто-то идет... Спрячь, Клочков!\nБледный Клочков быстро спрятал тетрадь, почесал затылок и задумался.\n— Да, это правда... — вздохнул он. — Разговоры пойдут... поймут различно... Может быть, даже в моем водевиле есть такое, чего нам не видно, а другие увидят... Порву... А вы же, братцы, пожалуйста, тово... никому не говорите...\nПринесли русское шампанское... Гости выпили и разошлись..." }, { "work_id": "local-prose-62", "source": "dir:prose/Chekhov/Встреча весны.txt", "title": "Встреча весны", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 899, "text": "Антон Чехов\nВСТРЕЧА ВЕСНЫ\n(РАССУЖДЕНИЕ)\nБорея сменили зефиры. Дует ветерок не то с запада, не то с юга (я в Москве недавно и здешних стран света еще достаточно не уразумел), дует легонько, едва задевая за фалды... Не холодно, и настолько не холодно, что можно смело ходить в шляпе, пальто и с тросточкой. Мороза нет даже ночью. Снег растаял, обратился в мутную водицу, с журчаньем бегущую с гор и пригорков в грязные канавы; не растаял он только в переулках и мелких улицах, где безмятежно покоится под трехвершковым бурым, землистым слоем и будет покоиться вплоть до мая... На полях, в лесах и на бульварах робко пробивается зеленая травка... Деревья еще совершенно голы, но выглядывают как-то бодрей. Небо такое славное, чистое, светлое; лишь изредка набегают тучи и пускают на землю мелкие брызги... Солнце светит так хорошо, так тепло и так ласково, как будто бы славно выпило, сытно закусило и старинного друга увидело... Пахнет молодой травкой, навозом, дымом, плесенью, всевозможной дрянью, степью и чем-то этаким особенным... В природе, куда ни взглянешь, приготовления, хлопоты, бесконечная стряпня... Суть в том, что весна летит.\nПублика, которой ужасно надоело тратить деньги на дрова, ходить в тяжелых шубах и десятифунтовых калошах, дышать то жестким, холодным, то банным, квартирным воздухом, радостно, стремительно и став на носки протягивает руки навстречу летящей весне. Весна желанная гостья, но добрая ли? Как вам сказать? По-моему, не то, чтобы слишком уж добрая, и нельзя сказать, чтобы слишком уж и злая. Какая бы она ни была, но ждут ее с нетерпением.\nПоэты старые и молодые, лучшие и худшие, оставив на время в покое кассиров, банкиров, железнодорожников и рогатых мужей, строчат на чем свет стоит мадригалы, дифирамбы, приветственные оды, баллады и прочие стихоплетные штуки, воспевая в них все до единой весенние прелести... Воспевают по обыкновению неудачно (я не говорю о присутствующих). Луна, воздух, мгла, даль, желания, «она» — у них на первом плане.\nПрозаики тоже настроены на поэтический лад. Все фельетоны, ругательства и хваления начинаются и оканчиваются у них описанием собственных чувств, навеянных приближающейся весной.\nБарышни и кавалеры того... Страждут смертельно! Пульс их бьет 190 в минуту, температура горячечная. Сердца полны самых сладких предчувствий... Весна несет с собой любовь, а любовь несет с собой: «Сколько счастья, сколько муки!» На нашем рисунке весна держит амурчика на веревочке. И хорошо делает. И в любви нужна дисциплина, а что было бы, если бы она спустила Амура, дала ему, каналье, волю? Я пресерьезный человек, но и ко мне по милости весенних запахов лезет в голову всякая чертовщина. Пишу, а у самого перед глазами тенистые аллейки, фонтанчики, птички, «она» и всё такое прочее. Теща уже начинает посматривать на меня подозрительно, а женушка то и дело торчит у окна...\nМедицинские люди очень серьезные люди, но и они не спят спокойно... Их душит кошмар и снятся самые обольстительные сны. Щеки докторов, фельдшеров, аптекарей горят лихорадочным румянцем. И недаром-с! Над городами стоят зловонные туманы, а туманы эти состоят из микроорганизмов, производящих болезни... Болят груди, горла, зубы... Разыгрываются старинные ревматизмы, подагры, невралгии. Чахоточных тьма-тьмущая. В аптеках толкотня страшная. Бедным аптекарям некогда ни обедать, ни чая пить. Бертолетову соль, доверов порошок, грудные специи, йод и дурацкие зубные средства продают буквально пудами. Я пишу и слышу, как в соседней аптеке звенят пятаками. У моей тещи флюс на обеих сторонах: урод уродом!\nМелкие коммерсантики, ссудосберегатели, практические людоедишки, жидки и кулаки пляшут от радости качучу. Весна и для них благодетельница. Тысячи шуб идут в ссудные кассы на съедение голодной моли. Всё теплое, еще не переставшее быть ценным, несется к жидкам благодетелям. Не понеси шубу в ссуду, останешься без летнего платья, будешь щеголять на даче в бобрах и енотах. За мою шубу, которая стоит minimum 100 рублей, мне дали в ссуде 32 рубля.\nВ Бердичевах, Житомирах, Ростовах, Полтавах — грязь по колена. Грязь бурая, вязкая, вонючая... Прохожие сидят дома и не показывают носа на улицу: того и гляди, что утонешь чёрт знает в чем. Оставляешь в грязи не только калоши, но даже и сапоги с носками. Ступай на улицу, коли необходимость, или босиком, или же на ходулях, а лучше всего и вовсе не ходи. В матушке Москве, надо отдать справедливость, сапог в грязи не оставишь, но в калоши непременно наберешь. С калошами можно распрощаться навсегда только в весьма немногих местах (а именно: на углу Кузнецкого и Петровки, на Трубе и почти на всех площадях). От села до села не проедешь, не пройдешь.\nВсё собирается гулять и ликовать, кроме отроков и юношей. Молодежь и не увидит за экзаменами весны. Весь май пойдет на получение пятерок и единиц. Для единичников весна не желанная гостья.\nПогодите немножко, дней через 5—6, много через неделю, коты запоют под окнами громче, жидкая грязь станет густою, почки на деревьях станут пушистыми, травка выглянет повсюду, солнце запечет — и весна установится самая настоящая. Из Москвы потянутся обозы с мебелью, цветами, тюфяками и горничными. Закопошатся огородники, садовники... Охотники начнут заряжать ружья.\nПодождите недельку, потерпите, а пока накладывайте на ваши груди прочные бинты, дабы не выскочили из грудей ваши разбушевавшиеся, не терпящие отлагательств сердца...\nМежду прочим, как прикажете изобразить на бумаге весну? В каком виде? В былые времена ее изображали в виде прекрасной девицы, сыплющей на землю цветы. Цветы — синоним радостей... Теперь иные времена, иные нравы, иная и весна. У нас она изображена тоже дамочкой. Цветов не сыплет, ибо нет цветов и руки в муфте. Следовало бы изобразить ее тощей, худой, скелетообразной, с чахоточным румянцем, но пусть она будет комильфо! 1 Делаем ей эту уступку только потому, что она дама.\n1\nкак следует (франц. comme il faut)." }, { "work_id": "local-poem-63", "source": "dir:poems/Nekrasov/Размышления у парадного подъезда.txt", "title": "Размышления у парадного подъезда", "author": "Nekrasov", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 557, "text": "Николай Некрасов\nРАЗМЫШЛЕНИЯ У ПАРАДНОГО ПОДЪЕЗДА\nВот парадный подъезд. По торжественным дням,\nОдержимый холопским недугом,\nЦелый город с каким-то испугом\nПодъезжает к заветным дверям;\nЗаписав свое имя и званье,\nРазъезжаются гости домой,\nТак глубоко довольны собой,\nЧто подумаешь — в том их призванье!\nА в обычные дни этот пышный подъезд\nОсаждают убогие лица:\nПрожектеры, искатели мест,\nИ преклонный старик, и вдовица.\nОт него и к нему то и знай по утрам\nВсё курьеры с бумагами скачут.\nВозвращаясь, иной напевает «трам-трам»,\nА иные просители плачут.\nРаз я видел, сюда мужики подошли,\nДеревенские русские люди,\nПомолились на церковь и стали вдали,\nСвесив русые головы к груди;\nПоказался швейцар. «Допусти», — говорят\nС выраженьем надежды и муки.\nОн гостей оглядел: некрасивы на взгляд!\nЗагорелые лица и руки,\nАрмячишка худой на плечах,\nПо котомке на спинах согнутых,\nКрест на шее и кровь на ногах,\nВ самодельные лапти обутых\n(Знать, брели-то долгонько они\nИз каких-нибудь дальних губерний).\nКто-то крикнул швейцару: «Гони!\nНаш не любит оборванной черни!»\nИ захлопнулась дверь. Постояв,\nРазвязали кошли пилигримы,\nНо швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,\nИ пошли они, солнцем палимы,\nПовторяя: «Суди его бог!»,\nРазводя безнадежно руками,\nИ, покуда я видеть их мог,\nС непокрытыми шли головами...\nА владелец роскошных палат\nЕще сном был глубоким объят...\nТы, считающий жизнью завидною\nУпоение лестью бесстыдною,\nВолокитство, обжорство, игру,\nПробудись! Есть еще наслаждение:\nВороти их! в тебе их спасение!\nНо счастливые глухи к добру...\nНе страшат тебя громы небесные,\nА земные ты держишь в руках,\nИ несут эти люди безвестные\nНеисходное горе в сердцах.\nЧто тебе эта скорбь вопиющая,\nЧто тебе этот бедный народ?\nВечным праздником быстро бегущая\nЖизнь очнуться тебе не дает.\nИ к чему? Щелкоперов забавою\nТы народное благо зовешь;\nБез него проживешь ты со славою\n И со славой умрешь!\nБезмятежней аркадской идиллии\nЗакатятся преклонные дни:\nПод пленительным небом Сицилии,\nВ благовонной древесной тени,\nСозерцая, как солнце пурпурное\nПогружается в море лазурное,\nПолосами его золотя, —\nУбаюканный ласковым пением\nСредиземной волны, — как дитя\nТы уснешь, окружен попечением\nДорогой и любимой семьи\n(Ждущей смерти твоей с нетерпением);\nПривезут к нам останки твои,\nЧтоб почтить похоронною тризною,\nИ сойдешь ты в могилу... герой,\nВтихомолку проклятый отчизною,\nВозвеличенный громкой хвалой!..\nВпрочем, что ж мы такую особу\nБеспокоим для мелких людей?\nНе на них ли нам выместить злобу? —\nБезопасней... Еще веселей\nВ чем-нибудь приискать утешенье...\nНе беда, что потерпит мужик;\nТак ведущее нас провиденье\nУказало... да он же привык!\nЗа заставой, в харчевне убогой\nВсё пропьют бедняки до рубля\nИ пойдут, побираясь дорогой,\nИ застонут... Родная земля!\nНазови мне такую обитель,\nЯ такого угла не видал,\nГде бы сеятель твой и хранитель,\nГде бы русский мужик не стонал?\nСтонет он по полям, по дорогам,\nСтонет он по тюрьмам, по острогам,\nВ рудниках, на железной цепи;\nСтонет он под овином, под стогом,\nПод телегой, ночуя в степи;\nСтонет в собственном бедном домишке,\nСвету божьего солнца не рад;\nСтонет в каждом глухом городишке,\nУ подъезда судов и палат.\nВыдь на Волгу: чей стон раздается\nНад великою русской рекой?\nЭтот стон у нас песней зовется —\nТо бурлаки идут бечевой!..\nВолга! Волга!.. Весной многоводной\nТы не так заливаешь поля,\nКак великою скорбью народной\nПереполнилась наша земля, —\nГде народ, там и стон... Эх, сердечный!\nЧто же значит твой стон бесконечный?\nТы проснешься ль, исполненный сил,\nИль, судеб повинуясь закону,\nВсё, что мог, ты уже совершил, —\nСоздал песню, подобную стону,\nИ духовно навеки почил?.." }, { "work_id": "local-prose-64", "source": "dir:prose/Chekhov/Грешник из Толедо.txt", "title": "Грешник из толедо", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1686, "text": "Антон Чехов\nГРЕШНИК ИЗ ТОЛЕДО\n(ПЕРЕВОД С ИСПАНСКОГО)\n«Кто укажет место, в котором находится теперь ведьма, именующая себя Марией Спаланцо, или кто доставит ее в заседание судей живой или мертвой, тот получит отпущение грехов».\nЭто объявление было подписано епископом Барцелоны и четырьмя судьями в один из тех давно минувших дней, которые навсегда останутся неизгладимыми пятнами в истории Испании и, пожалуй, человечества.\nОбъявление прочла вся Барцелона. Начались поиски. Было задержано шестьдесят женщин, походивших на искомую ведьму, были пытаемы ее родственники... Существовало смешное и в то же время глубокое убеждение, что ведьмы обладают способностью обращаться в кошек, собак или других животных и непременно в черных. Рассказывали, что очень часто охотник, отрезав лапу у нападавшего животного, уносил ее как трофей, но, открывая свою сумку, находил в ней только окровавленную руку, в которой узнавал руку своей жены. Жители Барцелоны убили всех черных кошек и собак, но не узнали в этих ненужных жертвах Марии Спаланцо.\nМария Спаланцо была дочерью одного крупного барцелонского торговца. Отец ее был французом, мать испанкой. От отца получила она в наследство галльскую беспечность и ту безграничную веселость, которая так привлекательна во француженках, от матери же — чисто испанское тело. Прекрасная, вечно веселая, умная, посвятившая свою жизнь веселому испанскому ничегонеделанию и искусствам, она до двадцати лет не пролила ни одной слезы... Она была счастлива, как ребенок... В тот день, когда ей исполнилось ровно двадцать лет, она выходила замуж за известного всей Барцелоне моряка Спаланцо, очень красивого и, как говорили, ученейшего испанца. Выходила она замуж по любви. Муж поклялся ей, что он убьет себя, если она не будет с ним счастлива. Он любил ее без памяти.\nНа второй день свадьбы участь ее была решена.\nПод вечер отправилась она из дома мужа к матери и заблудилась. Барцелона велика, и не всякая испанка сумеет указать вам кратчайшую дорогу от одного конца города до другого. Ей встретился молодой монах.\n— Как пройти на улицу св. Марка? — обратилась она к монаху.\nМонах остановился и, о чем-то думая, начал смотреть на нее... Солнце уже успело зайти. Взошла луна, и бросала свои холодные лучи на прекрасное лицо Марии. Недаром поэты, воспевая женщин, упоминают о луне! При луне женщина во сто крат прекраснее. Прекрасные черные волосы Марии, благодаря быстрой походке, рассыпались по плечам и по глубоко дышавшей, вздымавшейся груди... Поддерживая на шее косынку, она обнажила руки до локтей...\n— Клянусь кровью св. Януария, что ты ведьма! — сказал вдруг ни с того ни с сего молодой монах.\n— Если бы ты не был монахом, то я подумала бы, что ты пьян! — сказала она.\n— Ты ведьма!!\nМонах сквозь зубы пробормотал какое-то заклинание.\n— Где собака, которая бежала сейчас впереди меня? Собака эта обратилась в тебя! Я видел!.. Я знаю... Я не прожил еще и двадцати пяти лет, а уже уличил пятьдесят ведьм! Ты пятьдесят первая! Я — Августин...\nСказавши это, монах перекрестился, повернул назад и скрылся.\nМария знала Августина... Она многое слышала о нем от родителей... Она знала его как ревностнейшего истребителя ведьм и как автора одной ученой книги. В этой книге он проклинал женщин и ненавидел мужчину за то, что тот родился от женщины, и хвалился любовью ко Христу. Но может ли, не раз думала Мария, любить тот Христа, кто не любит человека? Прошедши полверсты, Мария еще раз встретилась с Августином. Из ворот одного большого дома с длинной латинской надписью вышли четыре черные фигуры. Эти четыре фигуры пропустили ее мимо себя и последовали за ней. В одной из них она узнала того же Августина. Они проводили ее до самого дома.\nЧерез три дня после встречи с Августином к Спаланцо явился человек в черном, с опухшим бритым лицом, но всем признакам судья. Этот человек приказал Спаланцо идти немедленно к епископу.\n— Твоя жена ведьма! — объявил епископ Спаланцо. Спаланцо побледнел.\n— Поблагодари бога! — продолжал епископ. — Человек, имеющий от бога драгоценный дар открывать в людях нечистого духа, открыл нам и тебе глаза. Видели, как она обратилась в черную собаку и как черная собака обратилась в твою жену...\n— Она не ведьма, а... моя жена! — пробормотал ошеломленный Спаланцо.\n— Она не может быть женою католика! Она жена сатаны! Неужели ты до сих пор не замечал, несчастный, что она не раз уже изменяла тебе для нечистого духа? Иди домой и приведи ее сейчас сюда...\nЕпископ был очень ученый человек. Слово «femina» производил он от двух слов: «fe» и «minus», на том якобы законном основании, что женщина имеет меньше веры...\nСпаланцо стал бледнее мертвеца. Он вышел из епископских покоев и схватил себя за голову. Где и кому сказать теперь, что Мария не ведьма? Кто не поверит тому, во что верят монахи? Теперь вся Барцелона убеждена в том, что его жена ведьма! Вся! Нет ничего легче, как убедить в какой-нибудь небывальщине глупого человека, а испанцы все глупы!\n— Нет народа глупее испанцев! — сказал когда-то Спаланцо его умирающий отец, лекарь. — Презирай испанцев и не верь в то, во что верят они!\nСпаланцо верил в то, во что верят испанцы, но не поверил словам епископа. Он хорошо знал свою жену и был убежден в том, что женщины делаются ведьмами только под старость...\n— Тебя хотят монахи сжечь, Мария! — сказал он жене, пришедши домой от епископа. — Они говорят, что ты ведьма, и приказали мне привести тебя туда... Послушай, жена! Если ты на самом деле ведьма, то бог с тобой! — обратись в черную кошку и убеги куда-нибудь; если же в тебе нет нечистого духа, то я не отдам тебя монахам... Они наденут на тебя ошейник и не дадут тебе спать до тех пор, пока ты не наврешь на себя. Убегай же, если ты ведьма!\nМария в черную кошку не обратилась и не убежала... Она только заплакала и стала молиться богу.\n— Послушай! — сказал Спаланцо плачущей жене. — Мой покойный отец говорил мне, что скоро настанет время, когда будут смеяться над теми, которые веруют в существование ведьм. Мой отец был безбожник, но всегда говорил правду. Нужно, значит, спрятаться куда-нибудь и выждать то время... Очень просто! В гавани починяется корабль моего брата Христофора. Я спрячу тебя в этот корабль, и ты не выйдешь из него до тех пор, пока не настанет время, о котором говорил мой отец. Время это, по его словам, настанет скоро...\nВечером Мария сидела уже на самом дне корабля и, дрожа от холода и страха, прислушивалась к шуму волн и с нетерпением ожидала того невозможного времени, о котором говорил отец Спаланцо.\n— Где твоя жена? — спросил Спаланцо епископ.\n— Она обратилась в черную кошку и убежала от меня, — соврал Спаланцо.\n— Я ожидал, предвидел это! Но ничего. Мы найдем ее... Великий дар у Августина! О, чудный дар! Иди с миром и другой раз не женись на ведьмах! Были примеры, что нечистые духи переселялись из жен в мужей... В прошлом году я сжег одного благочестивого католика, который через прикосновение к нечистой женщине против воли отдал душу свою сатане... Ступай!\nМария долго просидела в корабле. Спаланцо посещал ее каждую ночь и приносил ей всё необходимое. Просидела она месяц, другой, просидела третий, но не наступало желаемое время. Прав был отец Спаланцо, но месяцев мало для предрассудков. Они живучи, как рыбы, и им нужны целые столетия... Мария привыкла к своему новому житью-бытью и уже начала посмеиваться над монахами, которых называла воронами... Она прожила бы еще долго и, пожалуй, уплыла бы вместе с починенным кораблем, как говорил Христофор, в далекие страны, подальше от глупой Испании, если бы не случилось одного страшного, непоправимого несчастья.\nОбъявление епископа, ходившее по рукам барцелонцев и наклеенное на всех площадях и рынках, попало и в руки Спаланцо. Спаланцо прочел это объявление и задумался. Его заняло отпущение грехов, обещанное в конце объявления.\n— Хорошо бы получить отпущение грехов! — вздохнул Спаланцо.\nСпаланцо считал себя страшным грешником. На его совести лежала масса таких грехов, за которые пошло на костер и умерло на пытке много католиков. В юности Спаланцо жил в Толедо. Толедо в то время был сборным пунктом магиков и волшебников... В XII и XIII столетиях там больше, чем где-либо в Европе, процветала математика. От математики в испанских городах до магии один только шаг... Спаланцо под руководством отца тоже занимался магией. Он вскрывал внутренности животных и собирал необыкновенные травы... Однажды он толок что-то в железной ступе, и из ступы с страшным треском вышел нечистый дух в виде синеватого пламени. Жизнь в Толедо состояла всплошную из подобных грехов. Оставив Толедо после смерти отца, Спаланцо почувствовал вскоре страшные угрызения совести. Один старый, очень ученый монах-доктор сказал ему, что его грехи не простятся ему, если он не получит отпущения грехов за какой-нибудь недюжинный подвиг. За отпущение грехов Спаланцо готов был отдать всё, лишь бы только освободить свою душу от воспоминаний о позорном толедском житье и избежать ада. Он отдал бы половину своего состояния, если бы тогда продавались в Испании индульгенции... Он отправился бы пешком в святые места, если бы его не удерживали его дела.\n«Не будь я ее мужем, я выдал бы ее...» — подумал он, прочитав объявление епископа.\nМысль, что ему стоит только сказать одно слово, чтобы получить отпущение, застряла в его голове и не давала ему покоя ни днем, ни ночью... Он любил свою жену, сильно любил... Не будь этой любви, этой слабости, которую так презирают монахи и даже толедские доктора, пожалуй, можно было бы... Он показал объявление брату Христофору...\n— Я выдал бы ее, — сказал брат, — если бы она была ведьма и не была бы такой красивой... Отпущение вещь хорошая... Впрочем, мы не будем в убытке, если подождем смерти Марии и выдадим ее тем воронам мертвую... Пусть сожгут мертвую... Мертвым не больно. Она умрет, когда мы будем стары, а в старости-то нам и понадобится отпущение...\nСказавши это, Христофор захохотал и ударил брата по плечу.\n— Я могу умереть раньше ее, — заметил Спаланцо. — Но, клянусь богом, я выдал бы ее, если бы не был ее мужем!\nЧерез неделю после этой беседы Спаланцо ходил по палубе корабля и бормотал:\n— О, если бы она была мертвой! Живую я ее не выдам, нет! Но я выдал бы ее мертвой! Я обманул бы тех старых проклятых ворон и получил бы от них отпущение!\nИ глупый Спаланцо отравил свою бедную жену...\nТруп Марии был отнесен Спаланцо в заседание судей и предан сожжению.\nСпаланцо получил отпущение толедских грехов... Его простили за то, что он учился лечить людей и занимался наукой, которая впоследствии стала называться химией. Епископ похвалил его и подарил ему книгу собственного сочинения... В этой книге ученый епископ писал, что бесы чаще всего вселяются в женщин с черными волосами, потому что черные волосы имеют цвет бесов." }, { "work_id": "local-prose-65", "source": "dir:prose/Chekhov/Ванька.txt", "title": "Ванька", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1161, "text": "Антон Чехов\nВАНЬКА\nВанька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях.\n«Милый дедушка, Константин Макарыч! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался».\nВанька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живаревых. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку. За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн, прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное, как у ласки. Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.\nТеперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу. Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то горничную, то кухарку.\n— Табачку нешто нам понюхать? — говорит он, подставляя бабам свою табакерку.\nБабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит:\n— Отдирай, примерзло!\nДают понюхать табаку и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребренные инеем, сугробы. Всё небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный Путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом...\nВанька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:\n«А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул. А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру...»\nВанька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.\n«Я буду тебе табак тереть, — продолжал он, — богу молиться, а если что, то секи меня, как Сидорову козу. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради попрошусь к приказчику сапоги чистить, али заместо Федьки в подпаски пойду. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету, морозу боюсь. А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, всё равно как за мамку Пелагею.\nА Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много, а овец нету и собаки не злые. Со звездой тут ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают, а раз я видал в одной лавке на окне крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что пудового сома удержит. И видал которые лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что небось рублей сто кажное... А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают.\nМилый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченный орех и в зеленый сундучок спрячь. Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, для Ваньки».\nВанька судорожно вздохнул и опять уставился на окно. Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед и брал с собою внука. Веселое было время! И дед крякал, и мороз крякал, а глядя на них, и Ванька крякал. Бывало, прежде чем вырубить елку, дед выкуривает трубку, долго нюхает табак, посмеивается над озябшим Ванюшкой... Молодые елки, окутанные инеем, стоят неподвижно и ждут, которой из них помирать? Откуда ни возьмись, по сугробам летит стрелой заяц... Дед не может чтоб не крикнуть:\n— Держи, держи... держи! Ах, куцый дьявол!\nСрубленную елку дед тащил в господский дом, а там принимались убирать ее... Больше всех хлопотала барышня Ольга Игнатьевна, любимица Ваньки. Когда еще была жива Ванькина мать Пелагея и служила у господ в горничных, Ольга Игнатьевна кормила Ваньку леденцами и от нечего делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Когда же Пелагея умерла, сироту Ваньку спровадили в людскую кухню к деду, а из кухни в Москву к сапожнику Аляхину...\n«Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, — Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни хозяин колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой... А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру, а гармонию мою никому не отдавай. Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка приезжай».\nВанька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку... Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:\nНа деревню дедушке.\nПотом почесался, подумал и прибавил: «Константину Макарычу». Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набрасывая на себя шубейки, прямо в рубахе выбежал на улицу...\nСидельцы из мясной лавки, которых он расспрашивал накануне, сказали ему, что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами. Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель...\nУбаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал... Ему снилась печка. На печи сидит дед, свесив босые ноги, и читает письмо кухаркам... Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом..." }, { "work_id": "local-prose-66", "source": "dir:prose/Chekhov/Восклицательный знак.txt", "title": "Восклицательный знак", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1241, "text": "Антон Чехов\nВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК\n(СВЯТОЧНЫЙ РАССКАЗ)\nВ ночь под Рождество Ефим Фомич Перекладин, коллежский секретарь, лег спать обиженный и даже оскорбленный.\n— Отвяжись ты, нечистая сила! — рявкнул он со злобой на жену, когда та спросила, отчего он такой хмурый.\nДело в том, что он только что вернулся из гостей, где сказано было много неприятных и обидных для него вещей. Сначала заговорили о пользе образования вообще, потом же незаметно перешли к образовательному цензу служащей братии, причем было высказано много сожалений, упреков и даже насмешек по поводу низкого уровня. И тут, как это водится во всех российских компаниях, с общих материй перешли к личностям.\n— Взять, например, хоть вас, Ефим Фомич, — обратился к Перекладину один юноша. — Вы занимаете приличное место... а какое образование вы получили?\n— Никакого-с. Да у нас образование и не требуется, — кротко ответил Перекладин. — Пиши правильно, вот и всё...\n— Где же это вы правильно писать-то научились?\n— Привык-с... За сорок лет службы можно руку набить-с... Оно, конечно, спервоначалу трудно было, делывал ошибки, но потом привык-с... и ничего...\n— А знаки препинания?\n— И знаки препинания ничего... Правильно ставлю.\n— Гм!.. — сконфузился юноша. — Но привычка совсем не то, что образование. Мало того, что вы знаки препинания правильно ставите... мало-с! Нужно сознательно ставить! Вы ставите запятую и должны сознавать, для чего ее ставите... да-с! А это ваше бессознательное... рефлекторное правописание и гроша не стоит. Это машинное производство и больше ничего.\nПерекладин смолчал и даже кротко улыбнулся (юноша был сын статского советника и сам имел право на чин X класса), но теперь, ложась спать, он весь обратился в негодование и злобу.\n«Сорок лет служил, — думал он, — и никто меня дураком не назвал, а тут, поди ты, какие критики нашлись! „Бессознательно!.. Лефректорно! Машинное производство“... Ах, ты, чёрт тебя возьми! Да я еще, может быть, больше тебя понимаю, даром что в твоих университетах не был!»\nИзлив мысленно по адресу критика все известные ему ругательства и согревшись под одеялом, Перекладин стал успокаиваться.\n«Я знаю... понимаю... — думал он, засыпая. — Не поставлю там двоеточия, где запятую нужно, стало быть, сознаю, понимаю. Да... Так-то, молодой человек... Сначала пожить нужно, послужить, а потом уж стариков судить...»\nВ закрытых глазах засыпавшего Перекладина сквозь толпу темных, улыбавшихся облаков метеором пролетела огненная запятая. За ней другая, третья, и скоро весь безграничный темный фон, расстилавшийся перед его воображением, покрылся густыми толпами летавших запятых...\n«Хоть эти запятые взять... — думал Перекладин, чувствуя, как его члены сладко немеют от наступавшего сна. — Я их отлично понимаю... Для каждой могу место найти, ежели хочешь... и... и сознательно, а не зря... Экзаменуй, и увидишь... Запятые ставятся в разных местах, где надо, где и не надо. Чем путаннее бумага выходит, тем больше запятых нужно. Ставятся они перед „который“ и перед „что“. Ежели в бумаге перечислять чиновников, то каждого из них надо запятой отделять... Знаю!»\nЗолотые запятые завертелись и унеслись в сторону. На их место прилетели огненные точки...\n«А точка в конце бумаги ставится... Где нужно большую передышку сделать и на слушателя взглянуть, там тоже точка. После всех длинных мест нужно точку, чтоб секретарь, когда будет читать, слюной не истек. Больше же нигде точка не ставится...»\nОпять налетают запятые... Они мешаются с точками, кружатся — и Перекладин видит целое сонмище точек с запятой и двоеточий...\n«И этих знаю... — думает он. — Где запятой мало, а точки много, там надо точку с запятой. Перед „но“ и „следственно“ всегда ставлю точку с запятой... Ну-с, а двоеточие? Двоеточие ставится после слов „постановили“, „решили“...»\nТочки с запятой и двоеточия потухли. Наступила очередь вопросительных знаков. Эти выскочили из облаков и заканканировали...\n«Эка невидаль: знак вопросительный! Да хоть тысяча их, всем место найду. Ставятся они всегда, когда запрос нужно делать или, положим, о бумаге справиться... „Куда отнесен остаток сумм за такой-то год?“ или — „Не найдет ли Полицейское управление возможным оную Иванову и проч.?“...»\nВопросительные знаки одобрительно закивали своими крючками и моментально, словно по команде, вытянулись в знаки восклицательные...\n«Гм!.. Этот знак препинания в письмах часто ставится. „Милостивый государь мой!“ или „Ваше превосходительство, отец и благодетель!..“ А в бумагах когда?»\nВосклицательные знаки еще больше вытянулись и остановились в ожидании...\n«В бумагах они ставятся, когда... тово... этого... как его? Гм!.. В самом деле, когда же их в бумагах ставят? Постой... дай бог память... Гм!..»\nПерекладин открыл глаза и повернулся на другой бок. Но не успел он вновь закрыть глаза, как на темном фоне опять появились восклицательные знаки.\n«Чёрт их возьми... Когда же их ставить нужно? — подумал он, стараясь выгнать из своего воображения непрошенных гостей. — Неужели забыл? Или забыл, или же... никогда их не ставил...»\nПерекладин стал припоминать содержание всех бумаг, которые он написал за сорок лет своего служения; но как он ни думал, как ни морщил лоб, в своем прошлом он не нашел ни одного восклицательного знака.\n«Что за оказия! Сорок лет писал и ни разу восклицательного знака не поставил... Гм!.. Но когда же он, чёрт длинный, ставится?»\nИз-за ряда огненных восклицательных знаков показалась ехидно смеющаяся рожа юноши-критика. Сами знаки улыбнулись и слились в один большой восклицательный знак.\nПерекладин встряхнул головой и открыл глаза.\n«Чёрт знает что... — подумал он. — Завтра к утрени вставать надо, а у меня это чертобесие из головы не выходит... Тьфу! Но... когда же он ставится? Вот тебе и привычка! Вот тебе и набил руку! За сорок лет ни одного восклицательного! А?»\nПерекладин перекрестился и закрыл глаза, но тотчас же открыл их; на темном фоне всё еще стоял большой знак...\n«Тьфу! Этак всю ночь не уснешь». — Марфуша! — обратился он к своей жене, которая часто хвасталась тем, что кончила курс в пансионе. — Ты не знаешь ли, душенька, когда в бумагах ставится восклицательный знак?\n— Еще бы не знать! Недаром в пансионе семь лет училась. Наизусть всю грамматику помню. Этот знак ставится при обращениях, восклицаниях и при выражениях восторга, негодования, радости, гнева и прочих чувств.\n«Тэк-с... — подумал Перекладин. — Восторг, негодование, радость, гнев и прочие чувства...»\nКоллежский секретарь задумался... Сорок лет писал он бумаги, написал он их тысячи, десятки тысяч, но не помнит ни одной строки, которая выражала бы восторг, негодование или что-нибудь в этом роде...\n«И прочие чувства... — думал он. — Да нешто в бумагах нужны чувства? Их и бесчувственный писать может...»\nРожа юноши-критика опять выглянула из-за огненного знака и ехидно улыбнулась. Перекладин поднялся и сел на кровати. Голова его болела, на лбу выступил холодный пот... В углу ласково теплилась лампадка, мебель глядела празднично, чистенько, от всего так и веяло теплом и присутствием женской руки, но бедному чиноше было холодно, неуютно, точно он заболел тифом. Знак восклицательный стоял уже не в закрытых глазах, а перед ним, в комнате, около женина туалета и насмешливо мигал ему...\n— Пишущая машина! Машина! — шептало привидение, дуя на чиновника сухим холодом. — Деревяшка бесчувственная!\nЧиновник укрылся одеялом, но и под одеялом он увидел привидение, прильнул лицом к женину плечу и из-за плеча торчало то же самое... Всю ночь промучился бедный Перекладин, но и днем не оставило его привидение. Он видел его всюду: в надеваемых сапогах, в блюдечке с чаем, в Станиславе...\n«И прочие чувства... — думал он. — Это правда, что никаких чувств не было... Пойду сейчас к начальству расписываться... а разве это с чувствами делается? Так, зря... Поздравительная машина»...\nКогда Перекладин вышел на улицу и крикнул извозчика, то ему показалось, что вместо извозчика подкатил восклицательный знак.\nПридя в переднюю начальника, он вместо швейцара увидел тот же знак... И всё это говорило ему о восторге, негодовании, гневе... Ручка с пером тоже глядела восклицательным знаком. Перекладин взял ее, обмакнул перо в чернила и расписался:\n«Коллежский секретарь Ефим Перекладин!!!»\nИ, ставя эти три знака, он восторгался, негодовал, радовался, кипел гневом.\n— На́ тебе! На́ тебе! — бормотал он, надавливая на перо.\nОгненный знак удовлетворился и исчез." }, { "work_id": "local-prose-67", "source": "dir:prose/Chekhov/В суде.txt", "title": "В суде", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1887, "text": "Антон Чехов\nВ СУДЕ\nВ уездном городе N — ске, в казенном коричневом доме, где, чередуясь, заседают земская управа, мировой съезд, крестьянское, питейное, воинское и многие другие присутствия, в один из пасмурных осенних дней разбирало наездом свои дела отделение окружного суда. Про названный коричневый дом один местный администратор сострил:\n— Тут и юстиция, тут и полиция, тут и милиция — совсем институт благородных девиц.\nНо, вероятно, по пословице, что у семи нянек дитя бывает без глаза, этот дом поражает и гнетет свежего, нечиновного человека своим унылым, казарменным видом, ветхостью и полным отсутствием какого бы то ни было комфорта как снаружи, так и внутри. Даже в самые яркие весенние дни он кажется покрытым густою тенью, а в светлые, лунные ночи, когда деревья и обывательские домишки, слившись в одну сплошную тень, погружены в тихий сон, он один как-то нелепо и некстати, давящим камнем высится над скромным пейзажем, портит общую гармонию и не спит, точно не может отделаться от тяжелых воспоминаний о прошлых, непрощенных грехах. Внутри всё сарайно и крайне непривлекательно. Странно бывает видеть, как все эти изящные прокуроры, члены, предводители, делающие у себя дома сцены из-за легкого чада или пятнышка на полу, легко мирятся здесь с жужжащими вентиляциями, противным запахом курительных свечек и с грязными, вечно потными стенами.\nЗаседание окружного суда началось в десятом часу. К разбирательству было приступлено немедленно, с заметной спешкой. Дела замелькали одно за другим и кончались быстро, как обедня без певчих, так что никакой ум не смог бы составить себе цельного, картинного впечатления от всей этой пестрой, бегущей, как полая вода, массы лиц, движений, речей, несчастий, правды, лжи... К двум часам было сделано многое: двоих присудили к арестантским ротам, одного привилегированного лишили прав и приговорили к тюрьме, одного оправдали, одно дело отложили...\nРовно в два часа председательствующий объявил к слушанию дело «по обвинению крестьянина Николая Харламова в убийстве своей жены». Состав суда остался тот же, что был и на предыдущем деле, только место защитника заняла новая личность — молодой, безбородый кандидат на судебные должности в сюртуке со светлыми пуговицами.\n— Введите подсудимого! — распорядился председатель.\nНо подсудимый, заранее приготовленный, уже шел к своей скамье. Это был высокий плотный мужик лет 55, совершенно лысый, с апатичным волосатым лицом и с большой рыжей бородой. За ним следовал маленький, тщедушный солдатик с ружьем.\nПочти у самой скамьи с конвойным произошла маленькая неприятность. Он вдруг споткнулся и выронил из рук ружье, но тотчас же поймал его на лету, причем сильно ударился коленом о приклад. В публике послышался легкий смех. От боли или, быть может, от стыда за свою неловкость солдат густо покраснел.\nПосле обычного опроса подсудимого, перетасовки присяжных, переклички и присяги свидетелей началось чтение обвинительного акта. Узкогрудый, бледнолицый секретарь, сильно похудевший для своего мундира и с пластырем на щеке, читал негромким густым басом, быстро, по-дьячковски, не повышая и не понижая голоса, как бы боясь натрудить свою грудь; ему вторила вентиляция, неугомонно жужжавшая за судейским столом, и в общем получался звук, придававший зальной тишине усыпляющий, наркотический характер.\nПредседатель, не старый человек, с до крайности утомленным лицом и близорукий, сидел в своем кресле, не шевелясь и держа ладонь около лба, как бы заслоняя глаза от солнца. Под жужжанье вентиляции и секретаря он о чем-то думал. Когда секретарь сделал маленькую передышку, чтобы начать с новой страницы, он вдруг встрепенулся и оглядел посовелыми глазами публику, потом нагнулся к уху своего соседа-члена и спросил со вздохом:\n— Вы, Матвей Петрович, остановились у Демьянова?\n— Да-с, у Демьянова, — ответил член, тоже встрепенувшись.\n— В следующий раз, вероятно, и я у него остановлюсь. Помилуйте, у Типякова совсем нельзя останавливаться! Шум, гвалт всю ночь! Стучат, кашляют, детишки плачут... Невозможно!\nТоварищ прокурора, полный, упитанный брюнет, в золотых очках и с красивой, выхоленной бородой, сидел неподвижно, как статуя, и, подперев щеку кулаком, читал байроновского «Каина». Его глаза были полны жадного внимания и брови удивленно приподнимались всё выше и выше... Изредка он откидывался на спинку кресла, минуту безучастно глядел вперед себя и затем опять погружался в чтение. Защитник водил по столу тупым концом карандаша и, склонив голову набок, думал... Его молодое лицо не выражало ничего, кроме неподвижной, холодной скуки, какая бывает на лицах школьников и людей служащих, изо дня в день обязанных сидеть на одном и том же месте, видеть всё те же лица, те же стены. Предстоящая речь его нисколько не волновала. Да и что такое эта речь? По приказанию начальства, по давно заведенному шаблону, чувствуя, что она бесцветна и скучна, без страсти и огня выпалит он ее перед присяжными, а там дальше — скакать по грязи и под дождем на станцию, оттуда в город, чтобы вскоре получить приказ опять ехать куда-нибудь в уезд, читать новую речь... скучно!\nПодсудимый сначала нервно покашливал в рукав и бледнел, но скоро тишина, общая монотонность и скука сообщились и ему. Он тупо-почтительно глядел на судейские мундиры, на утомленные лица присяжных и покойно мигал глазами. Судебная обстановка и процедура, ожидание которых так томило его душу, когда он сидел в тюрьме, теперь подействовали на него самым успокоивающим образом. Он встретил здесь совсем не то, что мог ожидать. Над ним тяготело обвинение в убийстве, а между тем он не встретил здесь ни грозных лиц, ни негодующих взоров, ни громких фраз о возмездии, ни участия к своей необыкновенной судьбе; ни один из судящих не остановил на нем долгого, любопытного взгляда... Пасмурные окна, стены, голос секретаря, поза прокурора — всё это было пропитано канцелярским равнодушием и дышало холодом, точно убийца составлял простую канцелярскую принадлежность или судили его не живые люди, а какая-то невидимая, бог знает кем заведенная машинка...\nУспокоившийся мужик не понимал, что к житейским драмам и трагедиям здесь так же привыкли и присмотрелись, как в больнице к смертям, и что именно в этом-то машинном бесстрастии и кроется весь ужас и вся безвыходность его положения. Кажется, не сиди он смирно, а встань и начни умолять, взывать со слезами к милосердию, горько каяться, умри он с отчаяния и — всё это разобьется о притупленные нервы и привычку, как волна о камень.\nКогда секретарь кончил, председатель для чего-то погладил перед собою стол, долго щурил глаза на подсудимого и потом уж спросил, лениво двигая языком:\n— Подсудимый, признаете ли вы себя виновным в том, что в вечер 9 июня убили вашу жену?\n— Никак нет, — ответил подсудимый, поднимаясь и придерживая на груди халат.\nВслед за этим суд торопливо приступил к допросу свидетелей. Были допрошены две бабы, пять мужиков и урядник, производивший дознание. Все они, обрызганные грязью, утомленные пешим хождением и ожиданием в свидетельской комнате, унылые и пасмурные, показали одно и то же. Они показали, что Харламов жил со своею старухой «хорошо», как все: бил ее только тогда, когда напивался. 9-го июня, когда село солнце, старуха была найдена в сенях с пробитым черепом; около нее в луже крови валялся топор. Когда хватились Николая, чтобы сообщить ему о несчастии, его не было ни в избе, ни на улице. Стали бегать по селу и искать, избегали все кабаки и избы, но его не нашли. Он исчез и дня через два сам явился в контору, бледный, оборванный, с дрожью во всем теле. Его связали и посадили в холодную.\n— Подсудимый, — обратился председатель к Харламову, — не можете ли вы объяснить суду, где вы находились в эти два дня после убийства?\n— По полю ходил... Не евши, не пивши...\n— Зачем же вы скрылись, если не вы убивали?\n— Испужался... Боялся, чтоб не засудили...\n— Ага... Хорошо, садитесь!\nПоследним был допрошен уездный врач, вскрывавший покойную старуху. Он сообщил суду всё, что помнил из своего протокола вскрытия и что успел придумать, идя утром в суд. Председатель щурил глаза на его новую, лоснящуюся черную пару, на щегольской галстук, на двигавшиеся губы, слушал, и в его голове как-то сама собою шевелилась ленивая мысль: «Теперь все ходят в коротких сюртуках, зачем же он сшил себе длинный? Почему именно длинный, а не короткий?»\nСзади председателя послышался осторожный скрип сапог. Это товарищ прокурора подошел к столу, чтобы взять какую-то бумагу.\n— Михаил Владимирович, — нагнулся прокурор к уху председателя, — удивительно неряшливо этот Корейский вел следствие. Родной брат не допрошен, староста не допрошен, из описания избы ничего не поймешь...\n— Что делать... что делать! — вздохнул председатель, откидываясь на спинку кресла. — Развалина... песочные часы!\n— Кстати, — продолжал шептать товарищ прокурора: — обратите ваше внимание — в публике, на передней лавке, третий справа... актерская физиономия... Это местный денежный туз. Имеет около пятисот тысяч наличного капитала.\n— Да? По фигуре незаметно... Что, голубушка, не сделать ли нам перерыв?\n— Кончим следствие, тогда уж.\n— Как знаете... Ну-с? — поднял председатель глаза на врача. — Так вы находите, что смерть была моментальная?\n— Да, вследствие значительного повреждения мозгового вещества...\nКогда врач кончил, председатель поглядел в пространство между прокурором и защитником и предложил:\n— Не имеете ли что спросить?\nТоварищ, не отрывая глаз от «Каина», отрицательно мотнул головой; защитник же неожиданно зашевелился и, откашлявшись, спросил:\n— Скажите, доктор, по размерам раны можно ли бывает судить о... о душевном состоянии преступника? То есть я хочу спросить, размер повреждения дает ли право думать, что подсудимый находился в состоянии аффекта?\nПредседатель поднял свои сонные, равнодушные глаза на защитника. Прокурор оторвался от «Каина» и поглядел на председателя. Только поглядели, но ни улыбки, ни удивления, ни недоумения — ничего не выражали их лица.\n— Пожалуй, — замялся врач, — если принимать в расчет силу, с какой... э-э-э... преступник наносит удар... Впрочем... извините, я не совсем понял ваш вопрос...\nЗащитник не получил ответа на свой вопрос, да и не чувствовал в нем надобности. Для него самого ясно было, что этот вопрос забрел в его голову и сорвался с языка только под влиянием тишины, скуки, жужжащей вентиляции.\nОтпустив врача, суд занялся осмотром вещественных доказательств. Первым был осмотрен кафтан, на рукаве которого темнело бурое кровяное пятно. О происхождении этого пятна спрошенный Харламов показал:\n— Дня за три до смерти старухи Пеньков своей лошади кровь бросал... Я там был, ну, известно, помогавши, и... и умазался...\n— Однако Пеньков показал сейчас, что он не помнит, чтобы вы присутствовали при кровопускании...\n— Не могу знать.\n— Садитесь!\nПриступили к осмотру топора, которым была убита старуха.\n— Это не мой топор, — заявил подсудимый.\n— Чей же?\n— Не могу знать... У меня не было топора...\n— Крестьянин одного дня не может обойтись без топора. И ваш сосед, Иван Тимофеич, с которым вы починяли сани, показал, что это именно ваш топор...\n— Не могу знать, а только я, как перед богом (Харламов протянул вперед себя руку и растопырил пальцы)... как перед истинным создателем. И время того не помню, чтобы у меня свой топор был. Был у меня такой же, словно как будто поменьше, да сын потерял, Прохор. Года за два перед тем, как ему на службу идтить, поехал за дровами, загулял с ребятами и потерял ...\n— Хорошо, садитесь!\nЭто систематическое недоверие и нежелание слушать, вероятно, раздражили и обидели Харламова. Он замигал глазами и на скулах его выступили красные пятна.\n— Как перед богом! — продолжал он, вытягивая шею. — Ежели не верите, то извольте сына Прохора спросить. Прошка, где топор? — вдруг спросил он грубым голосом, резко повернувшись к конвойному. — Где?\nЭто было тяжелое мгновение! Все как будто присели или стали ниже... Во всех головах, сколько их было в суде, молнией блеснула одна и та же страшная, невозможная мысль, мысль о могущей быть роковой случайности, и ни один человек не рискнул и не посмел взглянуть на лицо солдата. Всякий хотел не верить своей мысли и думал, что он ослышался.\n— Подсудимый, говорить со стражей не дозволяется... — поспешил сказать председатель.\nНикто не видел лица конвойного, и ужас пролетел по зале невидимкой, как бы в маске. Судебный пристав тихо поднялся с места и на цыпочках, балансируя рукой, вышел из залы. Через полминуты послышались глухие шаги и звуки, какие бывают при смене часовых.\nВсе подняли головы и, стараясь глядеть так, как будто бы ничего и не было, продолжали свое дело..." }, { "work_id": "local-prose-68", "source": "dir:prose/Bryusov/Рассказы Маши, с реки Мологи, под городом Устюжна.txt", "title": "Рассказы маши, с реки мологи, под городом устюжна", "author": "Bryusov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1631, "text": "Ой, барышня, как в Ярославле хорошо, только одних жуликов и боишься, а у нас в деревне как худо: и дворовые, и домовые, и баечники, перебаечники. На дворе дворовой живет, а домовой в доме; дворовой с лица, как хозяин, а домовой шерстнатый. Дворового все видеть могут, кто после девяти на двор к лошадям выйдет. Так нельзя выходить, надо кашлять. А то вот отец раз вышел на двор и увидал, стоит дворовой и сено лошади подкладает. (Он лошадь нашу очень любит, все ей косу заплетает; косу длинную заплетет. А корову невзлюбил, языком ее всю против шерсти вылизал.) Домового реже видать можно, и в своем виде он редко показывается. А вот на печке спать одной страшно: придет ночью шерстнатый, давить будет. А баечника худо увидать, он сердитый, не любит, чтобы ему мешали. Старуха поздно вечером парилась, после всех; вдруг в дверь стучат. Она думала, это ее невестка, и говорит: \"Входи, входи, я тут одна моюсь\". А никто не входит, и в дверь все стучат. Он, значит, париться пришел, она ему мешает. Он уж под конец рассердился, стал дверь отворять и затворять: просунет голову и спрячет. Старуха увидала, что шерстнатый пришел, испугалась до смерти, кричит ему: \"Батюшка, батюшка, погоди, я сейчас\". Сбежала с полка и без памяти, как была, рубашки не надела, побежала на деревню, дорогой на сук наткнулась, глаз себе выколола, теперь кривая ходит. Вы, барышня, сами поезжайте, увидите: теперь кривая ходит. Спать в бане совсем худо. Если кто с крестом, того, конечно, баечник задавить не может, так только походит, потолкает, потому что он тоже спать в бане пришел, а они ему мешают.\n Леший очень худой, это уж самый худой. Раз девушки коней пасли, ночью. И вздумали ночью слушать пойти. Кресты сняли и пошли за лес на опушку и стали всех нехороших призывать. Услыхали гул, все ближе, ближе. Им бы сказать: \"Чур, пока полно\", а они все не говорят, все больше, больше призывают. Потом видят, идет на них копна сена и в середине как кочерга, и вся огнем горит. Горит не прямо, а все кружится, вьется. Они закричали: \"Каравул, каравул!\", побежали на деревню, прибежали на беседу, кричат, что за ними копна горящая гонится. А на беседе старуха-колдунья была. Она им говорит: \"Плохо ваше дело, девицы, он непременно сюда придет, вы наденьте на головы горшки и сядьте. Он как вас ударит по горшку, вы и валитесь\". Пришел нехороший в избу, стал по избе кружить. Нашел девушек, ударит по горшку, они и валятся, он и думает, что им голову разбил. Тем только и избавились.\n А русалка у нас, барышня, каждую ночь на кладбище на камне сидит. Вот сторож церковный, когда ходит к утрене звонить, каждый раз ее видит. Волосы длинные-длинные и расчесывает большим гребнем. А еще у нас в реке камень есть, мы раньше туда купаться ходили, не знали, что там русалка сидеть любит. А вот наши мужики шли раз тихо, она их и не заметила. Подошли, а она сидит на камне и волосы расчесывает. Увидала их, глаза у нее большие, черные, -- испуганная, и сразу нырнула в воду.\n Ой, барышня, а как у нас в деревне нехорошо делают. На святках (святки у нас длинные, у нас в деревне, у деревенских, от Николы до Рождества, а в городе, у городовых, от Рождества до Крещения) слушать ходят. Вечером пойдут девицы на беседу. Потом которая-нибудь скажет: \"Пойдемте слушать\". Сейчас они кресты снимут, на гвоздь повесят. Такие там, в избах, где беседы, (гвозди) вбиты по стенам. Сядут, кто на кочергу, кто на ухват, кто на сковородник, и поедут на перекресток. Там сделают дорогу: три полосы по снегу проведут. Встанут и начнут всех нехороших призывать: \"Черти, дьяволы, лешие, водяные, русалки, домовые, баечники, перебаечники -- приходите и покажитесь нам\". Тогда услышат звон колокольчика. Когда уж он близко будет, надо кричать: \"Чур, пока полно\". Рано нельзя кричать -- ничего и не будет. А если поздно крикнуть -- проедут и задавят. Если же вовремя скажут, проедут мимо, скоро-скоро, на хороших конях, нарядные кавалеры; все в белых высоких-высоких острых шапках, и с шапки на лицо и сзади длинные желтые кисти висят. Старые с длинными бородами, молодые без бороды. Проедут и прозвонят колокольчиком каждой девице, сколько ей лет замуж не выходить.\n А еще слушать ходят к бане, на колокольню руки протягивают, кто за руку схватит -- суженый ли, нет ли. Худо, если шерстнатый за руку схватит.\n А как у нас в деревне худо: колдунов сколько! Они, колдуны, молитвы говорят и берут на себя их, кто сколько, много берут. Если сорок кто возьмет, то это у них ни за что считается, а берут несколько сот, несколько тысяч. И уж они колдунам покою не дают ни днем, ни ночью, все нужно, чтобы колдун с ними говорил. У нас, когда колдун приходит, его пивом угощают, боятся, чтобы он порчи не напустил. Раз колдун у нас ночевал, так я сама слышала, как он с ними говорил. Тятя ему говорит: \"Да спи ты, дядя Михайло!\" Он говорит: \"Я сплю, я сплю\". А потом: \"Срубите елок, срубите елок\". А они говорят часто-часто и плохо-непонятно, густым голосом и много раз одно и то же слово повторяют: \"Сколько елок, сколько елок, сколько елок?\" -- \"Десять елок, десять елок\". Они скоро-скоро назад придут и опять спрашивают: \"Мы срубили, мы срубили. Что нам делать? что нам делать? что нам делать?\" -- \"Кирпичи делать\". -- \"Сколько тысяч? сколько тысяч?\" Он скажет, сколько тысяч. Они опять скоро вернутся: \"Мы сделали, мы сделали\". -- \"Хорошо ли сделали?\" -- \"Хорошо сделали. Что нам делать? что нам делать?\" Он и в церковь войдет, только успеет сказать: \"Господи Иисусе Христе, пресвятая Богородица\", а они опять его спрашивают, не дают в церкви стоять. А перед смертью их надо кому-нибудь отдать, а то они помереть не дадут, как ни мучайся.\n Одной старухе некому было отдать, а уж очень тяжело было -- помереть хотелось. Был тут только мальчик десяти лет. Она говорит ему: \"Сними с меня\". Он и согласился. Она велела ему крест снять и молитвы сказать. Она и отдала ему сорок. Они и стали его все спрашивать. Мать его забранила нехорошими словами. Его и унесли. Гадалка сказала, что она поймать не может. Поймать может только крестная мать и то в диком виде. Крестная мать пошла в поле жать и увидала, что он по полю зайчиком прыгает. Она за ним погналась и поймала и свой крест на него надела. Тогда они его и отпустили.\n А если колдун или колдунья венчаться будет, должен хоть на время их кому-нибудь сдать, клятву дать, что назад возьмет, а то не дадут в церкви слов сказать, каких надо.\n Гадалки это совсем другие, чем колдуньи. Им не надо нисколько на себя брать и никаких молитв говорить. Им нужно перед гаданьем только гадá {Змею (Прим. авт.).} съесть, поймать гада черного, сварить, кусочек и съесть.\n У одной девицы был жених, и она очень его любила. А он помер. Она о нем так плакала, что ее собственная мать хотела ее топором зарубить. Его положили в церкви. За полторы версты от деревни церковь была. А девица вечером надела тулуп церковного сторожа, пошла к дьякону, ее там не узнали, спросила ключ от церкви. Пошла в церковь и принесла мертвого оттуда на беседу, принесла и в угол посадила, и стала перед ним плясать. А он, конечно, сидит мертвый, ничего не понимает, голову закинул. А она плясала и говорит: \"Теперь ты пляши\". Тут уж, верно, враг в него вошел, он встал и стал плясать. Потом опять сел в угол, как мертвый. Она опять стала плясать. Потом он опять плясал. Потом говорит: \"Теперь неси меня назад\". А она уж испугалась, говорит: \"Иди сам\". Он говорит: \"Я не просил, чтобы ты меня приносила, ты сама за мной пришла, теперь неси назад, откуда принесла\". А парни на беседе сидят в углу и говорят: \"Ну что ж, неси, снесешь, потом назад на беседу приходи\". Она хотела его нести, а он тут ее задавил.\n Задумали девицы беседу устроить в усадьбе, в четырех верстах от деревни. Ходили они уж целую неделю на беседу, а кавалеры к ним не ходили. Им скучно одним было. Вот собрались они раз на беседу идти. А у одной девицы сестра маленькая, пять лет, просится: \"Варюшка, возьми меня с собой на беседу\". Она говорит: \"Куда я тебя с собой возьму\". А мать говорит: \"Ничего, возьми\". Она взяла привела ее и посадила на печку. И стали девицы плясать. Вдруг отворяется дверь -- к ним кавалеры пришли. Эти кавалеры были нехорошие, а они не узнали. Говорят: \"Что вы к нам давно не приходили, как с вами веселее будет\". Стали они с ними плясать. Девицы-то не видят, они им не показываются, а девочка видит: они как отвернутся, у них изо рта огонь. Девочка испугалась, зовет сестру: \"Варюшка, я домой хочу\". Она говорит: \"Подожди, сейчас пойдем\". Она говорит: \"Нет, Варюшка, я сейчас хочу, я спать хочу\". Она говорит: \"Да подожди, сейчас пойдем, спать будешь\". Она говорит: \"Варюшка, да подойди сюда\". Сестра подошла, она ей тихонько говорит: \"Варюшка, я боюсь: у ваших кавалеров изо рта огонь\". Девица испугалась, говорит: \"Я домой пойду\". Ей говорят: \"Да погоди, куда ты\". Она говорит: \"Нет, я только девочку домой снесу и назад вернусь\". Она схватила девочку и всю дорогу домой бегом бежала. Прибежала, залезла на печку и говорит: \"Мамушка, я на беседу больше не пойду: у наших кавалеров изо рта огонь\". Наутро пошли на усадьбу, а все девицы, кто задавленная лежит, а кто к потолку повешенная.\n У нас в деревне худо, все браниться любят, а браниться очень худо. Скажут кому: \"Ну тебя к лешему\" или черта помянут, он тогда и унесет, пойдет ли кто на овин или на поле, человек ли, конь ли, корова ли. Нужно идти к колдуну, он скажет, через сколько дней его отдадут. Ходят, зовут, сколько дней ищут. Первый раз они ему дают голос подать и увидать можно, а потом уж не видно, и голоса не слыхать. Они его мучат, ездят на нем, за волоса таскают, в грязь кладут, в болото заводят и ничего не велят рассказывать, а то опять унесут. Колдун так и говорит: \"Вы его ни о чем не расспрашивайте, ему ничего сказать нельзя\"." }, { "work_id": "local-prose-69", "source": "dir:prose/Gorky/Ма-аленькая!....txt", "title": "Ма-аленькая!...", "author": "Gorky", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1274, "text": "Максим Горький\nМА-АЛЕНЬКАЯ!..\n...«И была она, браток, телом-ту ма-аленькая!..» Каждый раз, как я вспоминаю эту фразу, из дали прошлого мне улыбаются две пары подслеповатых, старческих глаз, улыбаются такой тихой, ласковой улыбкой любви, сожаления, и в ушах звучат два надтреснутые голоса, одинаково характерно подчеркивавшие то обстоятельство, что «она» была ма-аленькая!..\nИ мне делается так хорошо и легко от этого воспоминания, лучшего за все десять месяцев моего хождения пешком по кривым дорогам нашей родины, такой большой и такой печальной...\n \nПо пути из Задонска в Воронеж я догнал двух богомольцев — старика и старуху. Обоим им с виду было лет полтораста; они шли так медленно и неумело, тяжело двигая ступни по горячей пыли дороги, и оба имели в физиономиях и в одежде еле уловимое нечто; это нечто сразу позволяло заметить, что старики идут издалека.\n— Из Тобольской губернии шагам... со господней помочью! — подтвердил старик мое предположение.\nА старуха на ходу ласково оглянула меня добрыми, когда-то голубыми глазами и, добродушно улыбаясь, добавила, вздыхая:\n— Из самого Н-ского заводу, деревеньки Лысой будем мы с отцом-то!\n— То-то, чай изустали?\n— Мы-то? Ничего! Пока двигаемся... ползем божьей милостью!..\n— По обету, что ли, али так, старости ради?\n— По обету, браток... Обещанье, значит, дали киевским и соловецким угодникам божиим... Да... — снова подтвердил старик. — Мать! посядем, вздохнем маленько? — обратился он к спутнице.\n— Ну что ж? — согласилась та.\nИ вот мы сели в тень от старой придорожной ветлы. День был жаркий, небо безоблачно, впереди и сзади нас извивалась дорога и уходила в дали, завешенные знойной мглой. Кругом было пустынно и тихо. По оба бока дороги неподвижно стояла чахлая рожь.\n— Высосали землю-то!.. — сказал старик, подавая мне несколько сорванных колосьев.\nМы заговорили о земле и о жестокой зависимости от нее крестьянской судьбы. Старуха слушала нас и вздыхала, порой вставляя в наши речи хорошее, опытное слово.\n— Кабы жива была она, сколько бы нанудила сердечко свое на таком-ту поле! — вдруг сказала старуха, оглянувшись вокруг на полосы низенькой выгоревшей ржи, испещренные плешинами.\n— Да-а! уж порадела бы... — качнул головой старик.\nИ оба они вдруг замолчали.\n— О ком это вы? — спросил я.\nСтарик добродушно улыбнулся.\n— Тут... вспоминаем об одной...\n— Стоялка наша была... барышня... — вздохнула старуха.\nИ вдруг оба они, глядя на меня, точно сговорясь между собой, протянули медленно и жалостно, в унисон друг другу:\n— Ма-анинькая така была телом-ту!..\nЭто было странно и очень больно резнуло меня по сердцу. Нечто заупокойное звучало в их старых голосах... А они вдруг, торопясь и перебивая друг друга, стали рассказывать так быстро, что мне, сидевшему среди них, оставалось только поворачивать голову от одного рассказчика к другому.\n— Привез ее к нам урядник и сдал, значит, старосте. «Определи ее на постой», говорит...\n— На кватеру, стало быть, кому-нибудь! — пояснила старуха.\n— Ее к нам и определили...\n— Глядим, — красная вся... дрожит с холоду-то...\n— А сама така ма-анинькая...\n— Аж в слезы мы...\n— Господи, думаем, куда ее таку заслали?\n— На какую ее потребу? За каку таку провинность?..\n— А она, слышь ты, отколе-то отсудова...\n— Из России, стало быть...\n— Мы ее первым делом на печь...\n— Печь-то у нас бо-ольша... да тё-епла... — сокрушенно вздохнула старуха.\n— Ну, потом, значит... кормить ее!\n— Смеется!\n— Глазенки-те че-ерные... как у мыша...\n— И вся-то она, как мыша... гладка да кругла...\n— Отдышалась... плачет... Спасибо, говорит, родимы!\n— И учала вертеть!!\n— Уж и начала же!.. — с восхищением выкрикнул старик и засмеялся, сощурив глаза.\n— Кататся тебе по избе-то, как клубок, и гоношит, и гоношит... И то и это... и то поставит так, и это эдак... «Лохань с помоем вод, свиньям, говорит, тащите...» Да сама ее и хвати ручонками-те, да осклизнулась... да по плечи руки-те в по-омои-то будух! Ах ты...\nИ оба они засмеялись, задыхаясь и кашляя до слез.\n— Поросята опять же...\n— Целует их прямо в рыла!..\n— «Невозможно, говорит. — Вон поросёв!»\n— В неделю умучила вот как!\n— В пот, бывало, вгонит...\n— Хохочет, кричит, ножонками топат...\n— А то вдруг потемнится вся, заробет...\n— Как умрет!..\n— Да в слезы... Уж ревит, ревит, так это ее сподымя бьет. Кружишься, кружишься около-то ее... Чего ей? Непонятно... Хоть сама плачь. И плачешь, бывало... не знай о чем. Обоймешь ее да и зальешься вместе...\n— Известно... дитё как бы... А живем-то мы одни. Сына в солдаты сдали, а другой на золотых промыслах...\n— А ей-то осьмнадцатый, кажись, годок...\n— Какое! С виду ежели давать, никак не больше двенадцати...\n— Ну, уж ты больно!.. двенадцати!.. тоже!..\n— А больше — скажешь?.. Как бы!\n— Чего? Девица она была сочная... А што малоросла, так это рази что в упрек ей?\n— А я в упрек говорю? Эко!\n— То-то!.. — добродушно уступила старуха.\nПоспорив, старики оба и сразу замолчали.\n— Ну, а что же дальше? — спросил я.\n— Дальше?.. ничего, браток!.. — вздохнул старик.\n— Умерла она... Огневица ее изожгла, — и по морщинистым щекам потекли две слезинки.\n— Да-а, брат, умерла... Два годочка только с нами и пожила... Вся ее деревня знала. Чего вся деревня!.. Многие знали. Грамотейка была. На сходы хаживала... Кричит себе, бывало... Ничего, умница!..\n— А главное дело — душа!.. Ах, ка-акая душа андельская!.. Всё-то до нее доходило, всё-то ее сердечушко ведало!.. Барышня ведь как есть городская, в бархатной кофточке... ленточки... башмачки... Книжки читает и всё это, а крестьянство понимала, ах, как просто! Всё знала! «Откуда толь ты это, милушка?» — «В книжке, говорит, прописано!..» Н-ну уж!.. Чего бы ей это, зачем? Замуж бы вышла, барыней была, а тут вот заслали — и померла...\n— И чудно!.. Учит всех... така-то манинькая!.. да всех это так сурьезно... То не так, друго не так...\n— Грамотница... что толковать... Раделица про всё да про всех... Где кто болен — бежит, где кто...\n— Умирала-то без памяти... бредила только. «Мама, говорит, мама!..» — жалостно таково... Поехали было за попом, может, мол, придет в себя... А она, милушка, не подождала... скончалась.\nПо лицу старухи текли слезы, и мне было так хорошо, точно это обо мне плакали...\n— Вся деревня собралась к нам... Толкутся на улице и на дворе... Как?!. Как?!. Все ее любили, души не чаяли в ней...\n— Эх, девчурочка была золотая!.. — вздохнул старик.\n— Всем миром и похоронили... А потом к масленой сорок дён вышло, и сообразились... айда-ка, мол, помолимся за нее!.. И суседи тоже... «Чего вы, говорят, и в самделе? Идите-тко! Люди вы, значит, свободные, не рабочие... А ей авось зачтется». Мы и тронулись.\n— Так это вы за нее? — спросил я.\n— За нее, девочку, родной, за нее! Авось, мол, господь бог батюшка примет нашу грешну молитву, простит ей! И пошли вот на первой поста, как раз во вторник вышли...\n— За нее!.. — повторил я.\n— За нее, друг! — подтвердил старик.\nМне хотелось еще много раз слышать, что, именно желая помолиться за нее, они прошли тысячи верст. На мой взгляд, это было так хорошо, что казалось неправдоподобным. Я подсказывал им другие побудительные причины, желая еще более убедиться, что они пошли именно «за нее», маленькую девочку с черными глазами... И к великому моему удовольствию, я, наконец, убедился в этом.\n— Неужто пешком всё идете?\n— Нет, куда нам!.. когда и присядем... Поедем с денек, а потом опять... трудимся помалу. Стары уж больно мы пешком-ту всё идти... Господь видит, стары... Кабы нам ее ножки-то... ну, так ино дело!\nИ оба они опять вперебой принялись говорить о ней, маленькой девочке, заброшенной судьбой далеко от дома и мамы и умершей от огневицы.\n........................................................................\nЧаса через два мы встали и пошли. Я думал о маленькой девочке, но не мог представить ее себе... и мне было до боли обидно это бессилие воображения.\nРусский человек плохо умеет представлять себе хорошее, светлое...\nСкоро нас догнал хохол на телеге. Он меланхолично оглянул нас и, приподняв шапку на наш поклон, крикнул старикам:\n— Садитесь, подвезу до деревни!\nОни сели и исчезли в облаке пыли... Я долго шел в нем и смотрел, как вдали исчезала телега, увозя стариков, прошедших многие тысячи верст, чтоб помолиться о маленькой девочке, которая заставила их полюбить себя..." }, { "work_id": "local-prose-70", "source": "dir:prose/Chekhov/Злоумышленник.txt", "title": "Злоумышленник", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1077, "text": "Антон Чехов\nЗЛОУМЫШЛЕННИК\nПеред судебным следователем стоит маленький, чрезвычайно тощий мужичонко в пестрядинной рубахе и латаных портах. Его обросшее волосами и изъеденное рябинами лицо и глаза, едва видные из-за густых, нависших бровей, имеют выражение угрюмой суровости. На голове целая шапка давно уже нечесанных, путаных волос, что придает ему еще большую, паучью суровость. Он бос.\n— Денис Григорьев! — начинает следователь. — Подойди поближе и отвечай на мои вопросы. Седьмого числа сего июля железнодорожный сторож Иван Семенов Акинфов, проходя утром по линии, на 141-й версте, застал тебя за отвинчиванием гайки, коей рельсы прикрепляются к шпалам. Вот она, эта гайка!.. С каковою гайкой он и задержал тебя. Так ли это было?\n— Чаво?\n— Так ли всё это было, как объясняет Акинфов?\n— Знамо, было.\n— Хорошо; ну, а для чего ты отвинчивал гайку?\n— Чаво?\n— Ты это свое «чаво» брось, а отвечай на вопрос! для чего ты отвинчивал гайку?\n— Коли б не нужна была, не отвинчивал бы, — хрипит Денис, косясь на потолок.\n— Для чего же тебе понадобилась эта гайка?\n— Гайка-то? Мы из гаек грузила делаем...\n— Кто это — мы?\n— Мы, народ... Климовские мужики, то есть.\n— Послушай, братец, не прикидывайся ты мне идиотом, а говори толком. Нечего тут про грузила врать!\n— Отродясь не врал, а тут вру... — бормочет Денис, мигая глазами. — Да нешто, ваше благородие, можно без грузила? Ежели ты живца или выполозка на крючок сажаешь, то нешто он пойдет ко дну без грузила? Вру... — усмехается Денис. — Чёрт ли в нем, в живце-то, ежели поверху плавать будет! Окунь, щука, налим завсегда на донную идет, а которая ежели поверху плавает, то ту разве только шилишпер схватит, да и то редко... В нашей реке не живет шилишпер... Эта рыба простор любит.\n— Для чего ты мне про шилишпера рассказываешь?\n— Чаво? Да ведь вы сами спрашиваете! У нас и господа так ловят. Самый последний мальчишка не станет тебе без грузила ловить. Конечно, который непонимающий, ну, тот и без грузила пойдет ловить. Дураку закон не писан...\n— Так ты говоришь, что ты отвинтил эту гайку для того, чтобы сделать из нее грузило?\n— А то что же? Не в бабки ж играть!\n— Но для грузила ты мог взять свинец, пулю... гвоздик какой-нибудь...\n— Свинец на дороге не найдешь, купить надо, а гвоздик не годится. Лучше гайки и не найтить... И тяжелая, и дыра есть.\n— Дураком каким прикидывается! Точно вчера родился или с неба упал. Разве ты не понимаешь, глупая голова, к чему ведет это отвинчивание? Не догляди сторож, так ведь поезд мог бы сойти с рельсов, людей бы убило! Ты людей убил бы!\n— Избави господи, ваше благородие! Зачем убивать? Нешто мы некрещеные или злодеи какие? Слава те господи, господин хороший, век свой прожили и не токмо что убивать, но и мыслей таких в голове не было... Спаси и помилуй, царица небесная... Что вы-с!\n— А отчего, по-твоему, происходят крушения поездов? Отвинти две-три гайки, вот тебе и крушение!\nДенис усмехается и недоверчиво щурит на следователя глаза.\n— Ну! Уж сколько лет всей деревней гайки отвинчиваем и хранил господь, а тут крушение... людей убил... Ежели б я рельсу унес или, положим, бревно поперек ейного пути положил, ну, тогды, пожалуй, своротило бы поезд, а то... тьфу! гайка!\n— Да пойми же, гайками прикрепляется рельса к шпалам!\n— Это мы понимаем... Мы ведь не все отвинчиваем... оставляем... Не без ума делаем... понимаем...\nДенис зевает и крестит рот.\n— В прошлом году здесь сошел поезд с рельсов, — говорит следователь. — Теперь понятно, почему...\n— Чего изволите?\n— Теперь, говорю, понятно, отчего в прошлом году сошел поезд с рельсов... Я понимаю!\n— На то вы и образованные, чтобы понимать, милостивцы наши... Господь знал, кому понятие давал... Вы вот и рассудили, как и что, а сторож тот же мужик, без всякого понятия, хватает за шиворот и тащит... Ты рассуди, а потом и тащи! Сказано — мужик, мужицкий и ум... Запишите также, ваше благородие, что он меня два раза по зубам ударил и в груди.\n— Когда у тебя делали обыск, то нашли еще одну гайку... Эту в каком месте ты отвинтил и когда?\n— Это вы про ту гайку, что под красным сундучком лежала?\n— Не знаю, где она у тебя лежала, но только нашли ее. Когда ты ее отвинтил?\n— Я ее не отвинчивал, ее мне Игнашка, Семена кривого сын, дал. Это я про ту, что под сундучком, а ту, что на дворе в санях, мы вместе с Митрофаном вывинтили.\n— С каким Митрофаном?\n— С Митрофаном Петровым... Нешто не слыхали? Невода у нас делает и господам продает. Ему много этих самых гаек требуется. На каждый невод, почитай, штук десять...\n— Послушай... 1081 статья уложения о наказаниях говорит, что за всякое с умыслом учиненное повреждение железной дороги, когда оно может подвергнуть опасности следующий по сей дороге транспорт и виновный знал, что последствием сего должно быть несчастье... понимаешь? знал! А ты не мог не знать, к чему ведет это отвинчивание... он приговаривается к ссылке в каторжные работы.\n— Конечно, вы лучше знаете... Мы люди темные... нешто мы понимаем?\n— Всё ты понимаешь! Это ты врешь, прикидываешься!\n— Зачем врать? Спросите на деревне, коли не верите... Без грузила только уклейку ловят, а на что хуже пескаря, да и тот не пойдет тебе без грузила.\n— Ты еще про шилишпера расскажи! — улыбается следователь.\n— Шилишпер у нас не водится... Пущаем леску без грузила поверх воды на бабочку, идет голавль, да и то редко.\n— Ну, молчи...\nНаступает молчание. Денис переминается с ноги на ногу, глядит на стол с зеленым сукном и усиленно мигает глазами, словно видит перед собой не сукно, а солнце. Следователь быстро пишет.\n— Мне идтить? — спрашивает Денис после некоторого молчания.\n— Нет. Я должен взять тебя под стражу и отослать в тюрьму.\nДенис перестает мигать и, приподняв свои густые брови, вопросительно глядит на чиновника.\n— То есть, как же в тюрьму? Ваше благородие! Мне некогда, мне надо на ярмарку; с Егора три рубля за сало получить...\n— Молчи, не мешай.\n— В тюрьму... Было б за что, пошел бы, а то так... здорово живешь... За что? И не крал, кажись, и не дрался... А ежели вы насчет недоимки сомневаетесь, ваше благородие, то не верьте старосте... Вы господина непременного члена спросите... Креста на нем нет, на старосте-то...\n— Молчи!\n— Я и так молчу... — бормочет Денис. — А что староста набрехал в учете, это я хоть под присягой... Нас три брата: Кузьма Григорьев, стало быть, Егор Григорьев и я, Денис Григорьев...\n— Ты мне мешаешь... Эй, Семен! — кричит следователь. — Увести его!\n— Нас три брата, — бормочет Денис, когда два дюжих солдата берут и ведут его из камеры. — Брат за брата не ответчик... Кузьма не платит, а ты, Денис, отвечай... Судьи! Помер покойник барин-генерал, царство небесное, а то показал бы он вам, судьям... Надо судить умеючи, не зря... Хоть и высеки, но чтоб за дело, по совести..." }, { "work_id": "local-prose-71", "source": "dir:prose/Chekhov/Аптекарша.txt", "title": "Аптекарша", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1418, "text": "Антон Чехов\nАПТЕКАРША\nГородишко Б., состоящий из двух-трех кривых улиц, спит непробудным сном. В застывшем воздухе тишина. Слышно только, как где-то далеко, должно быть, за городом, жидким, охрипшим тенорком лает собака. Скоро рассвет.\nВсё давно уже уснуло. Не спит только молодая жена провизора Черномордика, содержателя б — ской аптеки. Она ложилась уже три раза, но сон упрямо не идет к ней — и неизвестно отчего. Сидит она у открытого окна, в одной сорочке, и глядит на улицу. Ей душно, скучно, досадно... так досадно, что даже плакать хочется, а отчего — опять-таки неизвестно. Какой-то комок лежит в груди и то и дело подкатывает к горлу... Сзади, в нескольких шагах от аптекарши, прикорнув к стене, сладко похрапывает сам Черномордик. Жадная блоха впилась ему в переносицу, но он этого не чувствует и даже улыбается, так как ему снится, будто все в городе кашляют и непрерывно покупают у него капли датского короля. Его не разбудишь теперь ни уколами, ни пушкой, ни ласками.\nАптека находится почти у края города, так что аптекарше далеко видно поле... Она видит, как мало-помалу белеет восточный край неба, как он потом багровеет, словно от большого пожара. Неожиданно из-за отдаленного кустарника выползает большая, широколицая луна. Она красна (вообще луна, вылезая из-за кустов, всегда почему-то бывает ужасно сконфужена).\nВдруг среди ночной тишины раздаются чьи-то шаги и звяканье шпор. Слышатся голоса.\n«Это офицеры от исправника в лагерь идут», — думает аптекарша.\nНемного погодя показываются две фигуры в белых офицерских кителях: одна большая и толстая, другая поменьше и тоньше... Они лениво, нога за ногу, плетутся вдоль забора и громко разговаривают о чем-то. Поравнявшись с аптекой, обе фигуры начинают идти еще тише и глядят на окна.\n— Аптекой пахнет... — говорит тонкий. — Аптека и есть! Ах, помню... На прошлой неделе я здесь был, касторку покупал. Тут еще аптекарь с кислым лицом и с ослиной челюстью. Вот, батенька, челюсть! Такой именно Сампсон филистимлян избивал.\n— М-да... — говорит толстый басом. — Спит фармация! И аптекарша спит. Тут, Обтесов, аптекарша хорошенькая.\n— Видел. Мне она очень понравилась... Скажите, доктор, неужели она в состоянии любить эту ослиную челюсть? Неужели?\n— Нет, вероятно, не любит, — вздыхает доктор с таким выражением, как будто ему жаль аптекаря. — Спит теперь мамочка за окошечком! Обтесов, а? Раскинулась от жары... ротик полуоткрыт... и ножка с кровати свесилась. Чай, болван аптекарь в этом добре ничего не смыслит... Ему, небось, что женщина, что бутыль с карболкой — всё равно!\n— Знаете что, доктор? — говорит офицер, останавливаясь. — Давайте-ка зайдем в аптеку и купим чего-нибудь! Аптекаршу, быть может, увидим.\n— Выдумал — ночью!\n— А что же? Ведь они и ночью обязаны торговать. Голубчик, войдемте!\n— Пожалуй...\nАптекарша, спрятавшись за занавеску, слышит сиплый звонок. Оглянувшись на мужа, который храпит по-прежнему сладко и улыбается, она набрасывает на себя платье, надевает на босую ногу туфли и бежит в аптеку.\nЗа стеклянной дверью видны две тени... Аптекарша припускает огня в лампе и спешит к двери, чтобы отпереть, и ей уже не скучно, и не досадно, и не хочется плакать, а только сильно стучит сердце. Входят толстяк доктор и тонкий Обтесов. Теперь уж их можно рассмотреть. Толстобрюхий доктор смугл, бородат и неповоротлив. При каждом малейшем движении на нем трещит китель и на лице выступает пот. Офицер же розов, безус, женоподобен и гибок, как английский хлыст.\n— Что вам угодно? — спрашивает их аптекарша, придерживая на груди платье.\n— Дайте... эээ... на пятнадцать копеек мятных лепешек!\nАптекарша не спеша достает с полки банку и начинает вешать. Покупатели, не мигая, глядят на ее спину; доктор жмурится, как сытый кот, а поручик очень серьезен.\n— Первый раз вижу, что дама в аптеке торгует, — говорит доктор.\n— Тут ничего нет особенного... — отзывается аптекарша, искоса поглядывая на розовое лицо Обтесова. — Муж мой не имеет помощников, и я ему всегда помогаю.\n— Тэк-с... А у вас миленькая аптечка! Сколько тут разных этих... банок! И вы не боитесь вращаться среди ядов! Бррр!\nАптекарша запечатывает пакетик и подает его доктору. Обтесов подает ей пятиалтынный. Проходит полминуты в молчании... Мужчины переглядываются, делают шаг к двери, потом опять переглядываются.\n— Дайте на десять копеек соды! — говорит доктор.\nАптекарша опять, лениво и вяло двигаясь, протягивает руку к полке.\n— Нет ли тут, в аптеке, чего-нибудь этакого... — бормочет Обтесов, шевеля пальцами, — чего-нибудь такого, знаете ли, аллегорического, какой-нибудь живительной влаги... зельтерской воды, что ли? У вас есть зельтерская вода?\n— Есть, — отвечает аптекарша.\n— Браво! Вы не женщина, а фея. Сочините-ка нам бутылочки три!\nАптекарша торопливо запечатывает соду и исчезает в потемках за дверью.\n— Фрукт! — говорит доктор, подмигивая. — Такого ананаса, Обтесов, и на острове Мадейре не сыщете. А? Как вы думаете? Однако... слышите храп? Это сам господин аптекарь изволят почивать.\nЧерез минуту возвращается аптекарша и ставит на прилавок пять бутылок. Она только что была в погребе, а потому красна и немножко взволнованна.\n— Тсс... тише, — говорит Обтесов, когда она, раскупорив бутылки, роняет штопор. — Не стучите так, а то мужа разбудите.\n— Ну, так что же, если и разбужу?\n— Он так сладко спит... видит вас во сне... За ваше здоровье!\n— И к тому же, — басит доктор, отрыгивая после зельтерской, — мужья такая скучная история, что хорошо бы они сделали, если б всегда спали. Эх, к этой водице да винца бы красненького!\n— Чего еще выдумали! — смеется аптекарша.\n— Великолепно бы! Жаль, что в аптеках не продают спиритуозов! Впрочем... вы ведь должны продавать вино как лекарство. Есть у вас vinum gallicuni rubrum? 1\n— Есть.\n— Ну вот! Подавайте нам его! Чёрт его подери, тащите его сюда!\n— Сколько вам?\n— Quantum satis!.. 2 Сначала вы дайте нам в воду по унцу, а потом мы увидим... Обтесов, а? Сначала с водой, а потом уже per se... 3\nДоктор и Обтесов присаживаются к прилавку, снимают фуражки и начинают пить красное вино.\n— А вино, надо сознаться, препаскуднейшее! Vinum plochissimum! Впрочем, в присутствии... эээ... оно нажегся нектаром. Вы восхитительны, сударыня! Целую вам мысленно ручку.\n— Я дорого дал бы за то, чтобы сделать это не мысленно! — говорит Обтесов. — Честное слово! Я отдал бы жизнь!\n— Это уж вы оставьте... — говорит госпожа Черномордик, вспыхивая и делая серьезное лицо.\n— Какая, однако, вы кокетка! — тихо хохочет доктор, глядя на нее исподлобья, плутовски. — Глазенки так и стреляют! Пиф! паф! Поздравляю: вы победили! Мы сражены!\nАптекарша глядит на их румяные лица, слушает их болтовню и скоро сама оживляется. О, ей уже так весело! Она вступает в разговор, хохочет, кокетничает и даже, после долгих просьб покупателей, выпивает унца два красного вина.\n— Вы бы, офицеры, почаще в город из лагерей приходили, — говорит она, — а то тут ужас какая скука. Я просто умираю.\n— Еще бы! — ужасается доктор. — Такой ананас... чудо природы и — в глуши! Прекрасно выразился Грибоедов: «В глушь! в Саратов!» Однако нам пора. Очень рад познакомиться... весьма! Сколько с нас следует?\nАптекарша поднимает к потолку глаза и долго шевелит губами.\n— Двенадцать рублей сорок восемь копеек! — говорит она.\nОбтесов вынимает из кармана толстый бумажник, долго роется в пачке денег и расплачивается.\n— Ваш муж сладко спит... видит сны... — бормочет он, пожимая на прощанье руку аптекарши.\n— Я не люблю слушать глупостей...\n— Какие же это глупости? Наоборот... это вовсе не глупости... Даже Шекспир сказал: «Блажен, кто смолоду был молод!»\n— Пустите руку!\nНаконец покупатели, после долгих разговоров, целуют у аптекарши ручку и нерешительно, словно раздумывая, не забыли ли они чего-нибудь, выходят из аптеки.\nА она быстро бежит в спальню и садится у того же окна. Ей видно, как доктор и поручик, выйдя из аптеки, лениво отходят шагов на двадцать, потом останавливаются и начинают о чем-то шептаться. О чем? Сердце у нее стучит, в висках тоже стучит, а отчего — она и сама не знает... Бьется сердце сильно, точно те двое, шепчась там, решают его участь.\nМинут через пять доктор отделяется от Обтесова и идет дальше, а Обтесов возвращается. Он проходит мимо аптеки раз, другой... То остановится около двери, то опять зашагает... Наконец осторожно звякает звонок.\n— Что? Кто там? — вдруг слышит аптекарша голос мужа. — Там звонят, а ты не слышишь! — говорит аптекарь строго. — Что за беспорядки!\nОн встает, надевает халат и, покачиваясь в полусне, шлепая туфлями, идет в аптеку.\n— Чего... вам? — спрашивает он у Обтесова.\n— Дайте... дайте на пятнадцать копеек мятных лепешек.\nС бесконечным сопеньем, зевая, засыпая на ходу и стуча коленями о прилавок, аптекарь лезет на полку и достает банку...\nСпустя две минуты аптекарша видит, как Обтесов выходит из аптеки и, пройдя несколько шагов, бросает на пыльную дорогу мятные лепешки. Из-за угла навстречу ему идет доктор... Оба сходятся и, жестикулируя руками, исчезают в утреннем тумане.\n— Как я несчастна! — говорит аптекарша, со злобой глядя на мужа, который быстро раздевается, чтобы опять улечься спать. — О, как я несчастна! — повторяет она, вдруг заливаясь горькими слезами. — И никто, никто не знает...\n— Я забыл пятнадцать копеек на прилавке, — бормочет аптекарь, укрываясь одеялом. — Спрячь, пожалуйста, в конторку...\nИ тотчас же засыпает.\n1\nкрасное французское вино (лат.).\n2\nСколько потребуется!.. (лат.).\n3\nчистого... (лат.)." }, { "work_id": "local-prose-72", "source": "dir:prose/Bryusov/В башне.txt", "title": "В башне", "author": "Bryusov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1378, "text": "Валерий Брюсов. В башне\n\n \n \n Записанный сон\n \n Нет сомнения, что все это мне снилось, снилось сегодня ночью. Правда, я\n никогда не думал, что сон может быть столь осмысленным и последовательным.\n Но все события этого сна стоят вне всякой связи с тем, что испытываю я\n сейчас, с тем, что говорят мне воспоминания. А чем иным отличается сон от\n яви, кроме того, что оторван от прочной цепи событий, совершающихся наяву?\n Мне снился рыцарский замок, где-то на берегу моря. За ним было поле и\n мелкорослые, но старые сосновые леса. Перед ним расстилался простор серых\n северных волн. За мок был построен грубо, из камней страшной толщины, и со\n стороны казался дикой скалой причудливой формы. Глубокие, неправильно\n расставленные окна были похожи на гнезда чудовищных птиц. Внутри замка были\n высокие, сумрачные покои и гулкие переходы между ними.\n Вспоминая теперь обстановку комнат, одежду окружавших меня лиц и другие\n мелкие подробности, я с ясностью понимаю, в какие времена унесла меня греза.\n То была страшная, строгая, еще полудикая, еще полная неукротимых порывов\n жизнь средневековья. Но во сне, первое время, у меня не было этого понимания\n эпохи, а только темное ощущение, что сам я чужд той жизни, в которую\n погружен. Я смутно чувствовал себя каким-то пришельцем в этом мире.\n Порою это чувство обострялось. Что-то вдруг начинало мучить мою память,\n как название, которое хочешь и не можешь вспомнить. Стреляя птиц из\n самострела, я жаждал иного, более совершенного оружия. Рыцари, закованные в\n железо, привыкшие к убийству, ищущие только грабежей, казались мне\n выродками, и я провидел возможность иного, более утонченного существования.\n Споря с монахами о схоластических вопросах, я предвкушал иное знание, более\n глубокое, более совершенное, более свободное. Но когда я делал усилие, чтобы\n что-то вспомнить, мое сознание затуманивалось снова. \n Я жил в замке узником или, вернее, заложником. Мне была отведена особая\n башня, со мною обращались почтительно, но меня сторожили. Никакого\n определенного занятия у меня не было, и праздность тяготила меня. Но было\n одно, что делало жизнь мою счастием и восторгом: я любил!\n Владельца замка звали Гуго фон-Ризен. Это был гигант с громовым голосом\n и силой медведя. Он был вдов. Но у него была дочь Матильда, стройная,\n высокая, светлоокая. Она была подобна святой Екатерине на иконах\n итальянского письма, и я ее полюбил нежно и страстно. Так как в замке\n Матильда распоряжалась всем хозяйством, то мы встречались по несколько раз в\n день, и каждая встреча уже наполняла мою душу блаженством.\n Долго я не решался говорить Матильде о моей любви, хотя, конечно, мои\n взоры выдавали тайну. Роковые слова я произнес как-то совсем неожиданно,\n однажды утром, на исходе зимы. Мы встретились на узкой лестнице, ведшей на\n сторожевую вышку. И хотя нам много раз случалось оставаться наедине,- и в\n оснеженном саду, и в сумеречном зале, при чудесном свете луны,- но почему-то\n именно в этот миг я почувствовал, что не могу молчать. Я прижался к стене,\n протянул руки и сказал: <Матильда, я тебя люблю!> Матильда не побледнела, а\n только опустила голову и ответила тихо: <Я тоже тебя люблю, ты - жених мой>.\n Потом она быстро побежала наверх, а я остался у стены, с протянутыми руками.\n В самом последовательном сне всегда бывают какие-то перерывы в\n действии.- Я ничего не помню из того, что случилось в ближайшие дни после\n моего признания. Мне вспоминается только, как мы с Матильдой бродили вдвоем\n по побережью, хотя по всему видно, что это было несколько недель спустя. В\n воздухе уже веяло дыхание весны, но кругом еще лежал снег. Волны с громовым\n шорохом белыми гребнями накатывались на береговые камни.\n Был вечер, и солнце утопало в море, как волшебная огненная птица,\n обжигая края облаков. Мы шли рядом, немного сторонясь друг от друга. На\n Матильде была подбитая горностаем шубка, и края ее белого шарфа развевались\n от ветра. Мы мечтали о будущем, о счастливом будущем, забывая, что мы - дети\n разных племен, что между нами пропасть народной вражды.\n Нам было трудно говорить, так как я недостаточно знал язык Матильды, а\n она не знала моего вовсе, но мы понимали многое и вне слов. И до сих пор мое\n сердце дрожит, когда я вспоминаю эту прогулку вдоль берега, в виду\n сумрачного замка, в лучах заката. Я изведал, я пережил истинное счастие, а\n наяву или во сне-не все ли равно!\n Должно быть, на другой день, утром, мне объявили, что Гуго хочет\n говорить со мною. Меня провели к нему. Гуго сидел на высокой скамье,\n покрытой лосиными шкурами. Монах читал ему письма. Гуго был мрачен и гневен.\n Увидев меня, он сказал мне сурово:\n - Ага! знаешь, что делают твои земляки? Вам мало, что мы побили вас под\n Изборском! Мы зажгли Псков, и вы просили нас о пощаде. Теперь вы зовете\n Александра, кичащегося прозвищем Невского. Но мы вам не шведы! Садись и пиши\n своим о нашей силе, чтобы образумились. Не то и ты, и все другие ваши\n заложники поплатятся жестоко.\n Трудно разъяснить до конца, какое меня тогда охватило чувство. Первой\n властно заговорила в моей душе любовь к родине, бездоказательная, стихийная,\n как любовь к матери. Я почувствовал, что я - русский, что предо мною -\n враги, что здесь я выражаю собою всю Русь. Одновременно с тем я увидел, с\n горестью сознал, что счастие, о котором мы мечтали с Матильдой, навсегда,\n невозвратно отошло от меня, что любовь к женщине я должен принести в жертву\n любви к родине...\n Но едва эти чувства наполнили мою душу, как вдруг где-то, в самой\n глубине моего сознания, загорелся неожиданный свет: я понял, что я сплю, что\n все - и замок, и Гуго, и Матильда, и моя любовь к ней-лишь моя греза. И\n вдруг мне захотелось рассмеяться в лицо суровому рыцарю и его\n подручнику-монаху, так как я уже знал, что проснусь и ничего не будет - ни\n опасности, ни скорби. Неодолимое мужество ощутил я в своей душе, так как от\n моих врагов мог уйти в тот мир, куда они не могли последовать за мною.\n Высоко подняв голову, я ответил Гуго:\n - Ты сам знаешь, что не прав. Кто вас звал в эти земли? Это море-искони\n русское, варяжское. Вы пришли крестить чудь, корсь и ливь, а вместо того\n настроили замков по холмам, гнетете народ и грозите нашим городам до самой\n Ладоги. Александр Невский восстал на святое дело. Радуюсь, что псковичи не\n пожалели своих заложников. Не напишу того, что хочешь, но дам знать, чтобы\n шли на вас. С правыми бог!\n Я говорил это, словно играя роль на сцене, и подбирал нарочно старинные\n выражения, чтобы мой язык соответствовал эпохе, а Гуго пришел от моих слов в\n ярость.\n - Собака,- крикнул он мне,- раб татарский! Я велю тебя колесовать!\n Тут вспомнился мне, быстро, словно откровение, осеняющее свыше\n провидца, весь ход русской истории, и, как пророк, торжественно и строго, я\n сказал немцам:\n - Александр побьет вас на льду Чудского озера. Сметы не будет\n порубленным рыцарям. А потомки наши и всю эту землю возьмут под свое начало,\n и будут у них в подчинении потомки ваши. Это знайте!\n - Уберите его!- закричал Гуго, и от гнева жилы у него на шее надулись,\n посинев.\n Слуги увели меня, но не в мою башню, а в смрадное подземелье, в\n темницу.\n Потянулись дни во мраке и сырости. Я лежал на гнилой соломе, в пищу мне\n швыряли заплесневелый хлеб, целыми сутками я не слышал человеческого голоса.\n Моя одежда скоро обратилась в лохмотья, мои волосы сбились в комок, мое тело\n покрылось язвами. Только в недостижимых мечтах представлялось мне море и\n солнце, весна и свежий воздух, Матильда. А в близком будущем меня ждали\n колесо и дыба.\n Насколько реальны были радости моих свиданий с Матильдой, настолько\n реальны были и мои страдания в темнице ее отца. Но во мне уже не меркло\n сознание, что я сплю и вижу дурной сон. Зная, что настанет миг пробуждения и\n стены моей тюрьмы развеются, как туман, я находил в себе силы безропотно\n переносить все муки. На предложения немцев купить свободу ценой измены\n родине я отвечал гордый отказом. И сами враги начали уважать мою твердость,\n которая мне стоила дешевле, нежели они думали.\n На этом мой сон прерывается... Я мог погибнуть от руки палача или меня\n могло избавить от неволи Ледовое побоище 5 апреля 1241 года, как и других\n псковских аманатов. Но я просто проснулся. И вот я сижу за своим письменным\n столом, окруженный знакомыми, любимыми книгами, записываю свой длинный сон,\n собираюсь начать обычную жизнь этого дня. Здесь, в этом мире, среди тех\n людей, что за стеной, я у себя, я в действительности...\n Но странная и страшная мысль тихо подымается из темной глубины моего\n сознания: что если я сплю и грежу теперь и вдруг проснусь на соломе, в\nподземелье замка Гуго фон-Ризен?" }, { "work_id": "local-poem-73", "source": "dir:poems/Lermontov/А. О. Смирновой.txt", "title": "А. о. смирновой", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 63, "text": "А. О. СМИРНОВОЙ\nВ простосердечии невежды\nКороче знать вас я желал\nНо эти сладкие надежды\nТеперь я вовсе потерял.\nБез вас — хочу сказать вам много,\nПри вас — я слушать вас хочу;\nНо молча вы глядите строго,\nИ я, в смущении, молчу!\nЧто ж делать? — речью безыскусной\nВаш ум занять мне не дано...\nВсе это было бы смешно,\nКогда бы не было так грустно." }, { "work_id": "local-poem-74", "source": "dir:poems/Lermontov/Ах! сокрылась в мрак ненастный....txt", "title": "Ах! сокрылась в мрак ненастный...", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 78, "text": "Михаил Лермонтов\nК НИНЕ\n(Из Шиллера)\nАх! сокрылась в мрак ненастный\nСчастья прошлого мечта!..\nПо одной звезде прекрасной\nМлею, бедный сирота.\nНо как блеск звезды моей,\nЛожно счастье прежних дней.\nПусть навек с златым мечтаньем,\nПусть тебе глаза закрыть,\nСохраню тебя страданьем:\nТы для сердца будешь жить;\nНо увы! ты любишь свет:\nИ любви моей как нет!\nМожет ли любви страданье,\nНина! некогда пройти?\nБури света волнованье\nЧувств горячих унести?\nИль умрет небесный жар,\nКак земли ничтожный дар?.." }, { "work_id": "local-prose-75", "source": "dir:prose/Chekhov/Беда 1886.txt", "title": "Беда 1886", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1075, "text": "Антон Чехов\nБЕДА\nС Николаем Максимычем Путохиным приключилась беда, от которой широким и беспечным российским натурам так же не следует зарекаться, как от тюрьмы и сумы: он невзначай напился пьян и в пьяном образе, забыв про семью и службу, ровно пять дней и ночей шатался по злачным местам. От этих беспутно проведенных пяти суток в его памяти уцелел один только похожий на кашу сумбур из пьяных рож, цветных юбок, бутылок, дрыгающих ног. Он напрягал свою память, и для него ясно было только, как вечером, когда зажигали фонари, он забежал на минутку к своему приятелю поговорить о деле, как приятель предложил выпить пива... Путохин выпил стакан, другой, третий... После шести бутылок приятели отправились к какому-то Павлу Семеновичу; этот последний угостил копченым сигом и мадерой. Когда мадера была выпита, послали за коньяком. Дальше больше — и дальнейшие события заволакиваются туманом, сквозь который Путохин видел что-то похожее на сон: лиловое лицо какой-то шведки, выкрикивавшей фразу: «Мужчина, угостите портером!», длинную танцевальную залу с невысокими потолками, полную дыма и лакейских рож, себя самого, закладывающего большие пальцы рук в жилетные карманы и откалывающего ногами чёрт знает что... Далее он видел, как во сне, небольшую комнатку, стены которой увешаны лубочными картинами и женскими платьями... Припоминал он запах разлитого портера, цветочного одеколона и глицеринового мыла... Несколько яснее выделялась из сумбурной каши картина пробуждения, тяжелого, скверного, когда даже солнечный свет кажется отвратительным...\nОн помнил, как, не найдя у себя в кармане часов и медальонов, в чужом галстухе, с пьяной тяжелой головой он поторопился на службу. Красный от стыда, дрожа от хмельной лихорадки, стоял он перед начальством, а начальство, не глядя на него, говорило равнодушным голосом:\n— Не трудитесь оправдываться... Я даже не понимаю, зачем вы побеспокоились пожаловать!.. Что вы у нас больше не служите, это уже решено-с... Нам не нужны такие служащие, и вы, как толковый человек, поймете это... да-с!\nЭтот равнодушный тон, острые, прищуренные глаза начальства и деликатное молчание товарищей резко выделялись из сумбура и уже не походили на сон...\n— Мерзко! Подло! — бормотал Путохин, возвращаясь домой после объяснения с начальством. — И осрамился и место потерял... Подло, гадко!\nОтвратительное чувство перегара наполняло его всего, начиная со рта и кончая ногами, которые еле ступали... Ощущение «ночевавшего во рту эскадрона» томило всё его тело и даже душу. Ему было и стыдно, и страшно, и тошно.\n— Хоть застрелиться в пору! — бормотал он. — И стыдно и злоба душит. Не могу идти!\n— Да, плохая история! — соглашался сопровождавший его сослуживец Федор Елисеич. — Всё бы ничего, но вот что скверно: место потерял! Это хуже всего, брат... Именно стреляться в пору...\n— Боже мой, а голова... голова! — бормотал Путохин, морщась от боли. — Трещит, точно лопаться хочет. Нет, как хочешь, а я зайду в трактир опохмелиться... Зайдем!\nПриятели зашли в трактир...\n— И как это я напился, не понимаю! — ужасался Путохин после второй рюмки. — Года два в рот ни капли не брал, зарок жене дал перед образом... смеялся над пьяницами, и вдруг — всё к чёрту! Ни места, ни покоя! Ужасно!\nОн покрутил головой и продолжал:\n— Иду домой, точно на смертную казнь... Не жалко мне ни часов, ни денег, ни места... Я готов мириться со всеми этими потерями, с этой головной болью, с нотацией начальства... но одно меня тревожит: как я с женой встречусь? Что я скажу ей? Пять ночей дома не ночевал, всё пропил и отставку получил... Что я могу сказать ей?\n— Ничего, побранится и перестанет!..\n— Я должен показаться ей теперь отвратительным, жалким... Она не выносит пьяных людей, и, по ее мнению, всякий кутящий подл... И она права... Разве не подло пропивать кусок хлеба, прокучивать место, как я эта сделал?\nПутохин выпил рюмку, закусил соленой белужиной и задумался.\n— Завтра, значит, придется шагать в ссудную кассу... — сказал он после некоторого молчания. — Места скоро не найдешь, стало быть, голодуха препожалует к нам во всем своем величии... А женщины, братец ты мой, всё могут простить тебе — и пьяную рожу, и измену, и побои, и старость, но не простят они тебе бедности. В их глазах бедность хуже всякого порока. Раз моя Маша привыкла ежедневно обедать, то хоть украдь, а подавай ей обед. «Без обеда, скажет, нельзя; не так мне есть хочется, как от прислуги совестно». Да, брат... Я этих баб прекрасно изучил... Пятидневное беспутство простится мне, но голодуха не прощается.\n— Да, головомойка будет важная... — вздохнул Федор Елисеич.\n— Она рассуждать не будет... Ей нет дела до того, что я сознаю свою вину, что я глубоко несчастлив... Какое ей дело? Женщинам нет до этого дела, особливо если они заинтересованы... Человек страдает, задыхается от стыда, рад пулю пустить себе в лоб, но он виноват, он согрешил, и его бичевать нужно... И хоть бы она хорошо выбранилась или побила, но нет, она встретит тебя равнодушно, молча, неделю целую будет казнить тебя презрительным молчанием, язвить, донимать жалкими словами... Можешь себе представить эту инквизицию.\n— А ты прощения попроси! — посоветовал сослуживец.\n— Напрасный труд... На то она и добродетельна, чтоб не прощать грешных.\nИдя из трактира домой, Николай Максимыч придумывал фразы, какими он ответит жене. Он воображал себе бледное, негодующее лицо, заплаканные глаза, поток язвительных фраз, и его душу наполняло малодушное чувство страха, знакомое школьникам.\n«Э, плевать! — решил он, дернув у своей двери за звонок. — Что будет, то будет! Коли невыносимо станет, уйду. Выскажу ей всё и уйду куда глаза глядят».\nКогда он вошел к себе, жена Маша стояла в передней и вопросительно глядела на него.\n«Пусть она начинает», — подумал он, взглянув на ее бледное лицо и нерешительно снимая калоши.\nНо она не начинала... Он вошел в гостиную, потом в столовую, а она всё молчала и глядела вопросительно.\n«Пущу себе пулю в лоб! — решил он, сгорая со стыда. — Не могу дольше терпеть! Сил нет!»\nМинут пять ходил он из угла в угол, не решаясь заговорить, потом быстро подошел к столу и написал карандашом на газетном листе: «Кутил и получил отставку». Жена прочла, взяла карандаш и написала: «Не нужно падать духом». Он прочел и быстро вышел... к себе в кабинет.\nНемного погодя жена сидела возле него и утешала:\n— Перемелется, мука будет, — говорила она. — Будь мужчиной и не кисни... Бог даст, перетерпим эту беду и найдем место получше.\nОн слушал, не верил своим ушам и, не зная, что отвечать, как ребенок, заливался счастливым смехом. Жена покормила его, дала опохмелиться и уложила в постель.\nНа другой день он, бодрый и веселый, искал уже место, а через неделю нашел его... Пережитая им беда многое изменила в нем. Когда он видит пьяных, то уже не смеется и не осуждает, как прежде. Он любит подавать милостыню пьяным нищим и часто говорит:\n— Порок не в том, что мы пьянствуем, а в том, что не поднимаем пьяных.\nМожет быть, он и прав." }, { "work_id": "local-poem-76", "source": "dir:poems/Pushkin/Пророк.txt", "title": "Пророк", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 135, "text": "Александр Пушкин\nПРОРОК\nДуховной жаждою томим,\nВ пустыне мрачной я влачился, —\nИ шестикрылый серафим\nНа перепутье мне явился.\nПерстами легкими как сон\nМоих зениц коснулся он.\nОтверзлись вещие зеницы,\nКак у испуганной орлицы.\nМоих ушей коснулся он, —\nИ их наполнил шум и звон:\nИ внял я неба содроганье,\nИ горний ангелов полет,\nИ гад морских подводный ход,\nИ дольней лозы прозябанье.\nИ он к устам моим приник,\nИ вырвал грешный мой язык,\nИ празднословный и лукавый,\nИ жало мудрыя змеи\nВ уста замершие мои\nВложил десницею кровавой.\nИ он мне грудь рассек мечом,\nИ сердце трепетное вынул,\nИ угль, пылающий огнем,\nВо грудь отверстую водвинул.\nКак труп в пустыне я лежал,\nИ бога глас ко мне воззвал:\n«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,\nИсполнись волею моей,\nИ, обходя моря и земли,\nГлаголом жги сердца людей»." }, { "work_id": "local-poem-77", "source": "dir:poems/Lermontov/Пророк.txt", "title": "Пророк", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 131, "text": "Михаил Лермонтов\nПРОРОК\nС тех пор как вечный судия\nМне дал всеведенье пророка,\nВ очах людей читаю я\nСтраницы злобы и порока.\nПровозглашать я стал любви\nИ правды чистые ученья:\nВ меня все ближние мои\nБросали бешено каменья.\nПосыпал пеплом я главу,\nИз городов бежал я нищий,\nИ вот в пустыне я живу,\nКак птицы, даром божьей пищи;\nЗавет предвечного храня,\nМне тварь покорна там земная;\nИ звезды слушают меня,\nЛучами радостно играя.\nКогда же через шумный град\nЯ пробираюсь торопливо,\nТо старцы детям говорят\nС улыбкою самолюбивой:\n«Смотрите: вот пример для вас!\nОн горд был, не ужился с нами:\nГлупец, хотел уверить нас,\nЧто бог гласит его устами!\nСмотрите ж, дети, на него:\nКак он угрюм, и худ, и бледен!\nСмотрите, как он наг и беден,\nКак презирают все его!»" }, { "work_id": "local-prose-78", "source": "dir:prose/Chekhov/Детвора.txt", "title": "Детвора", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1454, "text": "Антон Чехов\nДЕТВОРА\nПапы, мамы и тети Нади нет дома. Они уехали на крестины к тому старому офицеру, который ездит на маленькой серой лошади. В ожидании их возвращения Гриша, Аня, Алеша, Соня и кухаркин сын Андрей сидят в столовой за обеденным столом и играют в лото. Говоря по совести, им пора уже спать; но разве можно уснуть, не узнав от мамы, какой на крестинах был ребеночек и что подавали за ужином? Стол, освещаемый висячей лампой, пестрит цифрами, ореховой скорлупой, бумажками и стеклышками. Перед каждым из играющих лежат по две карты и по кучке стеклышек для покрышки цифр. Посреди стола белеет блюдечко с пятью копеечными монетами. Возле блюдечка недоеденное яблоко, ножницы и тарелка, в которую приказано класть ореховую скорлупу. Играют дети на деньги. Ставка — копейка. Условие: если кто смошенничает, того немедленно вон. В столовой, кроме играющих, нет никого. Няня Агафья Ивановна сидит внизу в кухне и учит там кухарку кроить, а старший брат, Вася, ученик V класса, лежит в гостиной на диване и скучает.\nИграют с азартом. Самый большой азарт написан на лице у Гриши. Это маленький, девятилетний мальчик с догола остриженной головой, пухлыми щеками и с жирными, как у негра, губами. Он уже учится в приготовительном классе, а потому считается большим и самым умным. Играет он исключительно из-за денег. Не будь на блюдечке копеек, он давно бы уже спал. Его карие глазки беспокойно и ревниво бегают по картам партнеров. Страх, что он может не выиграть, зависть и финансовые соображения, наполняющие его стриженую голову, не дают ему сидеть покойно, сосредоточиться. Вертится он, как на иголках. Выиграв, он с жадностью хватает деньги и тотчас же прячет их в карман. Сестра его Аня, девочка лет восьми, с острым подбородком и умными блестящими глазами, тоже боится, чтобы кто-нибудь не выиграл. Она краснеет, бледнеет и зорко следит за игроками. Копейки ее не интересуют. Счастье в игре для нее вопрос самолюбия. Другая сестра, Соня, девочка шести лет, с кудрявой головкой и с цветом лица, какой бывает только у очень здоровых детей, у дорогих кукол и на бонбоньерках, играет в лото ради процесса игры. По лицу ее разлито умиление. Кто бы ни выиграл, она одинаково хохочет и хлопает в ладоши. Алеша, пухлый, шаровидный карапузик, пыхтит, сопит и пучит глаза на карты. У него ни корыстолюбия, ни самолюбия. Не гонят из-за стола, не укладывают спать — и на том спасибо. По виду он флегма, но в душе порядочная бестия. Сел он не столько для лото, сколько ради недоразумений, которые неизбежны при игре. Ужасно ему приятно, если кто ударит или обругает кого. Ему давно уже нужно кое-куда сбегать, но он не выходит из-за стола ни на минуту, боясь, чтоб без него не похитили его стеклышек и копеек. Так как он знает одни только единицы и те числа, которые оканчиваются нулями, то за него покрывает цифры Аня. Пятый партнер, кухаркин сын Андрей, черномазый болезненный мальчик, в ситцевой рубашке и с медным крестиком на груди, стоит неподвижно и мечтательно глядит на цифры. К выигрышу и к чужим успехам он относится безучастно, потому что весь погружен в арифметику игры, в ее несложную философию: сколько на этом свете разных цифр, и как это они не перепутаются!\nВыкрикивают числа все по очереди, кроме Сони и Алеши. Ввиду однообразия чисел, практика выработала много терминов и смехотворных прозвищ. Так, семь у игроков называется кочергой, одиннадцать — палочками, семьдесят семь — Семен Семенычем, девяносто — дедушкой и т. д. Игра идет бойко.\n— Тридцать два! — кричит Гриша, вытаскивая из отцовской шапки желтые цилиндрики. — Семнадцать! Кочерга! Двадцать восемь — сено косим!\nАня видит, что Андрей прозевал 28. В другое время она указала бы ему на это, теперь же, когда на блюдечке вместе с копейкой лежит ее самолюбие, она торжествует.\n— Двадцать три! — продолжает Гриша. — Семен Семеныч! Девять!\n— Прусак, прусак! — вскрикивает Соня, указывая на прусака, бегущего через стол. — Ай!\n— Не бей его, — говорит басом Алеша. — У него, может быть, есть дети...\nСоня провожает глазами прусака и думает о его детях: какие это, должно быть, маленькие прусачата!\n— Сорок три! Один! — продолжает Гриша, страдая от мысли, что у Ани уже две катерны. — Шесть!\n— Партия! У меня партия! — кричит Соня, кокетливо закатывая глаза и хохоча.\nУ партнеров вытягиваются физиономии.\n— Проверить! — говорит Гриша, с ненавистью глядя на Соню.\nНа правах большого и самого умного, Гриша забрал себе решающий голос. Что он хочет, то и делают. Долго и тщательно проверяют Соню, и к величайшему сожалению ее партнеров оказывается, что она не смошенничала. Начинается следующая партия.\n— А что я вчера видела! — говорит Аня как бы про себя. — Филипп Филиппыч заворотил как-то веки, и у него сделались глаза красные, страшные, как у нечистого духа.\n— Я тоже видел, — говорит Гриша. — Восемь! А у нас ученик умеет ушами двигать. Двадцать семь!\nАндрей поднимает глаза на Гришу, думает и говорит:\n— И я умею ушами шевелить...\n— А ну-ка, пошевели!\nАндрей шевелит глазами, губами и пальцами, и ему кажется, что его уши приходят в движение. Всеобщий смех.\n— Нехороший человек этот Филипп Филиппыч, — вздыхает Соня. — Вчера входит к нам в детскую, а я в одной сорочке... И мне стало так неприлично!\n— Партия! — вскрикивает вдруг Гриша, хватая с блюдечка деньги. — У меня партия! Проверяйте, если хотите!\nКухаркин сын поднимает глаза и бледнеет.\n— Мне, значит, уж больше нельзя играть, — шепчет он.\n— Почему?\n— Потому что... потому что у меня больше денег нет.\n— Без денег нельзя! — говорит Гриша.\nАндрей на всякий случай еще раз роется в карманах. Не найдя в них ничего, кроме крошек и искусанного карандашика, он кривит рот и начинает страдальчески мигать глазами. Сейчас он заплачет...\n— Я за тебя поставлю! — говорит Соня, не вынося его мученического взгляда. — Только смотри, отдашь после.\nДеньги взносятся, и игра продолжается.\n— Кажется, где-то звонят, — говорит Аня, делая большие глаза.\nВсе перестают играть и, раскрыв рты, глядят на темное окно. За темнотой мелькает отражение лампы.\n— Это послышалось.\n— Ночью только на кладбище звонят... — говорит Андрей.\n— А зачем там звонят?\n— Чтоб разбойники в церковь не забрались. Звона они боятся.\n— А для чего разбойникам в церковь забираться? — спрашивает Соня.\n— Известно для чего: сторожей поубивать!\nПроходит минута в молчании. Все переглядываются, вздрагивают и продолжают игру. На этот раз выигрывает Андрей.\n— Он смошенничал, — басит ни с того ни с сего Алеша.\n— Врешь, я не смошенничал!\nАндрей бледнеет, кривит рот и хлоп Алешу по голове! Алеша злобно таращит глаза, вскакивает, становится одним коленом на стол и, в свою очередь, — хлоп Андрея по щеке! Оба дают друг другу еще по одной пощечине и ревут. Соня, не выносящая таких ужасов, тоже начинает плакать, и столовая оглашается разноголосым ревом. Но не думайте, что игра от этого кончилась. Не проходит и пяти минут, как дети опять хохочут и мирно беседуют. Лица заплаканы, но это не мешает им улыбаться. Алеша даже счастлив: недоразумение было!\nВ столовую входит Вася, ученик V класса. Вид у него заспанный, разочарованный.\n«Это возмутительно! — думает он, глядя, как Гриша ощупывает карман, в котором звякают копейки. — Разве можно давать детям деньги? И разве можно позволять им играть в азартные игры? Хороша педагогия, нечего сказать. Возмутительно!»\nНо дети играют так вкусно, что у него самого является охота присоседиться к ним и попытать счастья.\n— Погодите, и я сяду играть, — говорит он.\n— Ставь копейку!\n— Сейчас, — говорит он, роясь в карманах. — У меня копейки нет, но вот есть рубль. Я ставлю рубль.\n— Нет, нет, нет... копейку ставь!\n— Дураки вы. Ведь рубль во всяком случае дороже копейки, — объясняет гимназист. — Кто выиграет, тот мне сдачи сдаст.\n— Нет, пожалуйста! Уходи!\nУченик V класса пожимает плечами и идет в кухню взять у прислуги мелочи. В кухне не оказывается ни копейки.\n— В таком случае разменяй мне, — пристает он к Грише, придя из кухни. — Я тебе промен заплачу. Не хочешь? Ну продай мне за рубль десять копеек.\nГриша подозрительно косится на Васю: не подвох ли это какой-нибудь, не жульничество ли?\n— Не хочу, — говорит он, держась за карман.\nВася начинает выходить из себя, бранится, называя игроков болванами и чугунными мозгами.\n— Вася, да я за тебя поставлю! — говорит Соня. — Садись!\nГимназист садится и кладет перед собой две карты. Аня начинает читать числа.\n— Копейку уронил! — заявляет вдруг Гриша взволнованным голосом. — Постойте!\nСнимают лампу и лезут под стол искать копейку. Хватают руками плевки, ореховую скорлупу, стукаются головами, но копейки не находят. Начинают искать снова и ищут до тех пор, пока Вася не вырывает из рук Гриши лампу и не ставит ее на место. Гриша продолжает искать в потемках.\nНо вот, наконец, копейка найдена. Игроки садятся за стол и хотят продолжать игру.\n— Соня спит! — заявляет Алеша,\nСоня, положив кудрявую голову на руки, спит сладко, безмятежно и крепко, словно она уснула час тому назад. Уснула она нечаянно, пока другие искали копейку.\n— Поди, на мамину постель ложись! — говорит Аня, уводя ее из столовой. — Иди!\nЕе ведут все гурьбой, и через какие-нибудь пять минут мамина постель представляет собой любопытное зрелище. Спит Соня. Возле нее похрапывает Алеша. Положив на их ноги голову, спят Гриша и Аня. Тут же, кстати, заодно примостился и кухаркин сын Андрей. Возле них валяются копейки, потерявшие свою силу впредь до новой игры. Спокойной ночи!" }, { "work_id": "local-poem-79", "source": "dir:poems/Nekrasov/Мы с тобой бестолковые люди....txt", "title": "Мы с тобой бестолковые люди...", "author": "Nekrasov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 61, "text": "Николай Некрасов\n* * *\nМы с тобой бестолковые люди:\nЧто минута, то вспышка готова!\nОблегченье взволнованной груди,\nНеразумное, резкое слово.\nГовори же, когда ты сердита,\nВсё, что душу волнует и мучит!\nБудем, друг мой, сердиться открыто:\nЛегче мир — и скорее наскучит.\nЕсли проза в любви неизбежна,\nТак возьмем и с нее долю счастья:\nПосле ссоры так полно, так нежно\nВозвращенье любви и участья..." }, { "work_id": "local-poem-80", "source": "dir:poems/Pushkin/Сказка о медведихе.txt", "title": "Сказка о медведихе", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 366, "text": "Александр Пушкин\nСКАЗКА О МЕДВЕДИХЕ\nКак весенней теплою порою\nИз-под утренней белой зорюшки,\nЧто из лесу, из лесу из дремучего\nВыходила медведиха\nСо милыми детушками медвежатами\nПогулять, посмотреть, себя показать.\nСела медведиха под белой березою;\nСтали медвежата промеж собой играть,\nПо муравушке валятися,\nБоротися, кувыркатися.\nОтколь ни возьмись мужик идет,\nОн во руках несет рогатину,\nА нож-то у него за поясом.\nА мешок-то у него за́ плечьми.\nКак завидела медведиха\nМужика со рогатиной,\nЗаревела медведиха,\nСтала кликать малых детушек,\nСвоих глупых медвежатушек.\n— Ах вы детушки, медвежатушки,\nПерестаньте играть, валятися,\nБоротися, кувыркатися.\nУж как знать на нас мужик идет.\nСтановитесь, хоронитесь за меня.\nУж как я вас мужику не выдам\nИ сама мужику .... выем.\nМедвежатушки испугалися,\nЗа медведиху бросалися,\nА медведиха осержалася,\nНа дыбы подымалася.\nА мужик-то он догадлив был,\nОн пускался на медведиху,\nОн сажал в нее рогатину,\nЧто повыше пупа, пониже печени.\nГрянулась медведиха о сыру землю,\nА мужик-то ей брюхо порол,\nБрюхо порол, да шкуру сымал,\nМалых медвежатушек в мешок поклал,\nА поклавши-то домой пошел.\n«Вот тебе, жена, подарочек,\nЧто медвежия шуба в пятьдесят рублев,\nА что вот тебе другой подарочек,\nТрои медвежата по пять рублев».\nНе звоны пошли по городу,\nПошли вести по всему по лесу,\nДошли вести до медведя черно-бурого,\nЧто убил мужик его медведиху,\nРаспорол ей брюхо белое,\nБрюхо распорол да шкуру сымал,\nМедвежатушек в мешок поклал.\nВ ту пору медведь запечалился,\nГолову повесил, голосом завыл\nПро свою ли сударушку,\nЧерно-бурую медведиху.\n— Ах ты свет моя медведиха,\nНа кого меня покинула,\nВдовца печального,\nВдовца горемычного?\nУж как мне с тобой, моей боярыней,\nВеселой игры не игрывати,\nМилых детушек не родити,\nМедвежатушек не качати,\nНе качати, не баюкати. —\nВ ту пору звери собиралися\nКо тому ли медведю, к боярину.\nПриходили звери большие,\nПрибегали тут зверишки меньшие.\nПрибегал туто волк дворянин,\nУ него-то зубы закусливые,\nУ него-то глаза завистливые.\nПриходил тут бобр, торговый гость,\nУ него-то бобра жирный хвост.\nПриходила ласточка дворяночка,\nПриходила белочка княгинечка,\nПриходила лисица подьячиха,\nПодьячиха, казначеиха,\nПриходил скоморох горностаюшка,\nПриходил байбак тут игумен,\nЖивет он байбак позадь гумен.\nПрибегал тут зайка-смерд,\nЗайка беленький, зайка серенький.\nПриходил целовальник еж,\nВсё-то еж он ежится,\nВсё-то он щетинится." }, { "work_id": "local-prose-81", "source": "dir:prose/Bryusov/Первая любовь.txt", "title": "Первая любовь", "author": "Bryusov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1632, "text": "Валерий Брюсов\n\nПервая любовь\n\nПризнание приятеля\n\n Я рассказал ему о своей первой любви. После мы долго молчали. Наконец он заговорил тихо, словно говоря самому себе:\n -- Нет, моя первая любовь была иная. Вернее, любви здесь и не было вовсе, была ненависть. Мне тогда было лет шестнадцать. По годам я был уже не мальчик. Но я был воспитан дома, среди женщин, не был ни в школе, ни в гимназии. Поэтому я совсем не знал жизни, был робок, застенчив, всегда углублен в себя. Впрочем, я много читал и много мечтал.\n Зимой я перенес довольно опасную болезнь, и весной доктора меня послали на юг, в Крым. Отец настоял, чтобы я ехал один, без провожатого. В Крыму я должен был жить в Судаке, у нашего родственника, Николая Николаевича Пряхова, у которого была там своя дача. Жену его звали Антониной. Этой женщине, которой было тогда уже за тридцать, мне и пришлось дать свои первые клятвы любви. Но, повторяю, я ее ненавидел.\n Наш роман начался с первого дня встречи. Помню, я приехал усталым, но опьяненным и этой усталостью, и всем новым, что открылось мне: морем, миром гор, южным воздухом. А Антонина, едва дав мне напиться чаю, увела меня в горы. Среди разноцветных скал, причудливо изогнутых сосен и весенних крокусов -- я почувствовал себя причастным жизни природы. Антонина казалась мне не то товарищем, не то каким-то стихийным существом, лесной девой.\n Вечером мы спустились с ней к морю. Светила луна. Ее лучи падали в воду и превращались в тысячи извивающихся змей, которые неустанно сплетали и расплетали свои блестящие кольца. Далекая горная стена казалась подступившей к самому берегу и загородившей весь остальной мир. Мы были словно замкнуты в сказочной области. Все было возможно, все было прекрасно. Мы сели у самого прибоя на камне. Я взял Антонину за руки и целовал ее в глаза и в губы, потому что это соответствовало всему, что было во мне, и всему, что нас окружало. Она тихо смеялась на мои поцелуи.\n Когда на другой день, утром, мы сошлись за кофе, между нами уже была тайна. Антонина показалась мне немолодой и некрасивой. Ничто не влекло меня к ней. Но когда она чуть-чуть улыбнулась мне, я не мог не ответить ей. За кофе я разговаривал с Николаем Николаевичем о родных. Когда же он ушел, Антонина спросила меня:\n -- Я утром всегда лежу в гамаке, хотите мне читать? Смутное сознание советовало мне отказаться, но я ответил в тон вчерашнему вечеру:\n -- А вы думаете, я могу хотеть чего-нибудь иного?\n Этот ответ решил мою судьбу.\n В музыке от выбора тональности зависит весь склад пьесы. Первые слова дают направление всему разговору. Наши первые поступки в новом обществе обусловливают все наше дальнейшее поведение. Та роль влюбленного пажа, которую я принял на час, -- поработила меня. Какое-то особое чувство не позволяло мне с той минуты ни сказать слова, ни сделать поступка, которые нарушили бы выбранный мною тип. Это было, конечно, то чутье художника, которое не допускает прерывать мелодию диссонансом, вставлять в стихи слова, противоречащие стилю пьесы, и класть на полотне рядом дисгармонирующие краски.\n С этого дня началось мое рабство.\n Я почти не отходил от Антонины. Я старался предупредить ее мимолетные желания: достать ей цветов, принести веер, кресло... Когда Антонина уходила куда-нибудь, я всегда следил за ней глазами: я знал, что она обернется и, торжествуя, поймает мой взгляд. Когда она бывала у себя в комнате, я садился в саду под платаном и смотрел на ее задернутое шторой окно. Когда мы оставались наедине, я вымаливал у нее позволения поцеловать ее руку.\n И как я ненавидел Антонину за это рабство!\n Каждый вечер, ложась спать, я давал себе клятву, что встану на другой день свободным. Но утром, встретив первый взгляд Антонины, я попадал безнадежно в круг прежних слов и прежних поступков. У меня не было воли разорвать эту крепкую цепь. Как вол, я вновь покорно подставлял шею под ярмо собственной лжи.\n Впрочем, в один из первых дней я сделал попытку бежать. Встав до зари, я ушел в лес, провел там весь день, упивался свободой. Но настал вечер.\n Надо было вернуться. Подходя к калитке нашей дачи, я почувствовал, что возвращаюсь к рабству. Я вошел в сад, как пойманный беглец.\n Антонина сидела на террасе. Она намеренно не взглянула на меня. Ей хотелось меня наказать. Как я рад был бы продолжить это наказание до бесконечности! Но то же самое художественное чувство подсказывало мне что влюбленный паж должен подойти к своей царице и, не стыдясь унижения, каяться и просить прощения.\n Выбрав время, я это сделал. Я сказал Антонине:\n -- Я думал убежать от своей любви. Но только яснее увидел, что не она во мне, а я в ней. Любовь к вам -- мой горизонт. Куда бы я ни пошел, мое сердце всегда будет в центре его.\n Вскоре после этого к нам на дачу приехали на несколько дней два молодых офицера. Втайне я мечтал, что Антонина влюбится в одного из них, по крайней мере, предпочтет их ухаживания моим. Но открыто я ее ревновал к ним, ревновал дерзко, по-мальчишески. После одной из моих выходок Антонина прогнала меня.\n -- Убирайтесь от меня и не смейте мне на глаза попадаться!\n Я делал вид, что в отчаянии. Но сам убежал, дрожа от блаженства. Те два дня, что я находился в опале, были для меня счастливейшими днями в Крыму. Потом Антонина простила меня, позволила мне вновь быть с ней. Я готов был плакать, но делал вид, что счастлив безмерно.\n Кто мне странным образом нравился -- это муж Антонины, Николай Николаевич. Он был математик по образованию, а я увлекался математикой. У него был на даче хороший телескоп. Я отдыхал душой, когда мне удавалось убежать к нему от Антонины и вместе с ним ловить ускользающие планеты. Я заслушивался его объяснений разных вопросов высшей математики и философии чисел... Но мое ухаживание за Антониной было слишком грубым. Сначала Николай Николаевич смеялся над ним; потом, видимо, оно рассердило его, и он начал удаляться от меня.\n В середине мая Антонина назначила мне свидание ночью.\n Я выбрался из своей комнаты, неся башмаки на руках. Я узнал в ту ночь впервые, что знают любовники и воры: как неестественно громко скрипят половицы в ночном безмолвии. Я дождался Антонину в саду. Она пришла свежая, веселая, словно после утреннего купанья. Она хохотала над своим мужем, который спал с ней в одной комнате и не слышал, как она ушла. Мне ее хохот был противен.\n Лежал туман, но мы пошли в горы и поднялись выше тумана. Мы бродили по обрывистым, осыпающимся тропинкам в полном мраке крымской ночи. Когда, обернувшись, мы смотрели на море, -- его не было. Было только небо, в вышине со звездами, а внизу без звезд.\n Пока мы шли, меня мучила одна мысль: что Антонина захочет отдаться мне, как любовнику. При этой мысли я трепетал от ужаса и отвращения. Но когда мы сели где-то на лужайке, на влажном дерне, я, целуя ее руки, стал умолять ее именно об этом. Она тихо смеялась и отказывала мне. Я с ненавистью обнимал ее упругое тело и клялся ей в любви. Когда же она говорила мне: \"Ты -- моя маленькая прихоть\", -- я готов был задушить ее.\n Так провели мы там несколько часов. Я -- умолял и боялся, что она согласится. Она смеялась на мои мольбы. Когда настало время возвращаться домой, я долго просил ее помедлить, побыть со мной еще несколько минут, несколько мгновений. А в действительности я страстно хотел вернуться скорей, поспешней. Меня мучила мысль, что наше отсутствие могут заметить; я думал о муже Антонины. Воображая, что он скажет мне, если узнает, что подумает обо мне, -- я весь изнемогал... не от страха, о, нет! а от детского сжимающего стыда.\n Когда мы подходили к даче и на нас лаяли собаки, я едва держался на ногах от волнения. В доме все спали. Поняв, что все обошлось благополучно, я почти молился от счастья.\n Но, прощаясь, Антонина сказала мне:\n -- Завтра приходи опять, и, может быть, я буду добрее...\n В темноте я не видел ее глаз, но она, вероятно, лукаво улыбалась. Мне представилось, что кто-то ударил меня прямо по лицу. Наклонившись, я стал опять целовать руку Антонины, словно стараясь скрыть блаженное смущение.\n Трудно рассказать, что испытывал я, оставшись наедине сам с собой. Во мне как бы боролись два существа. Одно -- сотворенное мной самим, я -- выдуманный мною, я -- художественно сочиненный образ впервые влюбленного юноши. Другое -- подлинный я, подавленный, порабощенный этим призраком, этим фантомом. Мое подлинное я с омерзением отрекалось от старой развратной кокетки; мое выдуманное я побуждало меня ликовать и праздновать близкую победу...\n Когда вдруг я понял, что начинаю играть роль уже и сам перед собой что уже не для Антонины только и не для других, а сам для себя я изображаю влюбленного, -- меня охватил крайний ужас. У меня почти закружилась голова, так как я потерял различие, где правда, где ложь, где действительность, где вымысел... Мой выдуманный образ готов был вы теснить, уничтожить подлинное мое существо. Я понял, что гибну.\n Весь следующий день я чувствовал себя как приговоренный. Я был уверен, что у меня не достанет сил бороться, что если ночью Антонина отдастся мне, я возьму ее тело со всем восторгом, какой обязан проявит! влюбленный, желания которого наконец удовлетворены. И в то же время я был убежден, что после этого мое выдуманное, призрачное я навсегда воцарится в моей душе, и я навек как бы утрачу сам себя, свою истинную личность... Я уже подумывал о том, чтобы пойти на берег и броситься вниз в обрывистую глубину Черного моря. Я не видел иного исхода.\n Настала ночь. Сердце мое стучало. Я опять осторожно выбрался в сад. Антонины еще не было. Я подождал ее несколько минут. Потом вдруг решился. Озираясь, я выбрался на дорогу -- и побежал. Побежал, как беглец. Я старался не думать. Я знал, что если начну раздумывать, то вернусь.\n Я шел всю ночь. Утром попросил приюта в татарской деревне. Отдохнув, пошел опять. Я добрался пешком до Феодосии. Со мной было несколько рублей, и я мог доехать до Москвы.\n Когда я неожиданно явился домой к родным, они ужаснулись. Я бы похож на выходца из могилы. В тот же день я опять слег и был болен долго, много недель.\n Вот что я считаю своею первою любовью." }, { "work_id": "local-prose-82", "source": "dir:prose/Chekhov/В аптеке.txt", "title": "В аптеке", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1104, "text": "Антон Чехов\nВ АПТЕКЕ\nБыл поздний вечер. Домашний учитель Егор Алексеич Свойкин, чтобы не терять попусту времени, от доктора отправился прямо в аптеку.\n«Словно к богатой содержанке идешь или к железнодорожнику, — думал он, взбираясь по аптечной лестнице, лоснящейся и устланной дорогими коврами. — Ступить страшно!»\nВойдя в аптеку, Свойкин был охвачен запахом, присущим всем аптекам в свете. Наука и лекарства с годами меняются, но аптечный запах вечен, как материя. Его нюхали наши деды, будут нюхать и внуки. Публики, благодаря позднему часу, в аптеке не было. За желтой, лоснящейся конторкой, уставленной вазочками с сигнатурами, стоял высокий господин с солидно закинутой назад головой, строгим лицом и с выхоленными бакенами — по всем видимостям, провизор. Начиная с маленькой плеши на голове и кончая длинными розовыми ногтями, всё на этом человеке было старательно выутюжено, вычищено и словно вылизано, хоть под венец ступай. Нахмуренные глаза его глядели свысока вниз, на газету, лежавшую на конторке. Он читал. В стороне за проволочной решеткой сидел кассир и лениво считал мелочь. По ту сторону прилавка, отделяющего латинскую кухню от толпы, в полумраке копошились две темные фигуры. Свойкин подошел к конторке и подал выутюженному господину рецепт. Тот, не глядя на него, взял рецепт, дочитал в газете до точки и, сделавши легкий полуоборот головы направо, пробормотал:\n— Calomeli grana duo, sacchari albi grana quinque, numero decem! 1\n— Jа! 2 — послышался из глубины аптеки резкий, металлический голос.\nПровизор продиктовал тем же глухим, мерным голосом микстуру.\n— Ja! — послышалось из другого угла.\nПровизор написал что-то на рецепте, нахмурился и, закинув назад голову, опустил глаза на газету.\n— Через час будет готово, — процедил он сквозь зубы, ища глазами точку, на которой остановился.\n— Нельзя ли поскорее? — пробормотал Свойкин. — Мне решительно невозможно ждать.\nПровизор не ответил. Свойкин опустился на диван и принялся ждать. Кассир кончил считать мелочь, глубоко вздохнул и щелкнул ключом. В глубине одна из темных фигур завозилась около мраморной ступки. Другая фигура что-то болтала в синей склянке. Где-то мерно и осторожно стучали часы.\nСвойкин был болен. Во рту у него горело, в ногах и руках стояли тянущие боли, в отяжелевшей голове бродили туманные образы, похожие на облака и закутанные человеческие фигуры. Провизора, полки с банками, газовые рожки, этажерки он видел сквозь флер, а однообразный стук о мраморную ступку и медленное тиканье часов, казалось ему, происходили не вне, а в самой его голове... Разбитость и головной туман овладевали его телом всё больше и больше, так что, подождав немного и чувствуя, что его тошнит от стука мраморной ступки, он, чтоб подбодрить себя, решил заговорить с провизором...\n— Должно быть, у меня горячка начинается, — сказал он. — Доктор сказал, что еще трудно решить, какая у меня болезнь, но уж больно я ослаб... Еще счастье мое, что я в столице заболел, а не дай бог этакую напасть в деревне, где нет докторов и аптек!\nПровизор стоял неподвижно и, закинув назад голову, читал. На обращение к нему Свойкина он не ответил ни словом, ни движением, словно не слышал... Кассир громко зевнул и чиркнул о панталоны спичкой... Стук мраморной ступки становился всё громче и звонче. Видя, что его не слушают, Свойкин поднял глаза на полки с банками и принялся читать надписи... Перед ним замелькали сначала всевозможные «радиксы»: генциана, пимпинелла, торментилла, зедоариа и проч. За радиксами замелькали тинктуры, oleum'ы, semen'ы, с названиями одно другого мудренее и допотопнее.\n«Сколько, должно быть, здесь ненужного балласта! — подумал Свойкин. — Сколько рутины в этих банках, стоящих тут только по традиции, и в то же время как всё это солидно и внушительно!»\nС полок Свойкин перевел глаза на стоявшую около него стеклянную этажерку. Тут увидел он резиновые кружочки, шарики, спринцовки, баночки с зубной пастой, капли Пьерро, капли Адельгейма, косметические мыла, мазь для ращения волос...\nВ аптеку вошел мальчик в грязном фартуке и попросил на 10 коп. бычачьей желчи.\n— Скажите, пожалуйста, для чего употребляется бычачья желчь? — обратился учитель к провизору, обрадовавшись теме для разговора.\nНе получив ответа на свой вопрос, Свойкин принялся рассматривать строгую, надменно-ученую физиономию провизора.\n«Странные люди, ей-богу! — подумал он. — Чего ради они напускают на свои лица ученый колер? Дерут с ближнего втридорога, продают мази для ращения волос, а глядя на их лица, можно подумать, что они и в самом деле жрецы науки. Пишут по-латыни, говорят по-немецки... Средневековое из себя что-то корчат... В здоровом состоянии не замечаешь этих сухих, черствых физиономий, а вот как заболеешь, как я теперь, то и ужаснешься, что святое дело попало в руки этой бесчувственной утюжной фигуры...»\nРассматривая неподвижную физиономию провизора, Свойкин вдруг почувствовал желание лечь, во что бы то ни стало, подальше от света, ученой физиономии и стука мраморной ступки... Болезненное утомление овладело всем его существом... Он подошел к прилавку и, состроив умоляющую гримасу, попросил:\n— Будьте так любезны, отпустите меня! Я... я болен...\n— Сейчас... Пожалуйста, не облокачивайтесь!\nУчитель сел на диван и, гоняя из головы туманные образы, стал смотреть, как курит кассир.\n«Полчаса еще только прошло, — подумал он. — Еще осталось столько же... Невыносимо!»\nНо вот, наконец, к провизору подошел маленький, черненький фармацевт и положил около него коробку с порошками и склянку с розовой жидкостью... Провизор дочитал до точки, медленно отошел от конторки и, взяв склянку в руки, поболтал ее перед глазами... Засим он написал сигнатуру, привязал ее к горлышку склянки и потянулся за печаткой...\n«Ну, к чему эти церемонии? — подумал Свойкин. — Трата времени, да и деньги лишние за это возьмут».\nЗавернув, связав и запечатав микстуру, провизор стал проделывать то же самое и с порошками.\n— Получите! — проговорил он наконец, но глядя на Свойкина. — Взнесите в кассу рубль шесть копеек!\nСвойкин полез в карман за деньгами, достал рубль и тут же вспомнил, что у него, кроме этого рубля, нет больше ни копейки...\n— Рубль шесть копеек? — забормотал он, конфузясь. — А у меня только всего один рубль... Думал, что рубля хватит... Как же быть-то?\n— Не знаю! — отчеканил провизор, принимаясь за газету.\n— В таком случае уж вы извините... Шесть копеек я вам завтра занесу или пришлю...\n— Этого нельзя... У нас кредита нет...\n— Как же мне быть-то?\n— Сходите домой, принесите шесть копеек, тогда и лекарства получите.\n— Пожалуй, но... мне тяжело ходить, а прислать некого...\n— Не знаю... Не мое дело...\n— Гм... — задумался учитель. — Хорошо, я схожу домой...\nСвойкин вышел из аптеки и отправился к себе домой... Пока он добрался до своего номера, то садился отдыхать раз пять... Придя к себе и найдя в столе несколько медных монет, он присел на кровать отдохнуть... Какая-то сила потянула его голову к подушке... Он прилег, как бы на минутку... Туманные образы в виде облаков и закутанных фигур стали заволакивать сознание... Долго он помнил, что ему нужно идти в аптеку, долго заставлял себя встать, но болезнь взяла свое. Медяки высыпались из кулака, и больному стало сниться, что он уже пошел в аптеку и вновь беседует там с провизором.\n1\nКаломели два грана, сахару пять гран, десять порошков! (лат.).\n2\nДа! (нем.)." }, { "work_id": "local-poem-83", "source": "dir:poems/Blok/Корреспонденция Бальмонта из Мексики.txt", "title": "Корреспонденция бальмонта из мексики", "author": "Blok", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 176, "text": "Русская стихотворная пародия (XVIII-начало XX в.)\n Библиотека Поэта. Большая серия\n Л., \"Советский Писатель\", 1960\n \nКОРРЕСПОНДЕНЦИЯ БАЛЬМОНТА ИЗ МЕКСИКИ\n\n Я бандит, я бандит!\n От меня давно смердит!\n Подавая с ядом склянку,\n Мне сказала Мексиканка:\n -- У тебя печальный вид:\n -- Верно, ты ходил в Пампасы --\n Загрязненные лампасы --\n Стыд!\n Увлеченный, упоенный, обнаженный, совлеченный\n Относительно одежд,1\n Я искал других надежд,\n Озираясь,\n Упиваясь,\n С Мексиканкой обнимаясь,\n Голый -- голый -- и веселый\n Мексиканские глаголы\n Воспевал,\n Мексиканские подолы\n Целовал,\n Взор метал\n Из-под пьяных, красных, страстных,\n Воспаленных и прекрасных\n Вежд...\n Сдвинул на ухо сомбреро,\n Думал встретить кабалеро,\n Стал искать\n Рукоять\n Сабли, шпаги и кинжала --\n Не нашел\n (Вечно гол).\n Мексиканка убежала\n В озаренный тихий дол\n И, подобная лианам,\n Выгибала красный стан,\n Как над девственным туманом --\n Вечно странным\n И желанным,\n Зыбким,\n Липким --\n Красной кровью окропленный караван.\n Пал туман.--\n Я же вмиг, подобен трупу,\n Прибыл утром в Гваделупу\n И почил\n В сладкой дреме,\n И в истоме,\n В старом доме,\n На соломе\n Набираясь новых сил.\n И во сне меня фламинго\n В Сан-Доминго\n Пригласил.\n \n 1 Перевод с греческого (впервые в русск<ой> поэзии).\n \n А. А. Блок\n 1905" }, { "work_id": "local-poem-84", "source": "dir:poems/Pushkin/Сказка о золотом петушке.txt", "title": "Сказка о золотом петушке", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 910, "text": "Александр Пушкин\nСКАЗКА\nО ЗОЛОТОМ ПЕТУШКЕ\nНегде, в тридевятом царстве,\nВ тридесятом государстве,\nЖил-был славный царь Дадон.\nС молоду был грозен он\nИ соседям то и дело\nНаносил обиды смело;\nНо под старость захотел\nОтдохнуть от ратных дел\nИ покой себе устроить.\nТут соседи беспокоить\nСтали старого царя,\nСтрашный вред ему творя.\nЧтоб концы своих владений\nОхранять от нападений,\nДолжен был он содержать\nМногочисленную рать.\nВоеводы не дремали,\nНо никак не успевали:\nЖдут, бывало, с юга, глядь, —\nАн с востока лезет рать.\nСправят здесь, — лихие гости\nИдут от моря. Со злости\nИнда плакал царь Дадон,\nИнда забывал и сон.\nЧто и жизнь в такой тревоге!\nВот он с просьбой о помоге\nОбратился к мудрецу,\nЗвездочету и скопцу.\nШлет за ним гонца с поклоном.\nВот мудрец перед Дадоном\nСтал и вынул из мешка\nЗолотого петушка.\n«Посади ты эту птицу, —\nМолвил он царю, — на спицу;\nПетушок мой золотой\nБудет верный сторож твой:\nКоль кругом всё будет мирно,\nТак сидеть он будет смирно;\nНо лишь чуть со стороны\nОжидать тебе войны,\nИль набега силы бранной,\nИль другой беды незваной,\nВмиг тогда мой петушок\nПриподымет гребешок,\nЗакричит и встрепенется\nИ в то место обернется».\nЦарь скопца благодарит,\nГоры золота сулит.\n«За такое одолженье, —\nГоворит он в восхищенье, —\nВолю первую твою\nЯ исполню, как мою».\nПетушок с высокой спицы\nСтал стеречь его границы.\nЧуть опасность где видна,\nВерный сторож как со сна\nШевельнется, встрепенется,\nК той сторонке обернется\nИ кричит: «Кири-ку-ку.\nЦарствуй, лежа на боку!»\nИ соседи присмирели,\nВоевать уже не смели:\nТаковой им царь Дадон\nДал отпор со всех сторон!\nГод, другой проходит мирно;\nПетушок сидит всё смирно.\nВот однажды царь Дадон\nСтрашным шумом пробужден:\n«Царь ты наш! отец народа! —\nВозглашает воевода, —\nГосударь! проснись! беда!»\n— Что такое, господа? —\nГоворит Дадон, зевая: —\nА?.. Кто там?.. беда какая? —\nВоевода говорит:\n«Петушок опять кричит;\nСтрах и шум во всей столице».\nЦарь к окошку, — ан на спице,\nВидит, бьется петушок,\nОбратившись на восток.\nМедлить нечего: «Скорее!\nЛюди, на́ конь! Эй, живее!»\nЦарь к востоку войско шлет,\nСтарший сын его ведет.\nПетушок угомонился,\nШум утих, и царь забылся.\nВот проходит восемь дней,\nА от войска нет вестей;\nБыло ль, не было ль сраженья, —\nНет Дадону донесенья.\nПетушок кричит опять.\nКличет царь другую рать;\nСына он теперь меньшого\nШлет на выручку большого;\nПетушок опять утих.\nСнова вести нет от них!\nСнова восемь дней проходят;\nЛюди в страхе дни проводят;\nПетушок кричит опять,\nЦарь скликает третью рать\nИ ведет ее к востоку, —\nСам не зная, быть ли проку.\nВойска идут день и ночь;\nИм становится невмочь.\nНи побоища, ни стана,\nНи надгробного кургана\nНе встречает царь Дадон.\n«Что за чудо?» — мыслит он.\nВот осьмой уж день проходит,\nВойско в горы царь приводит\nИ промеж высоких гор\nВидит шелковый шатёр.\nВсё в безмолвии чудесном\nВкруг шатра; в ущелье тесном\nРать побитая лежит.\nЦарь Дадон к шатру спешит...\nЧто за страшная картина!\nПеред ним его два сына\nБез шеломов и без лат\nОба мертвые лежат,\nМеч вонзивши друг во друга.\nБродят кони их средь луга,\nПо притоптанной траве,\nПо кровавой мураве...\nЦарь завыл: «Ох дети, дети!\nГоре мне! попались в сети\nОба наши сокола!\nГоре! смерть моя пришла».\nВсе завыли за Дадоном,\nЗастонала тяжким стоном\nГлубь долин, и сердце гор\nПотряслося. Вдруг шатёр\nРаспахнулся... и девица,\nШамаханская царица,\nВся сияя как заря,\nТихо встретила царя.\nКак пред солнцем птица ночи,\nЦарь умолк, ей глядя в очи,\nИ забыл он перед ней\nСмерть обоих сыновей.\nИ она перед Дадоном\nУлыбнулась — и с поклоном\nЕго за руку взяла\nИ в шатер свой увела.\nТам за стол его сажала,\nВсяким яством угощала;\nУложила отдыхать\nНа парчовую кровать.\nИ потом, неделю ровно,\nПокорясь ей безусловно,\nОколдован, восхищён,\nПировал у ней Дадон\nНаконец и в путь обратный\nСо своею силой ратной\nИ с девицей молодой\nЦарь отправился домой.\nПеред ним молва бежала,\nБыль и небыль разглашала.\nПод столицей, близ ворот,\nС шумом встретил их народ, —\nВсе бегут за колесницей,\nЗа Дадоном и царицей;\nВсех приветствует Дадон...\nВдруг в толпе увидел он,\nВ сарачинской шапке белой,\nВесь как лебедь поседелый,\nСтарый друг его, скопец.\n«А, здорово, мой отец, —\nМолвил царь ему, — что скажешь?\nПодь поближе! Что прикажешь?»\n— Царь! — ответствует мудрец, —\nРазочтемся наконец.\nПомнишь? за мою услугу\nОбещался мне, как другу,\nВолю первую мою\nТы исполнить, как свою.\nПодари ж ты мне девицу,\nШамаханскую царицу. —\nКрайне царь был изумлён.\n«Что ты? — старцу молвил он, —\nИли бес в тебя ввернулся,\nИли ты с ума рехнулся?\nЧто ты в голову забрал?\nЯ, конечно, обещал,\nНо всему же есть граница.\nИ зачем тебе девица?\nПолно, знаешь ли кто я?\nПопроси ты от меня\nХоть казну, хоть чин боярской,\nХоть коня с конюшни царской,\nХоть пол-царства моего».\n— Не хочу я ничего!\nПодари ты мне девицу,\nШамаханскую царицу, —\nГоворит мудрец в ответ.\nПлюнул царь: «Так лих же: нет!\nНичего ты не получишь.\nСам себя ты, грешник, мучишь;\nУбирайся, цел пока;\nОттащите старика!»\nСтаричок хотел заспорить,\nНо с иным накладно вздорить;\nЦарь хватил его жезлом\nПо лбу; тот упал ничком,\nДа и дух вон. — Вся столица\nСодрогнулась, а девица —\nХи-хи-хи! да ха-ха-ха!\nНе боится, знать, греха.\nЦарь, хоть был встревожен сильно,\nУсмехнулся ей умильно.\nВот — въезжает в город он...\nВдруг раздался легкой звон,\nИ в глазах у всей столицы\nПетушок спорхнул со спицы,\nК колеснице полетел\nИ царю на темя сел,\nВстрепенулся, клюнул в темя\nИ взвился... и в то же время\nС колесницы пал Дадон —\nОхнул раз, — и умер он.\nА царица вдруг пропала,\nБудто вовсе не бывало.\nСказка ложь, да в ней намек!\nДобрым молодцам урок." }, { "work_id": "local-poem-85", "source": "dir:poems/Pushkin/Песнь о вещем Олеге.txt", "title": "Песнь о вещем олеге", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 543, "text": "Александр Сергеевич Пушкин\nПеснь о вещем Олеге\n\nКак ныне сбирается вещий Олег\nОтмстить неразумным хозарам:\nИх села и нивы за буйный набег\nОбрек он мечам и пожарам;\nС дружиной своей, в цареградской броне,\nКнязь по полю едет на верном коне.\nИз тёмного леса навстречу ему\nИдёт вдохновенный кудесник,\nПокорный Перуну старик одному,\nЗаветов грядущего вестник,\nВ мольбах и гаданьях проведший весь век.\nИ к мудрому старцу подъехал Олег.\n«Скажи мне, кудесник, любимец богов,\nЧто сбудется в жизни со мною?\nИ скоро ль, на радость соседей-врагов,\nМогильной засыплюсь землёю?\nОткрой мне всю правду, не бойся меня:\nВ награду любого возьмёшь ты коня».\n«Волхвы не боятся могучих владык,\nА княжеский дар им не нужен;\nПравдив и свободен их вещий язык\nИ с волей небесною дружен.\nГрядущие годы таятся во мгле;\nНо вижу твой жребий на светлом челе.\nЗапомни же ныне ты слово моё:\nВоителю слава – отрада;\nПобедой прославлено имя твоё;\nТвой щит на вратах Цареграда:\nИ волны и суша покорны тебе;\nЗавидует недруг столь дивной судьбе.\nИ синего моря обманчивый вал\nВ часы роковой непогоды,\nИ пращ, и стрела, и лукавый кинжал\nЩадят победителя годы…\nПод грозной бронёй ты не ведаешь ран;\nНезримый хранитель могущему дан.\nТвой конь не боится опасных трудов;\nОн, чуя господскую волю,\nТо смирный стоит под стрелами врагов,\nТо мчится по бранному полю.\nИ холод и сеча ему ничего…\nНо примешь ты смерть от коня своего».\nОлег усмехнулся – однако чело\nИ взор омрачилися думой.\nВ молчанье, рукой опершись на седло,\nС коня он слезает, угрюмый;\nИ верного друга прощальной рукой\nИ гладит и треплет по шее крутой.\n«Прощай, мой товарищ, мой верный слуга,\nРасстаться настало нам время;\nТеперь отдыхай! уж не ступит нога\nВ твоё позлащенное стремя.\nПрощай, утешайся – да помни меня.\nВы, отроки-други, возьмите коня!\nПокройте попоной, мохнатым ковром;\nВ мой луг под уздцы отведите;\nКупайте; кормите отборным зерном;\nВодой ключевою поите».\nИ отроки тотчас с конём отошли,\nА князю другого коня подвели.\nПирует с дружиною вещий Олег\nПри звоне весёлом стакана.\nИ кудри их белы, как утренний снег\nНад славной главою кургана…\nОни поминают минувшие дни\nИ битвы, где вместе рубились они.\n«А где мой товарищ? – промолвил Олег. —\nСкажите, где конь мой ретивый?\nЗдоров ли? Всё так же ль легок его бег?\nВсё тот же ль он бурный, игривый?»\nИ внемлет ответу: на холме крутом\nДавно уж почил непробудным он сном.\nМогучий Олег головою поник\nИ думает: «Что же гаданье?\nКудесник, ты лживый, безумный старик!\nПрезреть бы твоё предсказанье!\nМой конь и доныне носил бы меня».\nИ хочет увидеть он кости коня.\nВот едет могучий Олег со двора,\nС ним Игорь и старые гости,\nИ видят – на холме, у брега Днепра,\nЛежат благородные кости;\nИх моют дожди, засыпает их пыль,\nИ ветер волнует над ними ковыль.\nКнязь тихо на череп коня наступил\nИ молвил: «Спи, друг одинокий!\nТвой старый хозяин тебя пережил:\nНа тризне, уже недалёкой,\nНе ты под секирой ковыль обагришь\nИ жаркою кровью мой прах напоишь!\nТак вот где таилась погибель моя!\nМне смертию кость угрожала!»\nИз мёртвой главы гробовая змея\nШипя между тем выползала;\nКак чёрная лента, вкруг ног обвилась,\nИ вскрикнул внезапно ужаленный князь.\nКовши круговые, запенясь, шипят\nНа тризне плачевной Олега;\nКнязь Игорь и Ольга на холме сидят;\nДружина пирует у брега;\nБойцы поминают минувшие дни\nИ битвы, где вместе рубились они." }, { "work_id": "local-poem-86", "source": "dir:poems/Pushkin/Я вас любил любовь ещё, быть может,....txt", "title": "Я вас любил любовь ещё, быть может,...", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 52, "text": "Александр Пушкин\n* * *\nЯ вас любил: любовь еще, быть может,\nВ душе моей угасла не совсем;\nНо пусть она вас больше не тревожит;\nЯ не хочу печалить вас ничем.\nЯ вас любил безмолвно, безнадежно,\nТо робостью, то ревностью томим;\nЯ вас любил так искренно, так нежно,\nКак дай вам бог любимой быть другим." }, { "work_id": "local-poem-87", "source": "dir:poems/Pushkin/Сказка о попе и работнике его Балде.txt", "title": "Сказка о попе и работнике его балде", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 908, "text": "Александр Пушкин\nСКАЗКА\nО ПОПЕ И О РАБОТНИКЕ ЕГО БАЛДЕ\nЖил-был поп,\nТолоконный лоб.\nПошел поп по базару\nПосмотреть кой-какого товару.\nНавстречу ему Балда\nИдет, сам не зная куда.\n«Что, батька, так рано поднялся?\nЧего ты взыскался?»\nПоп ему в ответ: «Нужен мне работник:\nПовар, конюх и плотник.\nА где найти мне такого\nСлужителя не слишком дорогого?»\nБалда говорит: «Буду служить тебе славно,\nУсердно и очень исправно,\nВ год за три щелка тебе по лбу,\nЕсть же мне давай вареную полбу».\nПризадумался поп,\nСтал себе почесывать лоб.\nЩелк щелку ведь розь.\nДа понадеялся он на русский авось.\nПоп говорит Балде: «Ладно.\nНе будет нам обоим накладно.\nПоживи-ка на моем подворье,\nОкажи свое усердие и проворье».\nЖивет Балда в поповом доме,\nСпит себе на соломе,\nЕст за четверых,\nРаботает за семерых;\nДо́ светла всё у него пляшет,\nЛошадь запряжет, полосу вспашет,\nПечь затопит, всё заготовит, закупит,\nЯичко испечет да сам и облупит.\nПопадья Балдой не нахвалится,\nПоповна о Балде лишь и печалится,\nПопенок зовет его тятей;\nКашу заварит, нянчится с дитятей.\nТолько поп один Балду не любит,\nНикогда его не приголубит,\nО расплате думает частенько;\nВремя идет, и срок уж близенько.\nПоп ни ест, ни пьет, ночи не спит:\nЛоб у него заране трещит.\nВот он попадье признается:\n«Так и так: что делать остается?»\nУм у бабы догадлив,\nНа всякие хитрости повадлив.\nПопадья говорит: «Знаю средство,\nКак удалить от нас такое бедство:\nЗакажи Балде службу, чтоб стало ему невмочь;\nА требуй, чтоб он ее исполнил точь-в-точь.\nТем ты и лоб от расправы избавишь\nИ Балду-то без расплаты отправишь».\nСтало на сердце попа веселее,\nНачал он глядеть на Балду посмелее.\nВот он кричит: «Поди-ка сюда,\nВерный мой работник Балда.\nСлушай: платить обязались черти\nМне оброк по самой моей смерти;\nЛучшего б не надобно дохода,\nДа есть на них недоимки за три года.\nКак наешься ты своей полбы,\nСобери-ка с чертей оброк мне полный».\nБалда, с попом понапрасну не споря,\nПошел, сел у берега моря;\nТам он стал веревку крутить\nДа конец ее в море мочить.\nВот из моря вылез старый Бес:\n«Зачем ты, Балда, к нам залез?»\n— Да вот веревкой хочу море мо́рщить,\nДа вас, проклятое племя, корчить. —\nБеса старого взяла тут унылость.\n«Скажи, за что такая немилость?»\n— Как за что? Вы не плотите оброка,\nНе помните положеного срока;\nВот ужо будет вам потеха,\nВам, собакам, великая помеха. —\n«Ба́лдушка, погоди ты морщить море,\nОброк сполна ты получишь вскоре.\nПогоди, вышлю к тебе внука».\nБалда мыслит: «Этого провести не штука!»\nВынырнул подосланный бесенок,\nЗамяукал он, как голодный котенок:\n«Здравствуй, Балда мужичок;\nКакой тебе надобен оброк?\nОб оброке век мы не слыхали,\nНе было чертям такой печали.\nНу, так и быть — возьми, да с уговору,\nС общего нашего приговору —\nЧтобы впредь не было никому горя:\nКто скорее из нас обежит около моря,\nТот и бери себе полный оброк,\nМежду тем там приготовят мешок».\nЗасмеялся Балда лукаво:\n«Что ты это выдумал, право?\nГде тебе тягаться со мною,\nСо мною, с самим Балдою?\nЭкого послали супостата!\nПодожди-ка моего меньшого брата».\nПошел Балда в ближний лесок,\nПоймал двух зайков, да в мешок.\nК морю опять он приходит,\nУ моря бесенка находит.\nДержит Балда за уши одного зайку:\n«Попляши-тка ты под нашу балалайку:\nТы, бесенок, еще молоденек,\nСо мною тягаться слабенек;\nЭто было б лишь времени трата.\nОбгони-ка сперва моего брата.\nРаз, два, три! догоняй-ка».\nПустились бесенок и зайка:\nБесенок по берегу морскому,\nА зайка в лесок до дому.\nВот, море кругом обежавши,\nВысунув язык, мордку поднявши,\nПрибежал бесенок, задыхаясь,\nВесь мокрешенек, лапкой утираясь,\nМысля: дело с Балдою сладит.\nГлядь — а Балда братца гладит,\nПриговаривая: «Братец мой любимый,\nУстал, бедняжка! отдохни, родимый».\nБесенок оторопел,\nХвостик поджал, совсем присмирел.\nНа братца поглядывает боком.\n«Погоди, — говорит, — схожу за оброком».\nПошел к деду, говорит: «Беда!\nОбогнал меня меньшой Балда!»\nСтарый Бес стал тут думать думу.\nА Балда наделал такого шуму,\nЧто всё море смутилось\nИ волнами так и расходилось.\nВылез бесенок: «Полно, мужичок,\nВышлем тебе весь оброк—\nТолько слушай. Видишь ты палку эту?\nВыбери себе любимую мету.\nКто далее палку бросит,\nТот пускай и оброк уносит.\nЧто ж? боишься вывихнуть ручки?\nЧего ты ждешь?» — Да жду вон этой тучки;\nЗашвырну туда твою палку,\nДа и начну с вами, чертями, свалку».\nИспугался бесенок да к деду,\nРассказывать про Балдову победу,\nА Балда над морем опять шумит\nДа чертям веревкой грозит.\nВылез опять бесенок: «Что ты хлопочешь?\nБудет тебе оброк, коли захочешь...»\n— Нет, говорит Балда, —\nТеперь моя череда,\nУсловия сам назначу,\nЗадам тебе, враженок, задачу.\nПосмотрим, какова у тебя сила.\nВидишь, там сивая кобыла?\nКобылу подыми-тка ты,\nДа неси ее полверсты;\nСнесешь кобылу, оброк уж твой;\nНе снесешь кобылы, ан будет он мой. —\nБедненькой бес\nПод кобылу подлез,\nПонатужился,\nПонапружился,\nПриподнял кобылу, два шага шагнул,\nНа третьем упал, ножки протянул.\nА Балда ему: «Глупый ты бес,\nКуда ж ты за нами полез?\nИ руками-то снести не смог,\nА я, смотри, снесу промеж ног».\nСел Балда на кобылку верхом,\nДа версту проскакал, так что пыль столбом.\nИспугался бесенок и к деду\nПошел рассказывать про такую победу.\nДелать нечего — черти собрали оброк\nДа на Балду взвалили мешок.\nИдет Балда, покрякивает,\nА поп, завидя Балду, вскакивает,\nЗа попадью прячется,\nСо страху корячится.\nБалда его тут отыскал,\nОтдал оброк, платы требовать стал.\nБедный поп\nПодставил лоб:\nС первого щелка\nПрыгнул поп до потолка;\nСо второго щелка\nЛишился поп языка;\nА с третьего щелка\nВышибло ум у старика.\nА Балда приговаривал с укоризной:\n«Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной»." }, { "work_id": "local-prose-88", "source": "dir:prose/Chekhov/Гриша.txt", "title": "Гриша", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 903, "text": "Антон Чехов\nГРИША\nГриша, маленький, пухлый мальчик, родившийся два года и восемь месяцев тому назад, гуляет с нянькой по бульвару. На нем длинный ватный бурнусик, шарф, большая шапка с мохнатой пуговкой и теплые калоши. Ему душно и жарко, а тут еще разгулявшееся апрельское солнце бьет прямо в глаза и щиплет веки.\nВся его неуклюжая, робко, неуверенно шагающая фигура выражает крайнее недоумение.\nДо сих пор Гриша знал один только четырехугольный мир, где в одном углу стоит его кровать, в другом — нянькин сундук, в третьем — стул, а в четвертом — горит лампадка. Если взглянуть под кровать, то увидишь куклу с отломанной рукой и барабан, а за нянькиным сундуком очень много разных вещей: катушки от ниток, бумажки, коробка без крышки и сломанный паяц. В этом мире, кроме няни и Гриши, часто бывают мама и кошка. Мама похожа на куклу, а кошка на папину шубу, только у шубы нет глаз и хвоста. Из мира, который называется детской, дверь ведет в пространство, где обедают и пьют чай. Тут стоит Гришин стул на высоких ножках и висят часы, существующие для того только, чтобы махать маятником и звонить. Из столовой можно пройти в комнату, где стоят красные кресла. Тут на ковре темнеет пятно, за которое Грише до сих пор грозят пальцами. За этой комнатой есть еще другая, куда не пускают и где мелькает папа — личность в высшей степени загадочная! Няня и мама понятны: они одевают Гришу, кормят и укладывают его спать, но для чего существует папа — неизвестно. Еще есть другая загадочная личность — это тетя, которая подарила Грише барабан. Она то появляется, то исчезает. Куда она исчезает? Гриша не раз заглядывал под кровать, за сундук и под диван, но там ее не было...\nВ этом же новом мире, где солнце режет глаза, столько пап, мам и теть, что не знаешь, к кому и подбежать. Но страннее и нелепее всего — лошади. Гриша глядит на их двигающиеся ноги и ничего не может понять: Глядит на няньку, чтобы та разрешила его недоумение, но та молчит.\nВдруг он слышит страшный топот... По бульвару, мерно шагая, двигается прямо на него толпа солдат с красными лицами и с банными вениками под мышкой. Гриша весь холодеет от ужаса и глядит вопросительно на няньку: не опасно ли? Но нянька не бежит и не плачет, значит, не опасно. Гриша провожает глазами солдат и сам начинает шагать им в такт.\nЧерез бульвар перебегают две большие кошки с длинными мордами, с высунутыми языками и с задранными вверх хвостами. Гриша думает, что и ему тоже нужно бежать, и бежит за кошками.\n— Стой! — кричит ему нянька, грубо хватая его за плечи. — Куда ты? Нешто тебе велено шалить?\nВот какая-то няня сидит и держит маленькое корыто с апельсинами. Гриша проходит мимо нее и молча берет себе один апельсин.\n— Это ты зачем же? — кричит его спутница, хлопая его по руке и вырывая апельсин. — Дурак!\nТеперь Гриша с удовольствием бы поднял стеклышко, которое валяется под ногами и сверкает, как лампадка, но он боится, что его опять ударят по руке.\n— Мое вам почтение! — слышит вдруг Гриша почти над самым ухом чей-то громкий, густой голос и видит высокого человека со светлыми пуговицами.\nК великому его удовольствию, этот человек подает няньке руку, останавливается с ней и начинает разговаривать. Блеск солнца, шум экипажей, лошади, светлые пуговицы, всё это так поразительно ново и не страшно, что душа Гриши наполняется чувством наслаждения и он начинает хохотать.\n— Пойдем! Пойдем! — кричит он человеку со светлыми пуговицами, дергая его за фалду.\n— Куда пойдем? — спрашивает человек.\n— Пойдем! — настаивает Гриша.\nЕму хочется сказать, что недурно бы также прихватить с собой папу, маму и кошку, но язык говорит совсем не то, что нужно.\nНемного погодя нянька сворачивает с бульвара и вводит Гришу в большой двор, где есть еще снег. И человек со светлыми пуговицами тоже идет за ними. Минуют старательно снеговые глыбы и лужи, потом по грязной, темной лестнице входят в комнату. Тут много дыма, пахнет жарким и какая-то женщина стоит около печки и жарит котлеты. Кухарка и нянька целуются и вместе с человеком садятся на скамью и начинают говорить тихо. Грише, окутанному, становится невыносимо жарко и душно.\n«Отчего бы это?» — думает он, оглядываясь.\nВидит он темный потолок, ухват с двумя рогами, печку, которая глядит большим, черным дуплом...\n— Ма-а-ма! — тянет он.\n— Ну, ну, ну! — кричит нянька. — Подождешь! Кухарка ставит на стол бутылку, три рюмки и пирог. Две женщины и человек со светлыми пуговицами чокаются и пьют по нескольку раз, и человек обнимает то няньку, то кухарку. И потом все трое начинают тихо петь.\nГриша тянется к пирогу, и ему дают кусочек. Он ест и глядит, как пьет нянька... Ему тоже хочется выпить.\n— Дай! Няня, дай! — просит он.\nКухарка дает ему отхлебнуть из своей рюмки. Он таращит глаза, морщится, кашляет и долго потом машет руками, а кухарка глядит на него и смеется.\nВернувшись домой, Гриша начинает рассказывать маме, стенам и кровати, где он был и что видел. Говорит он не столько языком, сколько лицом и руками. Показывает он, как блестит солнце, как бегают лошади, как глядит страшная печь и как пьет кухарка...\nВечером он никак не может уснуть. Солдаты с вениками, большие кошки, лошади, стеклышко, корыто с апельсинами, светлые пуговицы, — всё это собралось в кучу и давит его мозг. Он ворочается с боку на бок, болтает и в конце концов, не вынося своего возбуждения, начинает плакать.\n— А у тебя жар! — говорит мама, касаясь ладонью его лба. — Отчего бы это могло случиться?\n— Печка! — плачет Гриша. — Пошла отсюда, печка!\n— Вероятно, покушал лишнее... — решает мама.\nИ Гриша, распираемый впечатлениями новой, только что изведанной жизни, получает от мамы ложку касторки." }, { "work_id": "local-prose-89", "source": "dir:prose/Blok/Ни сны, ни явь.txt", "title": "Ни сны, ни явь", "author": "Blok", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1020, "text": "Ни сны, ни явь\n\n Мы сидели на закате всем семейством под липами и пили чай. За сиренями из оврага уже поднимался туман.\n Стало слышно, как точат косы. Соседние мужики вышли косить купеческий луг. Не орут, не ругаются, как всегда. Косы зашаркали по траве, слышно - штук двадцать.\n Вдруг один из них завел песню. Без усилия полился и сразу наполнил и овраг, и рощу, и сад сильный серебряный тенор. За сиренью, за туманом ничего не разглядеть, по голосу узнаю, что поет Григорий Хрипунов; но я никогда не думал, что у маленького фабричного, гнилого Григория, такой сильный голос.\n Мужики подхватили песню. А мы все страшно смутились.\n Я не знаю, не разбираю слов; а песня все растет. Соседние мужики никогда еще так не пели. Мне неловко сидеть, щекочет в горле, хочется плакать. Я вскочил и убежал в дальний угол сада.\n После этого все и пошло прахом. Мужики, которые пели, принесли из Москвы сифилис и разнесли по всем деревням. Купец, чей луг косили, вовсе спился и, с пьяных глаз, сам поджег сенные сараи в своей усадьбе. Дьякон нарожал незаконных детей. У Федота в избе потолок совсем провалился, а Федот его не чинит. У нас старые стали умирать, а молодые стариться. Дядюшка мой стал говорить глупости, каких никогда еще не говорил. Я тоже - на следующее утро пошел рубить старую сирень.\n Сирень была столетняя, дворянская: кисти цветов негустые и голубоватые, а ствол такой, Что топор еле берет. Я ее всю вырубил, а за ней - березовая роща. Я срубил и рощу, а за рощей - овраг. Из оврага мне уж ничего и не видно, кроме собственного дома над головой: он теперь стоит, открытый всем ветрам и бурям. Если подкопаться под него, он упадет и накроет меня собой.\n Все вообще возмутились. Невозмутимым остался один только \"политический\", который все время тут путался по дорогам на велосипеде, нелегально. Урядник всегда ездил низом, прямо через болото, а \"политический\" - верхом, по дороге. Бывало, урядник ушмыгнет в кусты на своих беговых дрожках, как курица, мокрый от водки; а уж с горки соколом катит на велосипеде \"политический\"; на штанах у него прилипли и в педалях велосипеда застряли репьи. Собаки совершенно осипли, крутят хвостами в облаке пыли.\n Итак, все мы кончили довольно плохо: \"изменились скоро, во мгновение ока, по последней трубе\", как и предупреждал дьякон.\n Но ведь \"политический\", что бы ни произошло, всегда останется \"политическим\" и \"нелегальным\". Такая его порода. Впрочем, я ведь всегда считал основой жизни мир, который, однако, вольно и невольно, сам же и нарушал.\n Всю жизнь мы прождали счастия, как люди в сумерки, долгие часы, ждут поезда на открытой, занесенной снегом платформе. Ослепли от снега, а всё ждут, пока появятся на повороте три огня.\n Вот, наконец, высокий, узкий паровоз; но уже не на радость: все так устали, так холодно, что нельзя согреться даже в теплом вагоне.\n Усталая душа присела у порога могилы. Опять весна, опять на крутизнах цветет миндаль. Мимо проходят Магдалина с сосудом, Петр с ключами; Саломея несет голову на блюде; ее лиловое с золотом платье такое широкое и тяжелое, что ей приходится откидывать его ногой.\n - Душа моя, где же твое тело?\n - Тело мое все еще бродит по земле, стараясь не потерять душу, но давно уже ее потеряв\n Окончательно разозлившийся черт придумал самую жестокую муку и посылает бедную душу в Россию Душа смиренно соглашается на это. Остальные черти рукоплещут старшему за его чудовищную изобретательность.\n Душа мытарствует по России в двадцатом столетии...\n Весенние лесные проталины. Снег почти сошел; только под старыми елями сереет ледяная корка. Душистый воздух. Среди елей образовалась огромная заводь; в ней отражается утро.\n За лесом - необъятная равнина. На равнине - необъятная толпа мужиков. Один подвязывает лапоть; другой умывает лицо талым снегом; третий засучивает рукава рубахи: собрались куда-то.\n Из большой, наскоро сложенной, кузни валит дым. Мужики тащат плуги и бороны в переплав.\n А за деревней, на холмах, остановились богатыри: сияние кольчуг, больше ничего не разобрать. Один выехал вперед, конь крепко уперся ногами в землю, всадник протянул руку, показывает далеко - за лес.\n Вдруг толпа двинулась по направлению, указанному рукой богатыря. На плечи взмахиваются вилы; у других - странные старинные мечи.\n Мужики идут, по колена утопают в озерах тали, и весь лес наполнился шелестом лаптей.\n Теперь - тише. Наступает молчание. Я закрываю глаза и передо мной проходят обрывки образов, частью знакомых, частью - нет. Они стесняют грудь, так что становится душно. Перед закрытыми веками проплывают радужные пятна...\n Я открываю глаза - все та же лампа, и на кресле, под лампой, она: верхняя половина ее лица в тени; освещен приоткрытый рот; в темноте, сквозь приспущенные веки, меня по-прежнему преследуют эти всегда пьяные глаза.\n Однажды, стараясь уйти от своей души, он прогуливался по самым тихим и самым чистым улицам. Однако душа упорно следовала за ним, как ни трудно было ей, потрепанной, поспевать за его молодой походкой.\n Вдруг над крышей высокого дома, в серых сумерках зимнего дня, появилось лицо. Она протягивала к нему руки и говорила:\n - Я давно тянусь к тебе из чистых и тихих стран неба. Едкий городской дым кутает меня в грязную шубу. Руки мне режут телеграфные провода. Перестань называть меня разными именами - у меня одно имя. Перестань искать меня там и тут - я здесь.\n Никакого ответа на его тоскливые жалобы. Только фонтан роняет струйки; а длинные травы в узком хрустале благоухают.\n Всю ночь он пробродил вдоль черной реки, а утром подошел к церкви. По снежной площади наискосок, огибая паперть, протрюхала сонная тройка: по бокам висели гроздьями шесть пьяных офицеров и дам. Очевидно, жаловаться было некому и думать не о чем.\n Он решил вернуться домой, пока она спит.\n - По вечерам я всегда обхожу сад. У заднего забора есть такое место между рябиной и боярышником, где днем особенно греет солнце. Но по вечерам я уже несколько раз видел на этом месте...\n - Что?\n - Там копается в земле какой-то человек, стоя на коленях, спиной ко мне. Покопавшись, он складывает руки рупором и говорит глухим голосом в открытую яму: \"Эй, вы, торопитесь\".\n - Так что же?\n - Дальше я уж не смотрю и не слушаю: так невыносимо страшно, что я бегу без оглядки, зажимая уши.\n - Да ведь это - садовник.\n - Раз ему даже ответили; многие голоса сказали из ямы: \"Всегда поспеем\". Тогда он встал, не торопясь, и, не оборачиваясь ко мне, уполз за угол.\n - Что же тут необыкновенного? Садовник говорил с рабочими. Тебе все мерещится.\n - Эх, не знаете вы, не знаете.\n \n 19 марта 1921" }, { "work_id": "local-prose-90", "source": "dir:prose/Chekhov/Ах, зубы.txt", "title": "Ах, зубы", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 625, "text": "Антон Чехов\nАХ, ЗУБЫ!\nУ Сергея Алексеича Дыбкина, любителя сценических искусств, болят зубы.\nПо мнению опытных дам и московских зубных врачей, зубная боль бывает трех сортов: ревматическая, нервная и костоедная; но взгляните вы на физиономию несчастного Дыбкина, и вам ясно станет, что его боль не подходит ни к одному из этих сортов. Кажется, сам чёрт с чертенятами засел в его зуб и работает там когтями, зубами и рогами. У бедняги лопается голова, сверлит в ухе, зеленеет в глазах, царапает в носу. Он держится обеими руками за правую щеку, бегает из угла в угол и орет благим матом...\n— Да помогите же мне! — кричит он, топая ногами. — Застрелюсь, чёрт вас возьми! Повешусь!\nКухарка советует ему пополоскать зубы водкой, мамаша — приложить к щеке тертого хрена с керосином; сестра рекомендует одеколон, смешанный с чернилами, тетенька вымазала ему десны йодом... Но от всех этих средств он провонял лекарствами, поглупел и стал орать еще громче... Остается одно только неиспробованное средство — пустить себе пулю в лоб или, выпивши залпом три бутылки коньяку, обалдеть и завалиться спать... Но вот наконец находится умный человек, который советует Дыбкину съездить на Тверскую, в дом Загвоздкина, где живет зубной врач Каркман, рвущий зубы моментально, без боли и дешево — по своей цене. Дыбкин хватается за эту идею, как пьяный купец за перила, одевает пальто и мчится на извозчике по данному адресу. Вот Садовая, Тверская... Мелькают Сиу, Филиппов, Айе, Габай... Вот, наконец, вывеска: «Зубной врач Я. А. Каркман». Стоп! Дыбкин прыгает с извозчика и с воплем взбегает наверх по каменной лестнице. Давит он пуговку звонка с таким остервенением, что ломает свой изящный ноготь.\n— Дома? Принимает? — спрашивает он горничную.\n— Пожалуйста, принимают...\n— Уф! Снимай пальто! Скоррей!\nЕще минута, и, кажется, голова страдальца окончательно лопнет от боли. Как сумасшедший, или, вернее, как муж, которого добрая жена окатила кипятком, он вбегает в приемную, и... о ужас! Приемная битком набита публикой. Бежит Дыбкин к двери кабинета, но его хватают за фалды и говорят ему, что он обязан ждать очереди...\n— Но я страдаю! — кипятится он. — Чёрт возьми, я переживаю ужасные минуты!\n— Мало ли что! — говорят ему равнодушно. — Нам тоже не весело.\nМой герой в изнеможении падает в кресло, хватается за обе щеки и начинает ждать. Его лицо точно в уксусе вымыто, на глазах слезы...\n— Это ужасно! — стонет он. — Ох, уми-ра-а-ю!\n— Бедный молодой человек! — вздыхает сидящая возле него дама. — Я страдаю не меньше вас: меня родные дети выгнали из моего же собственного дома!\nНикакая финансовая передовая статья, никакой спектакль с благотворительною целью не могут быть так возмутительно скучны, как ожидание в приемной. Проходит час, другой, третий, а бедный Дыбкин всё еще сидит в кресле и стонет. Дома давно уже пообедали и скоро примутся за вечерний чай, а он всё сидит. Зуб же с каждой минутой становится всё злее и злее...\nНо вот проходит мучительная вечность и наступает очередь Дыбкина. Он срывается с кресла и летит в кабинет.\n— Бога ради! — стонет он, падая в кабинете в кресло и раскрывая рот. — Умоляю!\n— Что-с? Что вам угодно? — спрашивает его хозяин кабинета, длинноволосый блондин в очках.\n— Рвите! Рвите! — задыхается Дыбкин.\n— Кого рвать?\n— А, боже мой! Зуб!\n— Странно! — пожимает плечами блондин. — Мне, г. шутник, некогда, и я прошу вас сказать: что вам угодно?\nДыбкин раскрывает рот, как акула, и стонет:\n— Рвите, рвите! Кто умирает, тому не до шуток! Рвите, бога ради!\n— Гм... Если у вас болят зубы, то отправляйтесь к зубному врачу.\nДыбкин поднимается и, разинув рот, тупо глядит на блондина.\n— Да-с, я адвокат!.. — продолжает блондин. — Если вам нужен зубной врач, то отправляйтесь к Каркману. Он живет этажом ниже...\n— Э-та-жом ни-же? — поражается Дыбкин. — Чёрт же меня возьми совсем! Ах, я скотина! Ах, я подлец!\nСогласитесь, что после такого пассажа ему остается только одно: пустить себе пулю в лоб... если же нет под руками револьвера, то выпить залпом три бутылки коньяку и т. д." }, { "work_id": "local-prose-91", "source": "dir:prose/Chekhov/Брожение умов.txt", "title": "Брожение умов", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 979, "text": "БРОЖЕНИЕ УМОВ\n(ИЗ ЛЕТОПИСИ ОДНОГО ГОРОДА)\nЗемля изображала из себя пекло. Послеобеденное солнце жгло с таким усердием, что даже Реомюр, висевший в кабинете акцизного, потерялся: дошел до 35,8° и в нерешимости остановился... С обывателей лил пот, как с заезженных лошадей, и на них же засыхал; лень было вытирать.\nПо большой базарной площади, в виду домов с наглухо закрытыми ставнями, шли два обывателя: казначей Почешихин и ходатай по делам (он же и старинный корреспондент «Сына отечества») Оптимов. Оба шли и по случаю жары молчали. Оптимову хотелось осудить управу за пыль и нечистоту базарной площади, но, зная миролюбивый нрав и умеренное направление спутника, он молчал.\nНа середине площади Почешихин вдруг остановился и стал глядеть на небо.\n— Что вы смотрите, Евпл Серапионыч?\n— Скворцы полетели. Гляжу, куда сядут. Туча тучей! Ежели, положим, из ружья выпалить, да ежели потом собрать... да ежели... В саду отца протоиерея сели!\n— Нисколько, Евпл Серапионыч. Не у отца протоиерея, а у отца дьякона Вратоадова. Если с этого места выпалить, то ничего не убьешь. Дробь мелкая и, покуда долетит, ослабнет. Да и за что их, посудите, убивать? Птица насчет ягод вредная, это верно, но все-таки тварь, всякое дыхание. Скворец, скажем, поет... А для чего он, спрашивается, поет? Для хвалы поет. Всякое дыхание да хвалит господа. Ой, нет! Кажется, у отца протоиерея сели!\nМимо беседующих бесшумно прошли три старые богомолки с котомками и в лапотках. Поглядев вопросительно на Почешихина и Оптимова, которые всматривались почему-то в дом отца протоиерея, они пошли тише и, отойдя немного, остановились и еще раз взглянули на друзей и потом сами стали смотреть на дом отца протоиерея.\n— Да, вы правду сказали, они у отца протоиерея сели, — продолжал Оптимов. — У него теперь вишня поспела, так вот они и полетели клевать.\nИз Протопоповой калитки вышел сам отец протоиерей Восьмистишиев и с ним дьячок Евстигней. Увидев обращенное в его сторону внимание и не понимая, на что это смотрят люди, он остановился и, вместе с дьячком, стал тоже глядеть вверх, чтобы понять.\n— Отец Паисий, надо полагать, на требу идет, — сказал Почешихин. — Помогай ему бог!\nВ пространстве между друзьями и отцом протоиереем прошли только что выкупавшиеся в реке фабричные купца Пурова. Увидев отца Паисия, напрягавшего свое внимание на высь поднебесную, и богомолок, которые стояли неподвижно и тоже смотрели вверх, они остановились и стали глядеть туда же. То же самое сделал и мальчик, ведший нищего-слепца, и мужик, несший для свалки на площади бочонок испортившихся сельдей.\n— Что-то случилось, надо думать, — сказал Почешихин. — Пожар, что ли? Да нет, не видать дыму! Эй, Кузьма! — крикнул он остановившемуся мужику. — Что там случилось?\nМужик что-то ответил, но Почешихин и Оптимов ничего не расслышали. У всех лавочных дверей показались сонные приказчики. Штукатуры, мазавшие лабаз купца Фертикулина, оставили свои лестницы и присоединились к фабричным. Пожарный, описывавший босыми ногами круги на каланче, остановился и, поглядев немного, спустился вниз. Каланча осиротела. Это показалось подозрительным.\n— Уж не пожар ли где-нибудь? Да вы не толкайтесь! Чёрт свинячий!\n— Где вы видите пожар? Какой пожар? Господа, разойдитесь! Вас честью просят!\n— Должно, внутри загорелось!\n— Честью просит, а сам руками тычет. Не махайте руками! Вы хоть и господин начальник, а вы не имеете никакого полного права рукам волю давать!\n— На мозоль наступил! А, чтоб тебя раздавило!\n— Кого раздавило? Ребята, человека задавили!\n— Почему такая толпа? За какой надобностью?\n— Человека, ваше выскблаародие, задавило!\n— Где? Рразойдитесь! Господа, честью прошу! Честью просят тебя, дубина!\n— Мужиков толкай, а благородных не смей трогать! Не прикасайся!\n— Нешто это люди? Нешто их, чертей, проймешь добрым словом? Сидоров, сбегай-ка за Акимом Данилычем! Живо! Господа, ведь вам же плохо будет! Придет Аким Данилыч, и вам же достанется! И ты тут, Парфен?! А еще тоже слепец, святой старец! Ничего не видит, а туда же, куда и люди, не повинуется! Смирнов, запиши Парфена!\n— Слушаю! И пуровских прикажете записать? Вот этот самый, который щека распухши, — это пуровский!\n— Пуровских не записывай покуда... Пуров завтра именинник!\nСкворцы темной тучей поднялись над садом отца протоиерея, но Почешихин и Оптимов уже не видели их; они стояли и всё глядели вверх, стараясь понять, зачем собралась такая толпа и куда она смотрит. Показался Аким Данилыч. Что-то жуя и вытирая губы, он взревел и врезался в толпу.\n— Пожжаррные, приготовьсь! Рразойдитесь! Господин Оптимов, разойдитесь, ведь вам же плохо будет! Чем в газеты на порядочных людей писать разные критики, вы бы лучше сами старались вести себя посущественней! Добру-то не научат газеты!\n— Прошу вас не касаться гласности! — вспылил Оптимов. — Я литератор и не дозволю вам касаться гласности, хотя, по долгу гражданина, и почитаю вас, как отца и благодетеля!\n— Пожарные, лей!\n— Воды нет, ваше высокоблаародие!\n— Не рразговаривать! Поезжайте за водой! Живааа!\n— Не на чем ехать, ваше высокоблагородие. Майор на пожарных лошадях поехали ихнюю тетеньку провожать!\n— Разойдитесь! Сдай назад, чтоб тебя черти взяли... Съел? Запиши-ка его, чёрта!\n— Карандаш потерялся, ваше высокоблаародие...\nТолпа всё увеличивалась и увеличивалась... Бог знает, до каких бы размеров она выросла, если бы в трактире Грешкина не вздумали пробовать полученный на днях из Москвы новый орган. Заслышав «Стрелочка», толпа ахнула и повалила к трактиру. Так никто и не узнал, почему собралась толпа, а Оптимов и Почешихин уже забыли о скворцах, истинных виновниках происшествия. Через час город был уже недвижим и тих, и виден был только один-единственный человек — это пожарный, ходивший на каланче...\nВечером того же дня Аким Данилыч сидел в бакалейной лавке Фертикулина, пил лимонад-газес с коньяком и писал: «Кроме официальной бумаги, смею добавить, ваше — ство, и от себя некоторое присовокупление. Отец и благодетель! Именно только молитвами вашей добродетельной супруги, живущей в благорастворенной даче близ нашего города, дело не дошло до крайних пределов! Столько я вынес за сей день, что и описать не могу. Распорядительность Крушенского и пожарного майора Портупеева не находит себе подходящего названия. Горжусь сими достойными слугами отечества! Я же сделал всё, что может сделать слабый человек, кроме добра ближнему ничего не желающий, и, сидя теперь среди домашнего очага своего, благодарю со слезами Того, кто не допустил до кровопролития. Виновные, за недостатком улик, сидят пока взаперти, но думаю их выпустить через недельку. От невежества преступили заповедь!»" }, { "work_id": "local-poem-92", "source": "dir:poems/Pushkin/К морю.txt", "title": "К морю", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 283, "text": "Александр Пушкин\nК МОРЮ\nПрощай, свободная стихия!\nВ последний раз передо мной\nТы катишь волны голубые\nИ блещешь гордою красой.\nКак друга ропот заунывный,\nКак зов его в прощальный час,\nТвой грустный шум, твой шум призывный\nУслышал я в последний раз.\nМоей души предел желанный!\nКак часто по брегам твоим\nБродил я тихий и туманный,\nЗаветным умыслом томим!\nКак я любил твои отзывы,\nГлухие звуки, бездны глас\nИ тишину в вечерний час,\nИ своенравные порывы!\nСмиренный парус рыбарей,\nТвоею прихотью хранимый,\nСкользит отважно средь зыбей:\nНо ты взыграл, неодолимый,\nИ стая тонет кораблей.\nНе удалось навек оставить\nМне скучный, неподвижный брег,\nТебя восторгами поздравить\nИ по хребтам твоим направить\nМой поэтической побег!\nТы ждал, ты звал... я был окован;\nВотще рвалась душа моя:\nМогучей страстью очарован,\nУ берегов остался я...\nО чем жалеть? Куда бы ныне\nЯ путь беспечный устремил?\nОдин предмет в твоей пустыне\nМою бы душу поразил.\nОдна скала, гробница славы...\nТам погружались в хладный сон\nВоспоминанья величавы:\nТам угасал Наполеон.\nТам он почил среди мучений.\nИ вслед за ним, как бури шум,\nДругой от нас умчался гений,\nДругой властитель наших дум.\nИсчез, оплаканный свободой,\nОставя миру свой венец.\nШуми, взволнуйся непогодой:\nОн был, о море, твой певец.\nТвой образ был на нем означен,\nОн духом создан был твоим:\nКак ты, могущ, глубок и мрачен,\nКак ты, ничем неукротим.\nМир опустел... Теперь куда же\nМеня б ты вынес, океан?\nСудьба людей повсюду та же:\nГде капля блага, там на страже\nУж просвещенье иль тиран.\nПрощай же, море! Не забуду\nТвоей торжественной красы\nИ долго, долго слышать буду\nТвой гул в вечерние часы.\nВ леса, в пустыни молчаливы\nПеренесу, тобою полн,\nТвои скалы, твои заливы,\nИ блеск, и тень, и говор волн." }, { "work_id": "local-prose-93", "source": "dir:prose/Gorky/Человек.txt", "title": "Человек", "author": "Gorky", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1740, "text": "Максим Горький\nЧЕЛОВЕК\nI\n...В часы усталости духа, — когда память оживляет тени прошлого и от них на сердце веет холодом, — когда мысль, как бесстрастное солнце осени, освещает грозный хаос настоящего и зловеще кружится над хаосом дня, бессильная подняться выше, лететь вперед, — в тяжелые часы усталости духа я вызываю пред собой величественный образ Человека.\nЧеловек! Точно солнце рождается в груди моей, и в ярком свете его медленно шествует — вперед! и — выше! трагически прекрасный Человек!\nЯ вижу его гордое чело и смелые, глубокие глаза, а в них — лучи бесстрашной Мысли, той величавой силы, которая в моменты утомленья — творит богов, в эпохи бодрости — их низвергает.\nЗатерянный среди пустынь вселенной, один на маленьком куске земли, несущемся с неуловимой быстротою куда-то в глубь безмерного пространства, терзаемый мучительным вопросом — «зачем он существует?» — он мужественно движется — вперед! и — выше! — по пути к победам над всеми тайнами земли и неба.\nИдет он, орошая кровью сердца свой трудный, одинокий, гордый путь, и создает из этой жгучей крови — поэзии нетленные цветы; тоскливый крик души своей мятежной он в музыку искусно претворяет, из опыта — науки создает и, каждым шагом украшая жизнь, как солнце землю щедрыми лучами, — он движется все — выше! и — вперед! звездою путеводной для земли...\nВооруженный только силой Мысли, которая то молнии подобна, то холодно спокойна, точно меч, — идет свободный, гордый Человек далеко впереди людей и выше жизни, один — среди загадок бытия, один — среди толпы своих ошибок... и все они ложатся тяжким гнетом на сердце гордое его, и ранят сердце, и терзают мозг, и, возбуждая в нем горячий стыд за них, зовут его — их уничтожить.\nИдет! В груди его ревут инстинкты: противно ноет голос самолюбья, как наглый нищий, требуя подачки; привязанностей цепкие волокна опутывают сердце, точно плющ, питаются его горячей кровью и громко требуют уступок силе их... все чувства овладеть желают им; все жаждет власти над его душою.\nА тучи разных мелочей житейских подобны грязи на его дороге и гнусным жабам на его пути.\nИ как планеты окружают солнце, — так Человека тесно окружают созданья его творческого духа: его — всегда голодная — Любовь; вдали, за ним, прихрамывает Дружба; пред ним идет усталая Надежда; вот Ненависть, охваченная Гневом, звенит оковами терпенья на руках, а Вера смотрит темными очами в его мятежное лицо и ждет его в свои спокойные объятья...\nОн знает всех в своей печальной свите — уродливы, несовершенны, слабы созданья его творческого духа!\nОдетые в лохмотья старых истин, отравленные ядом предрассудков, они враждебно идут сзади Мысли, не поспевая за ее полетом, как ворон за орлом не поспевает, и с нею спор о первенстве ведут, и редко с ней сливаются они в одно могучее и творческое пламя.\nИ тут же — вечный спутник Человека, немая и таинственная Смерть, всегда готовая поцеловать его в пылающее жаждой жизни сердце.\nОн знает всех в своей бессмертной свите, и, наконец, еще одно он знает — Безумие...\nКрылатое, могучее, как вихрь, оно следит за ним враждебным взором и окрыляет Мысль своею силой, стремясь вовлечь ее в свой дикий танец...\nИ только Мысль — подруга Человека, и только с ней всегда он неразлучен, и только пламя Мысли освещает пред ним препятствия его пути, загадки жизни, сумрак тайн природы и темный хаос в сердце у него.\nСвободная подруга Человека, Мысль всюду смотрит зорким, острым глазом и беспощадно освещает все:\n— Любви коварные и пошлые уловки, ее желанье овладеть любимым, стремленье унижать и унижаться и — Чувственности грязный лик за ней:\n— пугливое бессилие Надежды и Ложь за ней, — сестру ее родную, — нарядную, раскрашенную Ложь, готовую всегда и всех утешить и — обмануть своим красивым словом.\nМысль освещает в дряблом сердце Дружбы ее расчетливую осторожность, ее жестокое, пустое любопытство, и зависти гнилые пятна, и клеветы зародыши на них.\nМысль видит черной Ненависти силу и знает: если снять с нее оковы, тогда она все на земле разрушит и даже справедливости побеги не пощадит!\nМысль освещает в неподвижной Вере и злую жажду безграничной власти, стремящейся поработить все чувства, и спрятанные когти изуверства, бессилие ее тяжелых крылий, и — слепоту пустых ее очей.\nОна в борьбу вступает и со Смертью: ей, из животного создавшей Человека, ей, сотворившей множество богов, системы философские, науки — ключи к загадкам мира, — свободной и бессмертной Мысли, — противна и враждебна эта сила, бесплодная и часто глупо злая.\nСмерть для нее ветошнице подобна, — ветошнице, что ходит по задворкам и собирает в грязный свой мешок отжившее, гнилое, ненужные отбросы, но порою — ворует нагло здоровое и крепкое.\nПропитанная запахом гниенья, окутанная ужаса покровом, бесстрастная, безличная, немая, суровою и черною загадкой всегда стоит пред Человеком Смерть, а Мысль ее ревниво изучает — творящая и яркая, как солнце, исполненная дерзости безумной и гордого сознания бессмертья...\nТак шествует мятежный Человек сквозь жуткий мрак загадок бытия — вперед! и — выше! все — вперед! и — выше!\nII\nВот он устал, шатается и стонет; испуганное сердце ищет Веры и громко просит нежных ласк Любви.\nИ Слабостью рожденные три птицы — Уныние, Отчаянье, Тоска, — три черные, уродливые птицы, — зловеще реют над его душою и все поют ему угрюмо песнь о том, что он — ничтожная букашка, что ограничено его сознанье, бессильна Мысль, смешна святая Гордость, и — что бы он ни делал — он умрет!\nДрожит его истерзанное сердце под эту песнь и лживую и злую; сомнений иглы колют мозг его, и на глазах блестит слеза обиды...\nИ если Гордость в нем не возмутится, страх Смерти властно гонит Человека в темницу Веры, Любовь, победно улыбаясь, влечет его в свои объятья, скрывая в громких обещаньях счастья печальное бессилье быть свободной и жадный деспотизм инстинкта.\nВ союзе с Ложью, робкая Надежда поет ему о радостях покоя, поет о тихом счастье примиренья и мягкими, красивыми словами баюкает дремотствующий дух, толкая его в тину сладкой Лени и в лапы Скуки, дочери ее.\nИ, по внушенью близоруких чувств, он торопливо насыщает мозг и сердце приятным ядом той циничной Лжи, которая открыто учит, что Человеку нет пути иного, как путь на скотный двор спокойного довольства самим собою.\nНо Мысль горда, и Человек ей дорог, — она вступает в злую битву с Ложью, и поле битвы — сердце Человека.\nКак враг, она преследует его; как червь, неутомимо точит мозг; как засуха, опустошает грудь; и, как палач, пытает Человека, безжалостно сжимая его сердце бодрящим холодом Тоски по правде, суровой мудрой правде жизни, которая хоть медленно растет, но ясно видима сквозь сумрак заблуждений, как некий огненный цветок, рожденный Мыслью.\nНо если Человек отравлен ядом Лжи неизлечимо и грустно верит, что на земле нет счастья выше полноты желудка и души, нет наслаждений выше сытости, покоя и мелких жизненных удобств, тогда в плену ликующего чувства печально опускает крылья Мысль и — дремлет, оставляя Человека во власти его сердца.\nИ, облаку заразному подобна, гнилая Пошлость, подлой Скуки дочь, со всех сторон ползет на Человека, окутывая едкой серой пылью и мозг его, и сердце, и глаза.\nИ Человек теряет сам себя, перерожденный слабостью своею в животное без Гордости и Мысли...\nНо если возмущенье вспыхнет в нем, оно разбудит Мысль, и — вновь идет он дальше, один сквозь терния своих ошибок, один средь жгучих искр своих сомнений, один среди развалин старых истин!\nВеличественный, гордый и свободный, он мужественно смотрит в очи правде и говорит сомнениям своим:\n— Вы лжете, говоря, что я бессилен, что ограничено сознание мое! Оно — растет! Я это знаю, вижу, я чувствую — оно во мне растет! Я постигаю рост сознанья моего моих страданий силой, и — знаю — если б не росло оно, я не страдал бы более, чем прежде.\n— Но с каждым шагом я все большего хочу, все больше чувствую, все больше, глубже вижу, и этот быстрый рост моих желаний — могучий рост сознанья моего! Теперь оно во мне подобно искре — ну что ж? Ведь искры — это матери пожаров! Я — в будущем — пожар во тьме вселенной! И призван я, чтоб осветить весь мир, расплавить тьму его загадок тайных, найти гармонию между собой и миром, в себе самом гармонию создать и, озарив весь мрачный хаос жизни на этой исстрадавшейся земле, покрытой, как накожною болезнью, корой несчастий, скорби, горя, злобы, — всю злую грязь с нее смести в могилу прошлого!\n— Я призван для того, чтобы распутать узлы всех заблуждений и ошибок, связавшие запуганных людей в кровавый и противный ком животных, взаимно пожирающих друг друга!\n— Я создан Мыслию затем, чтоб опрокинуть, разрушить, растоптать все старое, все тесное и грязное, все злое, — и новое создать на выкованных Мыслью незыблемых устоях свободы, красоты и — уваженья к людям!\n— Непримиримый враг позорной нищеты людских желаний, хочу, чтоб каждый из людей был Человеком!\n— Бессмысленна, постыдна и противна вся эта жизнь, в которой непосильный и рабский труд одних бесследно, весь уходит на то, чтобы другие пресыщались и хлебом и дарами духа!\n— Да будут прокляты все предрассудки, предубежденья и привычки, опутавшие мозг и жизнь людей, подобно липкой паутине. Они мешают жить, насилуя людей, — я их разрушу!\n— Мое оружье — Мысль, а твердая уверенность в свободе Мысли, в ее бессмертии и вечном росте творчества ее — неисчерпаемый источник моей силы!\n— Мысль для меня есть вечный и единственно не ложный маяк во мраке жизни, огонь во тьме ее позорных заблуждений; я вижу, что все ярче он горит, все глубже освещает бездны тайн, и я иду в лучах бессмертной Мысли, вослед за ней, все — выше! и — вперед!\n— Для Мысли нет твердынь несокрушимых, и нет святынь незыблемых ни на земле, ни в небе! Все создается ею, и это ей дает святое, неотъемлемое право разрушить все, что может помешать свободе ее роста.\n— Спокойно сознаю, что предрассудки — обломки старых истин, а тучи заблуждений, что ныне кружатся над жизнью, все созданы из пепла старых правд, сожженных пламенем все той же Мысли, что некогда их сотворила.\n— И сознаю, что побеждают не те, которые берут плоды победы, а только те, что остаются на поле битвы...\n— Смысл жизни — вижу в творчестве, а творчество самодовлеет и безгранично!\n— Иду, чтобы сгореть как можно ярче и глубже осветить тьму жизни. И гибель для меня — моя награда.\n— Иных наград не нужно для меня, я вижу: власть — постыдна и скучна, богатство — тяжело и глупо, а слава — предрассудок, возникший из неумения людей ценить самих себя и рабской их привычки унижаться.\n— Сомнения! Вы — только искры Мысли, не более. Сама себя собою испытуя, она родит вас от избытка сил и кормит вас — своей же силой!\n— Настанет день — в груди моей сольются в одно великое и творческое пламя мир чувства моего с моей бессмертной Мыслью, и этим пламенем я выжгу из души все темное, жестокое и злое, и буду я подобен тем богам, что Мысль моя творила и творит!\n— Все в Человеке — все для Человека!\nВот снова, величавый и свободный, подняв высоко гордую главу, он медленно, но твердыми шагами идет по праху старых предрассудков, один в седом тумане заблуждений, за ним — пыль прошлого тяжелой тучей, а впереди — стоит толпа загадок, бесстрастно ожидающих его.\nОни бесчисленны, как звезды в бездне неба, и Человеку нет конца пути!\nТак шествует мятежный Человек — вперед! и — выше! все — вперед! и — выше!" }, { "work_id": "local-poem-94", "source": "dir:poems/Pushkin/Элегия (Опять я ваш, о юные друзья...).txt", "title": "Элегия (опять я ваш, о юные друзья...)", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 177, "text": "Александр Пушкин\nЭЛЕГИЯ\nОпять я ваш, о юные друзья!\nПечальные сокрылись дни разлуки:\nИ брату вновь простерлись ваши руки,\nВаш резвый круг увидел снова я.\nВсе те же вы, но время уж не то же:\nУже не вы душе всего дороже,\nУж я не тот... невидимой стезей\nУшла пора веселости беспечной,\nНавек ушла — и жизни скоротечной\nЛуч утренний бледнеет надо мной.\nОтверженный судьбой несправедливой,\nИ ласки муз, и радость, и покой —\nЯ все забыл; печали молчаливой\nРука лежит над юною главой...\nПеред собой одну печаль я вижу!\nМне скучен мир, мне страшен дневный свет,\nИду в леса, в которых жизни нет,\nГде мертвый мрак, — я радость ненавижу,\nВо мне застыл ее минутный след.\nЧтоб отогнать угрюмые страданья,\nНапрасно вы несете лиру мне:\nМинувших дней погаснули мечтанья,\nИ умер глас в бесчувственной струне.\nОпали вы, листы вчерашней розы!\nНе доцвели до завтрашних лучей.\nУмчались вы, дни радости моей!\nУмчались вы — невольно льются слезы,\nИ вяну я на темном утре дней.\nО дружество! предай меня забвенью;\nВ безмолвии покорствую судьбам,\nОставь меня сердечному мученью,\nОставь меня пустыням и слезам." }, { "work_id": "local-poem-95", "source": "dir:poems/Lermontov/Родина.txt", "title": "Родина", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 128, "text": "Михаил Лермонтов\nРОДИНА\nЛюблю отчизну я, но странною любовью!\n Не победит ее рассудок мой.\n Ни слава, купленная кровью,\nНи полный гордого доверия покой,\nНи темной старины заветные преданья\nНе шевелят во мне отрадного мечтанья,\n Но я люблю — за что, не знаю сам —\n Ее степей холодное молчанье,\n Ее лесов безбрежных колыханье,\nРазливы рек ее, подобные морям;\nПроселочным путем люблю скакать в телеге\nИ, взором медленным пронзая ночи тень,\nВстречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,\nДрожащие огни печальных деревень.\n Люблю дымок спаленной жнивы,\n В степи ночующий обоз\n И на холме средь желтой нивы\n Чету белеющих берез.\n С отрадой, многим незнакомой,\n Я вижу полное гумно,\n Избу, покрытую соломой,\n С резными ставнями окно;\n И в праздник, вечером росистым,\n Смотреть до полночи готов\n На пляску с топаньем и свистом\n Под говор пьяных мужичков." }, { "work_id": "local-prose-96", "source": "dir:prose/Chekhov/Пересолил.txt", "title": "Пересолил", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1130, "text": "Антон Чехов\nПЕРЕСОЛИЛ\nЗемлемер Глеб Гаврилович Смирнов приехал на станцию «Гнилушки». До усадьбы, куда он был вызван для межевания, оставалось еще проехать на лошадях верст тридцать — сорок. (Ежели возница не пьян и лошади не клячи, то и тридцати верст не будет, а коли возница с мухой да кони наморены, то целых пятьдесят наберется.)\n— Скажите, пожалуйста, где я могу найти здесь почтовых лошадей? — обратился землемер к станционному жандарму.\n— Которых? Почтовых? Тут за сто верст путевой собаки не сыщешь, а не то что почтовых... Да вам куда ехать?\n— В Девкино, имение генерала Хохотова.\n— Что ж? — зевнул жандарм. — Ступайте за станцию, там на дворе иногда бывают мужики, возят пассажиров.\nЗемлемер вздохнул и поплелся за станцию. Там, после долгих поисков, разговоров и колебаний, он нашел здоровеннейшего мужика, угрюмого, рябого, одетого в рваную сермягу и лапти.\n— Чёрт знает какая у тебя телега! — поморщился землемер, влезая в телегу. — Не разберешь, где у нее зад, где перед...\n— Что ж тут разбирать-то? Где лошадиный хвост, там перед, а где сидит ваша милость, там зад...\nЛошаденка была молодая, но тощая, с растопыренными ногами и покусанными ушами. Когда возница приподнялся и стегнул ее веревочным кнутом, она только замотала головой, когда же он выбранился и стегнул ее еще раз, то телега взвизгнула и задрожала, как в лихорадке. После третьего удара телега покачнулась, после же четвертого она тронулась с места.\n— Этак мы всю дорогу поедем? — спросил землемер, чувствуя сильную тряску и удивляясь способности русских возниц соединять тихую, черепашью езду с душу выворачивающей тряской.\n— До-о-едем! — успокоил возница. — Кобылка молодая, шустрая... Дай ей только разбежаться, так потом и не остановишь... Но-о-о, прокля...тая!\nКогда телега выехала со станции, были сумерки. Направо от землемера тянулась темная, замерзшая равнина, без конца и краю... Поедешь по ней, так наверно заедешь к чёрту на кулички. На горизонте, где она исчезала и сливалась с небом, лениво догорала холодная осенняя заря... Налево от дороги в темнеющем воздухе высились какие-то бугры, не то прошлогодние стоги, не то деревня. Что было впереди, землемер не видел, ибо с этой стороны всё поле зрения застилала широкая, неуклюжая спина возницы. Было тихо, но холодно, морозно.\n«Какая, однако, здесь глушь! — думал землемер, стараясь прикрыть свои уши воротником от шинели. — Ни кола ни двора. Не ровен час — нападут и ограбят, так никто и не узнает, хоть из пушек пали... Да и возница ненадежный... Ишь, какая спинища! Этакое дитя природы пальцем тронет, так душа вон! И морда у него зверская, подозрительная».\n— Эй, милый, — спросил землемер, — как тебя зовут?\n— Меня-то? Клим.\n— Что, Клим, как у вас здесь? Не опасно? Не шалят?\n— Ничего, бог миловал... Кому ж шалить?\n— Это хорошо, что не шалят... Но на всякий случай все-таки я взял с собой три револьвера, — соврал землемер. — А с револьвером, знаешь, шутки плохи. С десятью разбойниками можно справиться...\nСтемнело. Телега вдруг заскрипела, завизжала, задрожала и, словно нехотя, повернула налево.\n«Куда же это он меня повез? — подумал землемер. — Ехал всё прямо и вдруг налево. Чего доброго, завезет, подлец, в какую-нибудь трущобу и... и... Бывают ведь случаи!»\n— Послушай, — обратился он к вознице. — Так ты говоришь, что здесь не опасно? Это жаль... Я люблю с разбойниками драться... На вид-то я худой, болезненный, а силы у меня, словно у быка... Однажды напало на меня три разбойника... Так что ж ты думаешь? Одного я так трахнул, что... что, понимаешь, богу душу отдал, а два другие из-за меня в Сибирь пошли на каторгу. И откуда у меня сила берется, не знаю... Возьмешь одной рукой какого-нибудь здоровилу, вроде тебя, и... и сковырнешь.\nКлим оглянулся на землемера, заморгал всем лицом и стегнул по лошаденке.\n— Да, брат... — продолжал землемер. — Не дай бог со мной связаться. Мало того, что разбойник без рук, без ног останется, но еще и перед судом ответит... Мне все судьи и исправники знакомы. Человек я казенный, нужный... Я вот еду, а начальству известно... так и глядят, чтоб мне кто-нибудь худа не сделал. Везде по дороге за кустиками урядники да сотские понатыканы... По... по... постой! — заорал вдруг землемер. — Куда же это ты въехал? Куда ты меня везешь?\n— Да нешто не видите? Лес!\n«Действительно, лес... — подумал землемер. — А я-то испугался! Однако, не нужно выдавать своего волнения... Он уже заметил, что я трушу. Отчего это он стал так часто на меня оглядываться? Наверное, замышляет что-нибудь... Раньше ехал еле-еле, нога за ногу, а теперь ишь как мчится!»\n— Послушай, Клим, зачем ты так гонишь лошадь?\n— Я ее не гоню. Сама разбежалась... Уж как разбежится, так никаким средствием ее не остановишь... И сама она не рада, что у ней ноги такие.\n— Врешь, брат! Вижу, что врешь! Только я тебе не советую так быстро ехать. Попридержи-ка лошадь... Слышишь? Попридержи!\n— Зачем?\n— А затем... затем, что за мной со станции должны выехать четыре товарища. Надо, чтоб они нас догнали... Они обещали догнать меня в этом лесу... С ними веселей будет ехать... Народ здоровый, коренастый... у каждого по пистолету... Что это ты всё оглядываешься и движешься, как на иголках? а? Я, брат, тово... брат... На меня нечего оглядываться... интересного во мне ничего нет... Разве вот револьверы только... Изволь, если хочешь, я их выну, покажу... Изволь...\nЗемлемер сделал вид, что роется в карманах, и в это время случилось то, чего он не мог ожидать при всей своей трусости. Клим вдруг вывалился из телеги и на четвереньках побежал к чаще.\n— Караул! — заголосил он. — Караул! Бери, окаянный, и лошадь и телегу, только не губи ты моей души! Караул!\nПослышались скорые, удаляющиеся шаги, треск хвороста — и всё смолкло... Землемер, не ожидавший такого реприманда, первым делом остановил лошадь, потом уселся поудобней на телеге и стал думать.\n«Убежал... испугался, дурак... Ну, как теперь быть? Самому продолжать путь нельзя, потому что дороги не знаю, да и могут подумать, что я у него лошадь украл... Как быть?» — Клим! Клим!\n— Клим!.. — ответило эхо.\nОт мысли, что ему всю ночь придется просидеть в темном лесу на холоде и слышать только волков, эхо да фырканье тощей кобылки, землемера стало коробить вдоль спины, словно холодным терпугом.\n— Климушка! — закричал он. — Голубчик! Где ты, Климушка?\nЧаса два кричал землемер, и только после того, как он охрип и помирился с мыслью о ночевке в лесу, слабый ветерок донес до него чей-то стон.\n— Клим! Это ты, голубчик? Поедем!\n— У... убьешь!\n— Да я пошутил, голубчик! Накажи меня господь, пошутил! Какие у меня револьверы! Это я от страха врал! Сделай милость, поедем! Мерзну!\nКлим, сообразив, вероятно, что настоящий разбойник давно бы уж исчез с лошадью и телегой, вышел из лесу и нерешительно подошел к своему пассажиру.\n— Ну, чего, дура, испугался? Я... я пошутил, а ты испугался... Садись!\n— Бог с тобой, барин, — проворчал Клим, влезая в телегу. — Если б знал, и за сто целковых не повез бы. Чуть я не помер от страха...\nКлим стегнул по лошаденке. Телега задрожала. Клим стегнул еще раз, и телега покачнулась. После четвертого удара, когда телега тронулась с места, землемер закрыл уши воротником и задумался. Дорога и Клим ему уже не казались опасными." }, { "work_id": "local-prose-97", "source": "dir:prose/Bryusov/Дитя и безумец.txt", "title": "Дитя и безумец", "author": "Bryusov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 989, "text": "В.Я. Брюсов\n\nДитя и безумец\n\n Mаленькая Катя спросила:\n - Мама, что сегодня за праздник?\n Мать отвечала:\n - Сегодня родится Младенец Христос.\n - Тот, Который за всех людей пролил кровь?\n - Да, девочка.\n - Где же Он родится?\n - В Вифлееме. Евреи воображали, что Он придет как царь, а Он родился в смиренной доле. Ты помнишь картинку: Младенец Христос лежит в яслях в вертепе, так как Святому Семейству не нашлось приюта в гостинице? И туда приходили поклоняться Младенцу волхвы и пастухи.\n Маленькая Катя думала: \"Если Христос пришел спасти всех людей, почему же пришли поклониться Ему только волхвы и пастухи? Почему не идут поклониться Ему папа и мама, ведь Он пришел и их спасти?\" Но спросить обо всем этом Катя не смела, потому что мама была строгая и не любила, когда ее долго расспрашивают, а отец и совсем не терпел, чтобы его отрывали от книг. Но Катя боялась, что Христос прогневается на папу и маму за то, что они не пришли поклониться Ему. Понемногу в ее голове стал складываться план, как пойти в Вифлеем самой, поклониться Младенцу и просить прощения за папу и маму.\n В восемь часов Катю послали спать. Мама раздела ее сама, так как няня еще не вернулась от всенощной. Катя спала одна в комнате. Отец ее находил, что надо с детства приучать не бояться одиночества, темноты и прочих, как он говорил, глупостей. Катя твердо решила не засыпать, но, как всегда с ней бывало, это ей не удалось. Она много раз хотела не спать и подсмотреть, все ли остается ночью, как днем, стоят ли дома на улицах, или они на ночь исчезают, - но всегда засыпала раньше взрослых. Так случилось и сегодня. Несмотря на все ее старание не спать, глаза слиплись сами собой, и она забылась.\n Ночью, однако, она вдруг проснулась. Словно ее разбудил кто-то. Было темно и тихо. Только из соседней комнаты слышалось сонное дыхание няни. Катя сразу вспомнила, что ей надо идти в Вифлеем. Желание спать прошло совершенно. Она неслышно поднялась и начала, торопясь, одеваться. Обыкновенно ее одевала няня, и ей очень трудно было натянуть чулки и застегнуть пуговочки сзади. Наконец, одевшись, она на цыпочках пробралась в переднюю. По счастью, ее шубка висела так, что она могла достать ее, встав на скамейку. Катя надела свою шубку из гагачьего пуху, гамаши, ботики и шапку с наушниками. Входная дверь была с английским замком, и Катя умела отпирать ее без шума.\n Катя вышла, проскользнула мимо спящего швейцара, отперла наружную дверь, так как ключ был в замке, и очутилась на улице.\n Было морозно, но ясно. Свет фонарей искрился на чистом, чуть-чуть заледеневшем снеге. Шаги раздавались в тишине четко.\n На улице никого не было. Катя прошла ее до угла и наудачу повернула направо. Она не знала, куда идти. Надо было спросить. Но первый встретившийся ей господин был так угрюм, так торопился, что она не посмела. Господин посмотрел на нее из своего поднятого мехового воротника и, не сказав ни слова, зашагал дальше.\n Вторым встречным был пьяный мастеровой. Он что-то крикнул Кате, протянул к ней руки, но, когда она в страхе отбежала в сторону, тотчас забыл про нее и пошел вперед, затянув песню.\n Наконец Катя почти наткнулась на высокого старика, с седой бородой, в белой папахе и в дохе. Старик, увидав девочку, остановился. Катя решилась спросить его.\n - Скажите, пожалуйста, как пройти в Вифлеем?\n - Да ведь мы в Вифлееме, - отвечал старик.\n - Разве? А где же тот вертеп, где в яслях лежит Младенец Христос?\n - Вот я иду туда, - отвечал старик.\n - Ах, как хорошо, не будете ли добры проводить и меня? Я не знаю дороги, а мне очень нужно поклониться Младенцу Христу.\n - Пойдем, я тебя проведу.\n Говоря так, старик взял девочку за руку и повел ее быстро. Катя старалась поспевать за ним, но ей это было трудно.\n - Когда мы торопимся, - решилась она наконец сказать, - мама берет извозчика.\n - Видишь ли, девочка, - отвечал старик, - у меня нет денег. У меня все отняли книжники и фарисеи. Но давай я понесу тебя.\n Старик поднял Катю сильными руками и, держа ее как перышко, зашагал дальше. Катя видела перед собой его всклоченную седую бороду.\n - Кто же вы такой? - спросила она.\n - А я - Симеон Богоприимец. Видишь ли, я был в числе семидесяти толковников. Мы переводили Библию. Но, дойдя до стиха \"Се дева во чреве приемлет...\", я усомнился. И за это должен жить, доколе же сказанное не исполнится. Доколе я не возьму Сына Девы на руки, мне нельзя умереть. А книжники и фарисеи стерегут меня зорко.\n Катя не совсем понимала слова старика. Но ей было тепло, так как он запахнул ее дохой. От зимнего воздуха у нее кружилась голова. Они все шли по каким-то пустынным улицам, ряды фонарей бесконечно уходили вперед, суживаясь в точку, и Катя не то засыпала, не то только закрывала глаза.\n Старик дошел до деревянного домика в предместье и сказал Кате:\n - Здесь живет слуга Ирода, но он мой друг, и я войду.\n В окнах был еще свет. Старик постучался. Послышались шаги, скрип ключа, дверь отворилась. Старик внес Катю в темную переднюю. Перед ними в полном изумлении стоял немолодой уже человек в синих очках.\n - Семен, - сказал он, - это ты? Как ты попал сюда?\n - Молчи. Я обманул книжников и фарисеев и темничных сторожей. Сегодня праздничная ночь, они менее бдительны. Вот я и убежал.\n - А шуба у тебя чья?\n - Я взял у смотрителя. Но это я возвращу. Я еще вернусь. Пусть мучают, но мне надо было пойти, я должен увидать Христа, иначе мне нельзя умереть.\n - Но что же это за девочка? - воскликнул господин в очках, который лишь теперь рассмотрел Катю.\n - Она тоже идет в вертеп.\n - Да, мне надо поклониться Младенцу Христу, - вставила Катя.\n Господин в очках покачал головой. Он взял Катю от старика, отнес ее в соседнюю комнату и передал какой-то старушке. Катя еще говорила, что ей надо идти, но она так устала и измерзла, что не очень сопротивлялась, когда ее раздели, натерли вином и уложили в теплую постель. Она уснула тотчас.\n Старика тоже уложили.\n На другой день через участок и родители отыскали Катю, и смотрители сумасшедшего дома - своего бежавшего пациента. Дитя и безумец - оба шли поклониться Христу. Благо тому, кто и сознательно жаждет того же." }, { "work_id": "local-poem-98", "source": "dir:poems/Pushkin/Деревня.txt", "title": "Деревня", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 322, "text": "Александр Пушкин\nДЕРЕВНЯ\nПриветствую тебя, пустынный уголок,\nПриют спокойствия, трудов и вдохновенья,\nГде льется дней моих невидимый поток\n На лоне счастья и забвенья.\nЯ твой: я променял порочный двор цирцей,\nРоскошные пиры, забавы, заблужденья\nНа мирный шум дубров, на тишину полей,\nНа праздность вольную, подругу размышленья.\n Я твой: люблю сей темный сад\n С его прохладой и цветами,\nСей луг, уставленный душистыми скирдами,\nГде светлые ручьи в кустарниках шумят.\nВезде передо мной подвижные картины:\nЗдесь вижу двух озер лазурные равнины,\nГде парус рыбаря белеет иногда,\nЗа ними ряд холмов и нивы полосаты,\n Вдали рассыпанные хаты,\nНа влажных берегах бродящие стада,\nОвины дымные и мельницы крилаты;\n Везде следы довольства и труда...\nЯ здесь, от суетных оков освобожденный,\nУчуся в истине блаженство находить,\nСвободною душой закон боготворить,\nРоптанью не внимать толпы непросвещенной,\nУчастьем отвечать застенчивой мольбе\n И не завидывать судьбе\nЗлодея иль глупца — в величии неправом.\nОракулы веков, здесь вопрошаю вас!\n В уединенье величавом\n Слышнее ваш отрадный глас.\n Он гонит лени сон угрюмый,\n К трудам рождает жар во мне,\n И ваши творческие думы\n В душевной зреют глубине.\n\nНо мысль ужасная здесь душу омрачает:\n Среди цветущих нив и гор\nДруг человечества печально замечает\nВезде невежества убийственный позор.\n Не видя слез, не внемля стона,\nНа пагубу людей избранное судьбой,\nЗдесь барство дикое, без чувства, без закона,\nПрисвоило себе насильственной лозой\nИ труд, и собственность, и время земледельца.\nСклонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,\nЗдесь рабство тощее влачится по браздам\n Неумолимого владельца.\nЗдесь тягостный ярем до гроба все влекут,\nНадежд и склонностей в душе питать не смея,\n Здесь девы юные цветут\n Для прихоти бесчувственной злодея.\nОпора милая стареющих отцов,\nМладые сыновья, товарищи трудов,\nИз хижины родной идут собой умножить\nДворовые толпы измученных рабов.\nО, если б голос мой умел сердца тревожить!\nПочто в груди моей горит бесплодный жар\nИ не дан мне судьбой витийства грозный дар?\nУвижу ль, о друзья! народ неугнетенный\nИ рабство, падшее по манию царя,\nИ над отечеством свободы просвещенной\nВзойдет ли наконец прекрасная заря?" }, { "work_id": "local-prose-99", "source": "dir:prose/Chekhov/В вагоне.txt", "title": "В вагоне", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1445, "text": "Антон Чехов\nВ ВАГОНЕ\nПочтовый поезд номер такой-то мчится на всех парах от станции «Веселый Трах-Тарарах» до станции «Спасайся, кто может!». Локомотив свистит, шипит, пыхтит, сопит... Вагоны дрожат и своими неподмазанными колесами воют волками и кричат совами. На небе, на земле и в вагонах тьма... «Что-то будет! что-то будет!» — стучат дрожащие от старости лет вагоны... «Огого-гого-о-о!» — подхватывает локомотив... По вагонам вместе с карманолюбцами гуляют сквозные ветры. Страшно... Я высовываю свою голову в окно и бесцельно смотрю в бесконечную даль. Все огни зеленые: скандал, надо полагать, еще не скоро. Диска и станционных огней не видно... Тьма, тоска, мысль о смерти, воспоминания детства... Боже мой!\n— Грешен!! — шепчу я. — Ох, как грешен!..\nКто-то лезет в мой задний карман. В кармане нет ничего, но все-таки ужасно... Я оборачиваюсь. Предо мной незнакомец. На нем соломенная шляпа и темно-серая блуза.\n— Что вам угодно? — спрашиваю я его, ощупывая свои карманы.\n— Ничего-с! Я в окно смотрю-с! — отвечает он, отдергивая руку и налегая мне на спину.\nСлышен сиплый пронзительный свист... Поезд начинает идти всё тише и тише и наконец останавливается. Выхожу из вагона и иду к буфету выпить для храбрости. У буфета теснится публика и поездная бригада.\n— Гм... Водка, а не горько! — говорит солидный обер-кондуктор, обращаясь к толстому господину. Толстый господин хочет что-то сказать и не может: поперек горла остановился у него годовалый бутерброд.\n— Жиндаррр!!! Жиндаррр!!! — кричит кто-то на плацформе таким голосом, каким во время оно, до потопа, кричали голодные мастодонты, ихтиозавры и плезиозавры... Иду посмотреть, в чем дело... У одного из вагонов первого класса стоит господин с кокардой и указывает публике на свои ноги. С несчастного, в то время когда он спал, стащили сапоги и чулки...\n— В чем же я поеду теперь? — кричит он. — Мне до Ррревеля ехать! Вы должны смотреть!\nПеред ним стоит жандарм и уверяет его, что «здесь кричать не приходится»... Иду в свой вагон № 224. В моем вагоне всё то же: тьма, храп, табачный и сивушный запахи, пахнет русским духом. Возле меня храпит рыженький судебный следователь, едущий в Киев из Рязани... В двух-трех шагах от следователя дремлет хорошенькая... Крестьянин, в соломенной шляпе, сопит, пыхтит, переворачивается на все бока и не знает, куда положить свои длинные ноги. Кто-то в углу закусывает и чамкает во всеуслышание... Под скамьями спит богатырским сном народ. Скрипит дверь. Входят две сморщенные старушонки с котомками на спинах...\n— Сядем сюда, мать моя! — говорит одна. — Темень-то какая! Искушение да и только... Никак наступила на кого... А где Пахом?\n— Пахом? Ах, батюшти! Где ж это он? Ах, батюшти!\nСтарушонка суетится, отворяет окно и осматривает плацформу.\n— Пахо-ом! — дребезжит она. — Где ты? Пахом! Мы тутотко!\n— У меня беда-а! — кричит голос за окном. — В машину не пущают!\n— Не пущают? Который это не пущает? Плюнь! Не может тебя никто не пустить, ежели у тебя настоящий билет есть!\n— Билеты уже не продают! Касс заперли!\nПо плацформе кто-то ведет лошадь. Топот и фырканье.\n— Сдай назад! — кричит жандарм. — Куда лезешь? Чего скандалишь?\n— Петровна! — стонет Пахом.\nПетровна сбрасывает с себя узел, хватает в руки большой жестяной чайник и выбегает из вагона. Бьет второй звонок. Входит маленький кондуктор с черными усиками.\n— Вы бы взяли билет! — обращается он к старцу, сидящему против меня. — Контролер здесь!\n— Да? Гм... Это нехорошо... Какой?.. Князь?\n— Ну... Князя сюда и палками не загонишь...\n— Так кто же? С бородой?\n— Да, с бородой...\n— Ну, коли этот, то ничего. Он добрый человек.\n— Как хотите.\n— А много зайцев едет?\n— Душ сорок будет.\n— Ннно? Молодцы! Ай да коммерсанты!\nСердце у меня сжимается. Я тоже зайцем еду. Я всегда езжу зайцем. На железных дорогах зайцами называются гг. пассажиры, затрудняющие разменом денег не кассиров, а кондукторов. Хорошо, читатель, ездить зайцем! Зайцам полагается, по нигде еще не напечатанному тарифу, 75% уступки, им не нужно толпиться около кассы, вынимать ежеминутно из кармана билет, с ними кондуктора вежливее и... всё что хотите, одним словом!\n— Чтоб я заплатил когда-нибудь и что-нибудь!? — бормочет старец. — Да никогда! Я плачу кондуктору. У кондуктора меньше денег, чем у Полякова!\nДребезжит третий звонок.\n— Ах, матушки! — хлопочет старушонка. — Где ж это Петровна? Ведь вот уж и третий звонок! Наказание божие... Осталась! Осталась бедная... А вещи ее тут... Што с вещами-то делать, с сумочкой? Родимые мои, ведь она осталась!\nСтарушонка на минуту задумывается.\n— Пущай с вещами остается! — говорит она и бросает сумочку Петровны в окно.\nЕдем к станции Халдеево, а по путеводителю «Фрум — Общая Могила». Входят контролер и обер-кондуктор со свечой.\n— Вашшш... билеты! — кричит обер-кондуктор.\n— Ваш билет! — обращается контролер ко мне и к старцу.\nМы ёжимся, сжимаемся, прячем руки и впиваемся глазами в ободряющее лицо обер-кондуктора.\n— Получите! — говорит контролер своему спутнику и отходит. Мы спасены.\n— Ваш билет! Ты! Ваш билет! — толкает обер-кондуктор спящего парня. Парень просыпается и вынимает из шапки желтый билетик.\n— Куда же ты едешь? — говорит контролер, вертя между пальцами билет. — Ты не туда едешь!\n— Ты, дуб, не туда едешь! — говорит обер-кондуктор. — Ты не на тот поезд сел, голова! Тебе нужно на Живодерово, а мы едем на Халдеево! Вааазьми! Вот не нужно быть никогда дураком!\nПарень усиленно моргает глазами, тупо смотрит на улыбающуюся публику и начинает тереть рукавом глаза.\n— Ты не плачь! — советует публика. — Ты лучше попроси! Такой здоровый болван, а ревешь! Женат небось, детей имеешь.\n— Вашшш... билет!.. — обращается обер-кондуктор к косарю в цилиндре.\n— Га?\n— Вашшш... билеты! Поворачивайся!\n— Билет? Нешто нужно?\n— Билет!!!\n— Понимаем... Отчего не дать, коли нужно? Даадим! — Косарь в цилиндре лезет за пазуху и со скоростью двух с половиною вершков в час вытаскивает оттуда засаленную бумагу и подает ее контролеру.\n— Кого даешь? Это паспорт! Ты давай билет!\n— Другого у меня билета нету! — говорит косарь, видимо встревоженный.\n— Как же ты едешь, когда у тебя нет билета?\n— Да я заплатил.\n— Кому ты заплатил? Что врешь?\n— Кондухтырю.\n— Какому?\n— А шут его знает какому! Кондухтырю, вот и всё... Не бери, говорил, билета, мы тебя и так провезем... Ну, я и не взял...\n— А вот мы с тобой на станции поговорим! Мадам, ваш билет!\nДверь скрипит, отворяется, и ко всеобщему нашему удивлению входит Петровна.\n— Насилу, мать моя, нашла свой вагон... Кто их разберет, все одинаковые... А Пахома так и не впустили, аспиды... Где моя сумочка?\n— Гм... Искушение... Я тебе ее в окошко выбросила! Я думала, что ты осталась!\n— Куда бросила?\n— В окно... Кто ж тебя знал?\n— Спасибо... Кто тебя просил? Ну да и ведьма, прости господи! Что теперь делать? Своей не бросила, паскуда... Морду бы свою ты лучше выбросила! Аааа... штоб тебе повылазило!\n— Нужно будет со следующей станции телеграфировать! — советует смеющаяся публика.\nПетровна начинает голосить и нечестиво браниться. Ее подруга держится за свою суму и также плачет. Входит кондуктор.\n— Чьи веш-ш-ш...чи! — выкрикивает он, держа в руках вещи Петровны.\n— Хорошенькая! — шепчет мне мой vis-à-vis старец, кивая на хорошенькую. — Г-м-м-м... хорррошенькая... Чёрт подери, хлороформу нет! Дал бы ей понюхать, да и целуй во все лопатки! Благо все спят!..\nСоломенная шляпа ворочается и во всеуслышание сердится на свои непослушные ноги.\n— Ученые... — бормочет он. — Ученые... Небось, против естества вещей и предметов не пойдешь!.. Ученые... гм... Небось не сделают так, чтоб ноги можно было отвинчивать и привинчивать по произволению!\n— Я тут ни при чем... Спросите товарища прокурора! — бредит мой сосед-следователь.\nВ дальнем углу два гимназиста, унтер-офицер и молодой человек в синих очках при свете четырех папирос жарят в картеж...\nНаправо от меня сидит высокая барыня из породы «само собою разумеется». От нее разит пудрой и пачулями.\n— Ах, что за прелесть эта дорога! — шепчет над ее ухом какой-то гусь, шепчет приторно до... до отвращения, как-то французисто выговаривая буквы г, н и р. — Нигде так быстро и приятно не бывает сближение, как в дороге! Люблю тебя, дорога!\nПоцелуй... Другой... Чёрт знает что! Хорошенькая просыпается, обводит глазами публику и... бессознательно кладет головку на плечо соседа, жреца Фемиды... а он, дурак, спит!!\nПоезд останавливается. Полустанок.\n— Поезд стоит две минуты... — бормочет сиплый, надтреснутый бас вне вагона. Проходят две минуты, проходят еще две... Проходит пять, десять, двадцать, а поезд всё еще стоит. Что за чёрт? Выхожу из вагона и направляюсь к локомотиву.\n— Иван Матвеич! Скоро ж ты, наконец? Чёрт! — кричит обер-кондуктор под локомотив.\nИз-под локомотива выползает на брюхе машинист, красный, мокрый, с куском сажи на носу...\n— У тебя есть бог или нет? — обращается он к обер-кондуктору. — Ты человек или нет? Что подгоняешь? Не видишь, что ли? Ааа... чтоб вам всем повылазило!.. Разве это локомотив? Это не локомотив, а тряпка! Не могу я везти на нем!\n— Что же делать?\n— Делай что хочешь! Давай другой, а на этом не поеду! Да ты войди в положение...\nПомощники машиниста бегают вокруг неисправного локомотива, стучат, кричат... Начальник станции в красной фуражке стоит возле и рассказывает своему помощнику анекдоты из превеселого еврейского быта... Идет дождь... Направляюсь в вагон... Мимо мчится незнакомец в соломенной шляпе и темно-серой блузе... В его руках чемодан. Чемодан этот мой... Боже мой!" }, { "work_id": "local-poem-100", "source": "dir:poems/Nekrasov/В дороге.txt", "title": "В дороге", "author": "Nekrasov", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 434, "text": "Николай Некрасов\nВ ДОРОГЕ\n«Скучно! скучно!.. Ямщик удалой,\nРазгони чем-нибудь мою скуку!\nПесню, что ли, приятель, запой\nПро рекрутский набор и разлуку;\nНебылицей какой посмеши\nИли, что ты видал, расскажи —\nБуду, братец, за всё благодарен».\n— Самому мне невесело, барин:\nСокрушила злодейка жена!..\nСлышь ты, смолоду, сударь, она\nВ барском доме была учена\nВместе с барышней разным наукам,\nПонимаешь-ста, шить и вязать,\nНа варгане играть и читать —\nВсем дворянским манерам и штукам.\nОдевалась не то, что у нас\nНа селе сарафанницы наши,\nА, примерно представить, в атлас;\nЕла вдоволь и меду и каши.\nВид вальяжный имела такой,\nХоть бы барыне, слышь ты, природной,\nИ не то что наш брат крепостной,\nТоись, сватался к ней благородной\n(Слышь, учитель-ста врезамшись был,\nБаит кучер, Иваныч Торопка), —\nДа, знать, счастья ей бог не судил:\nНе нужна-ста в дворянстве холопка!\nВышла замуж господская дочь,\nДа и в Питер... А справивши свадьбу,\nСам-ат, слышь ты, вернулся в усадьбу,\nЗахворал и на Троицу в ночь\nОтдал богу господскую душу,\nСиротинкой оставивши Грушу...\nЧерез месяц приехал зятек —\nПеребрал по ревизии души\nИ с запашки ссадил на оброк,\nА потом добрался и до Груши.\nЗнать, она согрубила ему\nВ чем-нибудь, али напросто тесно\nВместе жить показалось в дому,\nПонимаешь-ста, нам неизвестно, —\nВоротил он ее на село —\nЗнай-де место свое ты, мужичка!\nВзвыла девка — крутенько пришло:\nБелоручка, вишь ты, белоличка!\nКак на грех, девятнадцатый год\nМне в ту пору случись... посадили\nНа тягло — да на ней и женили...\nТоись, сколько я нажил хлопот!\nВид такой, понимаешь, суровой...\nНи косить, ни ходить за коровой!..\nГрех сказать, чтоб ленива была,\nДа, вишь, дело в руках не спорилось!\nКак дрова или воду несла,\nКак на барщину шла — становилось\nИнда жалко подчас... да куды! —\nНе утешишь ее и обновкой:\nТо натерли ей ногу коты,\nТо, слышь, ей в сарафане неловко.\nПри чужих и туда и сюда,\nА украдкой ревет как шальная...\nПогубили ее господа,\nА была бы бабенка лихая!\nНа какой-то патрет всё глядит\nДа читает какую-то книжку...\nИнда страх меня, слышь ты, щемит,\nЧто погубит она и сынишку:\nУчит грамоте, моет, стрижет,\nСловно ба́рченка, каждый день чешет,\nБить не бьет — бить и мне не дает...\nДа недолго пострела потешит!\nСлышь, как щепка худа и бледна,\nХодит, тоись, совсем через силу,\nВ день двух ложек не съест толокна —\nЧай, свалим через месяц в могилу...\nА с чего?.. Видит бог, не томил\nЯ ее безустанной работой...\nОдевал и кормил, без пути не бранил,\nУважал, тоись, вот как, с охотой...\nА, слышь, бить — так почти не бивал,\nРазве только под пьяную руку...\n«Ну, довольно, ямщик! Разогнал\nТы мою неотвязную скуку!..»" }, { "work_id": "local-prose-101", "source": "dir:prose/Chekhov/День за городом.txt", "title": "День за городом", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1709, "text": "Антон Чехов\nДЕНЬ ЗА ГОРОДОМ\n(СЦЕНКА)\nДевятый час утра.\nНавстречу солнцу ползет темная, свинцовая громада. На ней то там, то сям красными зигзагами мелькает молния. Слышны далекие раскаты грома. Теплый ветер гуляет по траве, гнет деревья и поднимает пыль. Сейчас брызнет майский дождь и начнется настоящая проза.\nПо селу бегает шестилетняя нищенка Фекла и ищет сапожника Терентия. Беловолосая босоногая девочка бледна. Глаза ее расширены, губы дрожат.\n— Дяденька, где Терентий? — спрашивает она каждого встречного. Никто не отвечает. Все заняты приближающейся грозой и прячутся в избы. Наконец встречается ей пономарь Силантий Силыч, друг и приятель Терентия. Он идет и шатается от ветра.\n— Дяденька, где Терентий?\n— На огородах, — отвечает Силантий.\nНищенка бежит за избы на огороды и находит там Терентия. Сапожник Терентий, высокий старик с рябым худощавым лицом и с очень длинными ногами, босой и одетый в порванную женину кофту, стоит около грядок и пьяными, посоловелыми глазками глядит на темную тучу. На своих длинных, точно журавлиных, ногах он покачивается от ветра, как скворечня.\n— Дядя Терентий! — обращается к нему беловолосая нищенка. — Дяденька, родненький!\nТерентий нагибается к Фекле и его пьяное, суровое лицо покрывается улыбкой, какая бывает на лицах людей, когда они видят перед собой что-нибудь маленькое, глупенькое, смешное, но горячо любимое.\n— А-аа... раба божия Фекла! — говорит он, нежно сюсюкая. — Откуда бог принес?\n— Дяденька Терентий, — всхлипывает Фекла, дергая сапожника за полу. — С братцем Данилкой беда приключилась! Пойдем!\n— Какая такая беда? У-ух, какой гром! Свят, свят, свят... Какая беда?\n— В графской роще Данилка засунул в дупло руку и вытащить теперь не может. Поди, дяденька, вынь ему руку, сделай милость!\n— Как же это он руку засунул? Зачем?\n— Хотел достать мне из дупла кукушечье яйцо.\n— Не успел еще день начаться, а у вас уже горе... — крутит головой Терентий, медленно сплевывая. — Ну, что ж мне таперя с тобой делать? Надо идтить... Надо, волк вас заешь, баловников! Пойдем, сирота!\nТерентий идет с огорода и, высоко поднимая свои длинные ноги, начинает шагать вдоль по улице. Он идет быстро, не глядя по сторонам и не останавливаясь, точно его пихают сзади или пугают погоней. За ним едва поспевает нищенка Фекла.\nПутники выходят из деревни и по пыльной дороге направляются к синеющей вдали графской роще. К ней версты две будет. А тучи уже заволокли солнце и скоро на небе не остается ни одного голубого местечка. Темнеет.\n— Свят, свят, свят, — шепчет Фекла, спеша за Терентием.\nПервые брызги, крупные и тяжелые, черными точками ложатся на пыльную дорогу. Большая капля падает на щеку Феклы и ползет слезой к подбородку.\n— Дождь начался! — бормочет сапожник, взбудораживая пыль своими босыми костистыми ногами. — Это слава богу, брат Фекла. Дождиком трава и деревья питаются, как мы хлебом. А в рассуждении грома ты не бойся, сиротка. За что тебя этакую махонькую убивать?\nВетер, когда пошел дождь, утихает. Шумит только дождь, стуча, как мелкая дробь, по молодой ржи и сухой дороге.\n— Измокнем мы с тобой, Феклушка! — бормочет Терентий. — Сухого места не останется... Хо-хо, брат! За шею потекло! Но ты не бойся, дура... Трава высохнет, земля высохнет, и мы с тобой высохнем. Солнце одно для всех.\nНад головами путников сверкает молния сажени в две длины. Раздается раскатистый удар, и Фекле кажется, что что-то большое, тяжелое и словно круглое катится по небу и прорывает небо над самой ее головой!\n— Свят, свят, свят... — крестится Терентий. — Не бойся, сиротка! Не по злобе гремит.\nНоги сапожника и Феклы покрываются кусками тяжелой, мокрой глины. Идти тяжело, скользко, но Терентий шагает всё быстрей и быстрей... Маленькая, слабосильная нищая задыхается и чуть не падает.\nНо вот наконец входят они в графскую рощу. Омытые деревья, потревоженные налетевшим порывом ветра, сыплют на них целый поток брызгов. Терентий спотыкается о пни и начинает идти тише.\n— Где же тут Данилка? — спрашивает он. — Веди к нему!\nФекла ведет его в чащу и, пройдя с четверть версты, указывает ему на брата Данилку. Ее брат, маленький, восьмилетний мальчик с рыжей, как охра, головой и бледным, болезненным лицом, стоит, прислонившись к дереву, и, склонив голову набок, косится на небо. Одна рука его придерживает поношенную шапчонку, другая спрятана в дупле старой липы. Мальчик всматривается в гремящее небо и, по-видимому, не замечает своей беды. Заслышав шаги и увидев сапожника, он болезненно улыбается и говорит:\n— Страсть какой гром, Терентий! Отродясь такого грома не было...\n— А рука твоя где?\n— В дупле... Вынь, сделай милость, Терентий!\nКрай дупла надломился и ущемил руку Данилы: дальше просунуть можно, а двинуть назад никак нельзя. Терентий надламывает отломок, и рука мальчика, красная и помятая, освобождается.\n— Страсть как гремит! — повторяет мальчик, почесывая руку. — А отчего это гремит, Терентий?\n— Туча на тучу надвигается... — говорит сапожник.\nПутники выходят из рощи и идут по опушке к чернеющей дороге. Гром мало-помалу утихает, и раскаты его слышатся уже издалека, со стороны деревни.\n— Тут, Терентий, намедни утки пролетели... — говорит Данилка, всё еще почесывая руку. — Должно, в Гнилых Займищах на болотах сядут. Фекла, хочешь, я тебе соловьиное гнездо покажу?\n— Не трогай, потревожишь... — говорит Терентий, выжимая из своей шапки воду. — Соловей птица певчая, безгрешная... Ему голос такой в горле даден, чтоб бога хвалить и человека увеселять. Грешно его тревожить.\n— А воробья?\n— Воробья можно. Злая птица, ехидная. Мысли у него в голове, словно у жулика. Не любит, чтоб человеку было хорошо. Когда Христа распинали, он жидам гвозди носил и кричал: «жив! жив!»...\nНа небе показывается светло-голубое пятно.\n— Погляди-кось! — говорит Терентий. — Муравейник разрыло! Затопило шельмов этаких!\nПутники нагибаются над муравейником. Ливень размыл жилище муравьев; насекомые встревоженно снуют по грязи и хлопочут около своих утонувших сожителей.\n— Ништо вам, не околеете! — ухмыляется сапожник. — Как только солнышко пригреет, и придете в чувство... Это вам, дуракам, наука. В другой раз не будете селиться на низком месте...\nИдут дальше.\n— А вот и пчелы! — вскрикивает Данилка, указывая на ветку молодого дуба.\nНа этой ветке, тесно прижавшись друг к другу, сидят измокшие и озябшие пчелы. Их так много, что из-за них не видно ни коры, ни листьев. Многие сидят друг на друге.\n— Это пчелиный рой, — учит Терентий. — Он летал и искал себе жилья, а как дождь-то брызнул на него, он и присел. Ежели рой летит, то нужно только водой на него брызнуть, чтоб он сел. Таперя, скажем, ежели захочешь их забрать, то опусти ветку с ними в мешок, потряси, они все и попадают.\nМаленькая Фекла вдруг морщится и сильно чешет себе шею. Брат глядит на ее шею и видит на ней большой волдырь.\n— Ге-ге! — смеется сапожник. — Знаешь ты, брат Фекла, откеда у тебя эта напасть? В роще где-нибудь на дереве сидят шпанские мухи. Вода текла с них и капнула тебе на шею — оттого и волдырь.\nСолнце показывается из-за облаков и заливает лес, поле и наших путников греющим светом. Темная, грозная туча ушла уже далеко и унесла с собою грозу. Воздух становится тепел и пахуч. Пахнет черемухой, медовой кашкой и ландышами.\n— Это зелье дают, когда из носа кровь идет, — говорит Терентий, указывая на мохнатый цветок. — Помогает...\nСлышится свист и гром, но не тот гром, который только что унесли с собой тучи. Перед глазами Терентия, Данилы и Феклы мчится товарный поезд. Локомотив, пыхтя и дыша черным дымом, тащит за собой больше двадцати вагонов. Сила у него необыкновенная. Детям интересно бы знать, как это локомотив, неживой и без помощи лошадей, может двигаться и тащить такую тяжесть, и Терентий берется объяснить им это:\n— Тут, ребята, вся штука в паре... Пар действует... Он, стало быть, прет под энту штуку, что около колес, а оно и тово... этого... и действует...\nПутники проходят через полотно железной дороги и затем, спустившись с насыпи, идут к реке. Идут они не за делом, а куда глаза глядят, и всю дорогу разговаривают. Данила спрашивает, Терентий отвечает...\nТерентий отвечает на все вопросы, и нет в природе той тайны, которая могла бы поставить его в тупик. Он знает всё. Так, он знает названия всех полевых трав, животных и камней. Он знает, какими травами лечат болезни, не затруднится узнать, сколько лошади или корове лет. Глядя на заход солнца, на лупу, на птиц, он может сказать, какая завтра будет погода. Да и не один Терентий так разумен. Силантий Силыч, кабатчик, огородник, пастух, вообще вся деревня, знают столько же, сколько и он. Учились эти люди не по книгам, а в поле, в лесу, на берегу реки. Учили их сами птицы, когда пели им песни, солнце, когда, заходя, оставляло после себя багровую зарю, сами деревья и травы.\nДанилка глядит на Терентия и с жадностью вникает в каждое его слово. Весной, когда еще не надоели тепло и однообразная зелень полей, когда всё ново и дышит свежестью, кому не интересно слушать про золотистых майских жуков, про журавлей, про колосящийся хлеб и журчащие ручьи?\nОба, сапожник и сирота, идут по полю, говорят без умолку и не утомляются. Они без конца бы ходили по белу свету. Идут они и в разговорах про красоту земли не замечают, что за ними следом семенит маленькая, тщедушная нищенка. Она тяжело ступает и задыхается. Слезы повисли на ее глазах. Она рада бы оставить этих неутомимых странников, но куда и к кому может она уйти? У нее нет ни дома, ни родных. Хочешь не хочешь, а иди и слушай разговоры.\nПеред полуднем все трое садятся на берегу реки. Данило вынимает из мешка кусок измокшего, превратившегося в кашицу хлеба, и путники начинают есть. Закусив хлебом, Терентий молится богу, потом растягивается на песчаном берегу и засыпает. Пока он спит, мальчик глядит на воду и думает. Много у него разных дум. Недавно он видел грозу, пчел, муравьев, поезд, теперь же перед его глазами суетятся рыбешки. Одни рыбки с вершок и больше, другие не длиннее ногтя. От одного берега к другому, подняв вверх голову, проплывает гадюка.\nТолько к вечеру наши странники возвращаются в деревню. Дети идут на ночлег в заброшенный сарай, где прежде ссыпался общественный хлеб, а Терентий, простившись с ними, направляется к кабаку. Прижавшись друг к другу, дети лежат на соломе и дремлют.\nМальчик не спит. Он смотрит в темноту, и ему кажется, что он видит всё, что видел днем: тучи, яркое солнце, птиц, рыбешек, долговязого Терентия. Изобилие впечатлений, утомление и голод берут свое. Он горит, как в огне, и ворочается с боку на бок. Ему хочется высказать кому-нибудь всё то, что теперь мерещится ему в потемках и волнует душу, но высказать некому. Фекла еще мала и не понять ей.\n«Ужо завтра Терентию расскажу...» — думает мальчик.\nЗасыпают дети, думая о бесприютном сапожнике. А ночью приходит к ним Терентий, крестит их и кладет им под головы хлеба. И такую любовь не видит никто. Видит ее разве одна только луна, которая плывет по небу и ласково, сквозь дырявую стреху, заглядывает в заброшенный сарай." }, { "work_id": "local-poem-102", "source": "dir:poems/Lermontov/Выхожу один я на дорогу.txt", "title": "Выхожу один я на дорогу", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 123, "text": "Михаил Лермонтов\n* * *\n1\nВыхожу один я на дорогу;\nСквозь туман кремнистый путь блестит;\nНочь тиха. Пустыня внемлет богу,\nИ звезда с звездою говорит.\n2\nВ небесах торжественно и чудно!\nСпит земля в сиянье голубом...\nЧто же мне так больно и так трудно?\nЖду ль чего? жалею ли о чем?\n3\nУж не жду от жизни ничего я,\nИ не жаль мне прошлого ничуть;\nЯ ищу свободы и покоя!\nЯ б хотел забыться и заснуть!\n4\nНо не тем холодным сном могилы...\nЯ б желал навеки так заснуть,\nЧтоб в груди дремали жизни силы,\nЧтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;\n5\nЧтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,\nПро любовь мне сладкий голос пел,\nНадо мной чтоб, вечно зеленея,\nТемный дуб склонялся и шумел." }, { "work_id": "local-prose-103", "source": "dir:prose/Chekhov/Выигрышный билет.txt", "title": "Выигрышный билет", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1414, "text": "Антон Чехов\nВЫИГРЫШНЫЙ БИЛЕТ\nИван Дмитрич, человек средний, проживающий с семьей тысячу двести рублей в год и очень довольный своей судьбой, как-то после ужина сел на диван и стал читать газету.\n— Забыла я сегодня в газету поглядеть, — сказала его жена, убирая со стола. — Посмотри, нет ли там таблицы тиражей?\n— Да, есть, — ответил Иван Дмитрич. — А разве твой билет не пропал в залоге?\n— Нет, я во вторник носила проценты.\n— Какой номер?\n— Серия 9 499, билет 26.\n— Так-с... Посмотрим-с... 9 499 и 26.\nИван Дмитрич не верил в лотерейное счастие и в другое время ни за что не стал бы глядеть в таблицу тиражей, но теперь от нечего делать и — благо, газета была перед глазами — он провел пальцем сверху вниз по номерам серий. И тотчас же, точно в насмешку над его неверием, не дальше как во второй строке сверху резко бросилась в глаза цифра 9 499! Не поглядев, какой номер билета, не проверяя себя, он быстро опустил газету на колени и, как будто кто плеснул ему на живот холодной водой, почувствовал под ложечкой приятный холодок: и щекотно, и страшно, и сладко!\n— Маша, 9 499 есть! — сказал он глухо.\nЖена поглядела на его удивленное, испуганное лицо и поняла, что он не шутит.\n— 9 499? — спросила она, бледнея и опуская на стол сложенную скатерть.\n— Да, да... Серьезно есть!\n— А номер билета?\n— Ах, да! Еще номер билета. Впрочем, постой... погоди. Нет, каково? Все-таки номер нашей серии есть! Все-таки, понимаешь...\nИван Дмитрич, глядя на жену, улыбался широко и бессмысленно, как ребенок, которому показывают блестящую вещь. Жена тоже улыбалась: ей, как и ему, приятно было, что он назвал только серию и не спешит узнать номер счастливого билета. Томить и дразнить себя надеждой на возможное счастие — это так сладко, жутко!\n— Наша серия есть, — сказал Иван Дмитрич после долгого молчания. — Значит, есть вероятность, что мы выиграли. Только вероятность, но всё же она есть!\n— Ну, теперь взгляни.\n— Постой. Еще успеем разочароваться. Это во второй строке сверху, значит, выигрыш в 75 000. Это не деньги, а сила, капитал! И вдруг я погляжу сейчас в таблицу, а там — 26! А? Послушай, а что если мы в самом деле выиграли?\nСупруги стали смеяться и долго глядели друг на друга молча. Возможность счастья отуманила их, они не могли даже мечтать, сказать, на что им обоим нужны эти 75 000, что они купят, куда поедут. Думали они только о цифрах 9 499 и 75 000, рисовали их в своем воображении, а о самом счастье, которое было так возможно, им как-то не думалось.\nИван Дмитрич, держа в руках газету, несколько раз прошелся из угла в угол и, только когда успокоился от первого впечатления, стал понемногу мечтать.\n— А что, если мы выиграли? — сказал он. — Ведь это новая жизнь, это катастрофа! Билет твой, но если бы он был моим, то я прежде всего, конечно, купил бы тысяч за 25 какую-нибудь недвижимость вроде имения; тысяч 10 на единовременные расходы: новая обстановка... путешествие, долги заплатить и прочее... Остальные 40 тысяч в банк под проценты...\n— Да, имение — это хорошо, — сказала жена, садясь и опуская на колени руки.\n— Где-нибудь в Тульской или Орловской губернии... Во-первых, дачи не нужно, во-вторых, все-таки доход.\nИ в его воображении затолпились картины, одна другой ласковей, поэтичней, и во всех этих картинах он видел себя самого сытым, спокойным, здоровым, ему тепло, даже жарко! Вот он, поевши холодной, как лед, окрошки, лежит вверх животом на горячем песке у самой речки или в саду под липой... Жарко... Сынишка и дочь ползают возле, роются в песке или ловят в траве козявок. Он сладко дремлет, ни о чем не думает и всем телом чувствует, что ему не идти на службу ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. А надоело лежать, он идет на сенокос или в лес за грибами или же глядит, как мужики ловят неводом рыбу. Когда садится солнце, он берет простыню, мыло и плетется в купальню, где не спеша раздевается, долго разглаживает ладонями свою голую грудь и лезет в воду. А в воде, около матовых мыльных кругов суетятся рыбешки, качаются зеленые водоросли. После купанья чай со сливками и со сдобными кренделями... Вечером прогулка или винт с соседями.\n— Да, хорошо бы купить имение, — говорит жена, тоже мечтая, и по лицу ее видно, что она очарована своими мыслями.\nИван Дмитрич рисует себе осень с дождями, с холодными вечерами и с бабьим летом. В это время нужно нарочно подольше гулять по саду, огороду, по берегу реки, чтобы хорошенько озябнуть, а потом выпить большую рюмку водки и закусить соленым рыжиком или укропным огурчиком и — выпить другую. Детишки бегут с огорода и тащат морковь и редьку, от которой пахнет свежей землей... А после развалиться на диване и не спеша рассматривать какой-нибудь иллюстрированный журнал, а потом прикрыть журналом лицо, расстегнуть жилетку, отдаться дремоте...\nЗа бабьим летом следует хмурое, ненастное время. Днем и ночью идет дождь, голые деревья плачут, ветер сыр и холоден. Собаки, лошади, куры — всё мокро, уныло, робко. Гулять негде, из дому выходить нельзя, целый день приходится шагать из угла в угол и тоскливо поглядывать на пасмурные окна. Скучно!\nИван Дмитрич остановился и посмотрел на жену.\n— Я, знаешь, Маша, за границу поехал бы, — сказал он.\nИ он стал думать о том, что хорошо бы поехать глубокой осенью за границу, куда-нибудь в южную Францию, Италию... Индию!\n— Я тоже непременно бы за границу поехала, — сказала жена. — Ну, посмотри номер билета!\n— Постой! Погоди...\nОн ходил по комнате и продолжал думать. Ему пришло на мысль: а что если в самом деле жена поедет за границу? Путешествовать приятно одному или же в обществе женщин легких, беззаботных, живущих минутой, а не таких, которые всю дорогу думают и говорят только о детях, вздыхают, пугаются и дрожат над каждой копейкой. Иван Дмитрич представил себе свою жену в вагоне со множеством узелков, корзинок, свертков; она о чем-то вздыхает и жалуется, что у нее от дороги разболелась голова, что у нее ушло много денег; то и дело приходится бегать на станцию за кипятком, бутербродами, водой... Обедать она не может, потому что это дорого...\n«А ведь она бы меня в каждой копейке усчитывала, — подумал он, взглянув на жену. — Билет-то ее, а не мой! Да и зачем ей за границу ехать? Чего она там не видала? Будет в номере сидеть да меня не отпускать от себя... Знаю!»\nИ он первый раз в жизни обратил внимание на то, что его жена постарела, подурнела, вся насквозь пропахла кухней, а сам он еще молод, здоров, свеж, хоть женись во второй раз.\n«Конечно, всё это пустяки и глупости, — думал он, — но... зачем бы она поехала за границу? Что она там понимает? А ведь поехала бы... Воображаю... А на самом деле для нее что Неаполь, что Клин — всё едино. Только бы мне помешала. Я бы у нее в зависимости был. Воображаю, как бы только получила деньги, то сейчас бы их по-бабьи под шесть замков... От меня будет прятать... Родне своей будет благотворить, а меня в каждой копейке усчитает».\nВспомнил Иван Дмитрич родню. Все эти братцы, сестрицы, тетеньки, дяденьки, узнав про выигрыш, приползут, начнут нищенски клянчить, маслено улыбаться, лицемерить. Противные, жалкие люди! Если им дать, то они еще попросят; а отказать — будут клясть, сплетничать, желать всяких напастей.\nИван Дмитрич припоминал своих родственников, и их лица, на которые он прежде глядел безразлично, казались ему теперь противными, ненавистными.\n«Это такие гадины!» — думал он.\nИ лицо жены стало казаться тоже противным, ненавистным. В душе его закипала против нее злоба, и он со злорадством думал:\n«Ничего не смыслит в деньгах, а потому скупа. Если бы выиграла, дала бы мне только сто рублей, а остальные — под замок».\nИ он уже не с улыбкою, а с ненавистью глядел на жену. Она тоже взглянула на него, и тоже с ненавистью и со злобой. У нее были свои радужные мечты, свои планы, свои соображения; она отлично понимала, о чем мечтает ее муж. Она знала, кто первый протянул бы лапу к ее выигрышу.\n«На чужой-то счет хорошо мечтать! — говорил ее взгляд. — Нет, ты не смеешь!»\nМуж понял ее взгляд; ненависть заворочалась у него в груди, и, чтобы досадить своей жене, он назло ей быстро заглянул на четвертую страницу газеты и провозгласил с торжеством:\n— Серия 9 499, билет 46! Но не 26!\nНадежда и ненависть обе разом исчезли, и тотчас же Ивану Дмитричу и его жене стало казаться, что их комнаты темны, малы и низки, что ужин, который они съели, не насыщает, а только давит под желудком, что вечера длинны и скучны...\n— Чёрт знает что, — сказал Иван Дмитрич, начиная капризничать. — Куда ни ступишь, везде бумажки под ногами, крошки, какая-то скорлупа. Никогда не подметают в комнатах! Придется из дому уходить, чёрт меня подери совсем. Уйду и повешусь на первой попавшейся осине." }, { "work_id": "local-poem-104", "source": "dir:poems/Lermontov/Смерть поэта.txt", "title": "Смерть поэта", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 387, "text": "СМЕРТЬ ПОЭТА\nОтмщенья, государь, отмщенья!\nПаду к ногам твоим:\nБудь справедлив и накажи убийцу,\nЧтоб казнь его в позднейшие века\nТвой правый суд потомству возвестила,\nЧтоб видели злодеи в ней пример.\n\n Погиб поэт! — невольник чести —\n Пал, оклеветанный молвой,\n С свинцом в груди и жаждой мести,\n Поникнув гордой головой!..\n Не вынесла душа поэта\n Позора мелочных обид,\n Восстал он против мнений света\n Один, как прежде... и убит!\n Убит!.. к чему теперь рыданья,\n Пустых похвал ненужный хор\n И жалкий лепет оправданья?\n Судьбы свершился приговор!\n Не вы ль сперва так злобно гнали\n Его свободный, смелый дар\n И для потехи раздували\n Чуть затаившийся пожар?\n Что ж? веселитесь... — он мучений\n Последних вынести не мог:\n Угас, как светоч, дивный гений,\n Увял торжественный венок.\n Его убийца хладнокровно\n Навел удар... спасенья нет:\n Пустое сердце бьется ровно.\n В руке не дрогнул пистолет,\n И что за диво?.. издалека,\n Подобный сотням беглецов,\n На ловлю счастья и чинов\n Заброшен к нам по воле рока;\n Смеясь, он дерзко презирал\n Земли чужой язык и нравы;\n Не мог щадить он нашей славы;\n Не мог понять в сей миг кровавый,\n На что́ он руку поднимал!..\n И он убит — и взят могилой,\n Как тот певец, неведомый, но милый,\n Добыча ревности глухой,\n Воспетый им с такою чудной силой,\nСраженный, как и он, безжалостной рукой.\nЗачем от мирных нег и дружбы простодушной\nВступил он в этот свет, завистливый и душный\nДля сердца вольного и пламенных страстей?\nЗачем он руку дал клеветникам ничтожным,\nЗачем поверил он словам и ласкам ложным,\n Он, с юных лет постигнувший людей?..\nИ прежний сняв венок, — они венец терновый,\nУвитый лаврами, надели на него:\n Но иглы тайные сурово\n Язвили славное чело;\nОтравлены его последние мгновенья\nКоварным шепотом насмешливых невежд,\n И умер он — с напрасной жаждой мщенья,\nС досадой тайною обманутых надежд.\n Замолкли звуки чудных песен,\n Не раздаваться им опять:\n Приют певца угрюм и тесен,\n И на устах его печать.\n А вы, надменные потомки\nИзвестной подлостью прославленных отцов,\nПятою рабскою поправшие обломки\nИгрою счастия обиженных родов!\nВы, жадною толпой стоящие у трона,\nСвободы, Гения и Славы палачи!\n Таитесь вы под сению закона,\n Пред вами суд и правда — всё молчи!..\nНо есть и божий суд, наперсники разврата!\n Есть грозный суд: он ждет;\n Он не доступен звону злата,\nИ мысли и дела он знает наперед.\nТогда напрасно вы прибегнете к злословью:\n Оно вам не поможет вновь,\nИ вы не смоете всей вашей черной кровью\n Поэта праведную кровь!" }, { "work_id": "local-prose-105", "source": "dir:prose/Chekhov/Тоска.txt", "title": "Тоска", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1465, "text": "Антон Чехов\nТОСКА\nКому повем печаль мою?..\n\nВечерние сумерки. Крупный мокрый снег лениво кружится около только что зажженных фонарей и тонким мягким пластом ложится на крыши, лошадиные спины, плечи, шапки. Извозчик Иона Потапов весь бел, как привидение. Он согнулся, насколько только возможно согнуться живому телу, сидит на козлах и не шевельнется. Упади на него целый сугроб, то и тогда бы, кажется, он не нашел нужным стряхивать с себя снег... Его лошаденка тоже бела и неподвижна. Своею неподвижностью, угловатостью форм и палкообразной прямизною ног она даже вблизи похожа на копеечную пряничную лошадку. Она, по всей вероятности, погружена в мысль. Кого оторвали от плуга, от привычных серых картин и бросили сюда в этот омут, полный чудовищных огней, неугомонного треска и бегущих людей, тому нельзя не думать...\nИона и его лошаденка не двигаются с места уже давно. Выехали они со двора еще до обеда, а почина всё нет и нет. Но вот на город спускается вечерняя мгла. Бледность фонарных огней уступает свое место живой краске, и уличная суматоха становится шумнее.\n— Извозчик, на Выборгскую! — слышит Иона. — Извозчик!\nИона вздрагивает и сквозь ресницы, облепленные снегом, видит военного в шинели с капюшоном.\n— На Выборгскую! — повторяет военный. — Да ты спишь, что ли? На Выборгскую!\nВ знак согласия Иона дергает вожжи, отчего со спины лошади и с его плеч сыплются пласты снега... Военный садится в сани. Извозчик чмокает губами, вытягивает по-лебединому шею, приподнимается и больше по привычке, чем по нужде, машет кнутом. Лошаденка тоже вытягивает шею, кривит свои палкообразные ноги и нерешительно двигается с места...\n— Куда прешь, леший! — на первых же порах слышит Иона возгласы из темной, движущейся взад и вперед массы. — Куда черти несут? Пррава держи!\n— Ты ездить не умеешь! Права держи! — сердится военный.\nБранится кучер с кареты, злобно глядит и стряхивает с рукава снег прохожий, перебегавший дорогу и налетевший плечом на морду лошаденки. Иона ерзает на козлах, как на иголках, тыкает в стороны локтями и водит глазами, как угорелый, словно не понимает, где он и зачем он здесь.\n— Какие все подлецы! — острит военный. — Так и норовят столкнуться с тобой или под лошадь попасть. Это они сговорились.\nИона оглядывается на седока и шевелит губами... Хочет он, по-видимому, что-то сказать, но из горла не выходит ничего, кроме сипенья.\n— Что? — спрашивает военный.\nИона кривит улыбкой рот, напрягает свое горло и сипит:\n— А у меня, барин, тово... сын на этой неделе помер.\n— Гм!.. Отчего же он умер?\nИона оборачивается всем туловищем к седоку и говорит:\n— А кто ж его знает! Должно, от горячки... Три дня полежал в больнице и помер... Божья воля.\n— Сворачивай, дьявол! — раздается в потемках. — Повылазило, что ли, старый пес? Гляди глазами!\n— Поезжай, поезжай... — говорит седок. — Этак мы и до завтра не доедем. Подгони-ка!\nИзвозчик опять вытягивает шею, приподнимается и с тяжелой грацией взмахивает кнутом. Несколько раз потом оглядывается он на седока, но тот закрыл глаза и, по-видимому, не расположен слушать. Высадив его на Выборгской, он останавливается у трактира, сгибается на козлах и опять не шевельнется... Мокрый снег опять красит набело его и лошаденку. Проходит час, другой...\nПо тротуару, громко стуча калошами и перебраниваясь, проходят трое молодых людей: двое из них высоки и тонки, третий мал и горбат.\n— Извозчик, к Полицейскому мосту! — кричит дребезжащим голосом горбач. — Троих... двугривенный!\nИона дергает вожжами и чмокает. Двугривенный цена не сходная, но ему не до цены... Что рубль, что пятак — для него теперь всё равно, были бы только седоки... Молодые люди, толкаясь и сквернословя, подходят к саням и все трое сразу лезут на сиденье. Начинается решение вопроса: кому двум сидеть, а кому третьему стоять? После долгой перебранки, капризничанья и попреков приходят к решению, что стоять должен горбач, как самый маленький.\n— Ну, погоняй! — дребезжит горбач, устанавливаясь и дыша в затылок Ионы. — Лупи! Да и шапка же у тебя, братец! Хуже во всем Петербурге не найти...\n— Гы-ы... гы-ы... — хохочет Иона. — Какая есть...\n— Ну ты, какая есть, погоняй! Этак ты всю дорогу будешь ехать? Да? А по шее?..\n— Голова трещит... — говорит один из длинных. — Вчера у Дукмасовых мы вдвоем с Васькой четыре бутылки коньяку выпили.\n— Не понимаю, зачем врать! — сердится другой длинный. — Врет, как скотина.\n— Накажи меня бог, правда...\n— Это такая же правда, как то, что вошь кашляет.\n— Гы-ы! — ухмыляется Иона. — Ве-еселые господа!\n— Тьфу, чтоб тебя черти!.. — возмущается горбач. — Поедешь ты, старая холера, или нет? Разве так ездят? Хлобысни-ка ее кнутом! Но, чёрт! Но! Хорошенько ее!\nИона чувствует за своей спиной вертящееся тело и голосовую дрожь горбача. Он слышит обращенную к нему ругань, видит людей, и чувство одиночества начинает мало-помалу отлегать от груди. Горбач бранится до тех пор, пока не давится вычурным, шестиэтажным ругательством и не разражается кашлем. Длинные начинают говорить о какой-то Надежде Петровне. Иона оглядывается на них. Дождавшись короткой паузы, он оглядывается еще раз и бормочет:\n— А у меня на этой неделе... тово... сын помер!\n— Все помрем... — вздыхает горбач, вытирая после кашля губы. — Ну, погоняй, погоняй! Господа, я решительно не могу дальше так ехать! Когда он нас довезет?\n— А ты его легонечко подбодри... в шею!\n— Старая холера, слышишь? Ведь шею накостыляю!.. С вашим братом церемониться, так пешком ходить!.. Ты слышишь, Змей Горыныч? Или тебе плевать на наши слова?\nИ Иона больше слышит, чем чувствует, звуки подзатыльника.\n— Гы-ы... — смеется он. — Веселые господа... дай бог здоровья!\n— Извозчик, ты женат? — спрашивает длинный.\n— Я-то? Гы-ы... ве-еселые господа! Таперя у меля одна жена — сырая земля... Хи-хо-хо... Могила, то есть!.. Сын-то вот помер, а я жив... Чудное дело, смерть дверью обозналась... Заместо того, чтоб ко мне идтить, она к сыну...\nИ Иона оборачивается, чтобы рассказать, как умер его сын, но тут горбач легко вздыхает и заявляет, что, слава богу, они, наконец, приехали. Получив двугривенный, Иона долго глядит вслед гулякам, исчезающим в темном подъезде. Опять он одинок, и опять наступает для него тишина... Утихшая ненадолго тоска появляется вновь и распирает грудь еще с большей силой. Глаза Ионы тревожно и мученически бегают по толпам, снующим по обе стороны улицы: не найдется ли из этих тысяч людей хоть один, который выслушал бы его? Но толпы бегут, не замечая ни его, ни тоски... Тоска громадная, не знающая границ. Лопни грудь Ионы и вылейся из нее тоска, так она бы, кажется, весь свет залила, но, тем не менее, ее не видно. Она сумела поместиться в такую ничтожную скорлупу, что ее не увидишь днем с огнем...\nИона видит дворника с кульком и решает заговорить с ним.\n— Милый, который теперь час будет? — спрашивает он.\n— Десятый... Чего же стал здесь? Проезжай!\nИона отъезжает на несколько шагов, изгибается и отдается тоске... Обращаться к людям он считает уже бесполезным. Но не проходит и пяти минут, как он выпрямляется, встряхивает головой, словно почувствовал острую боль, и дергает вожжи... Ему невмоготу.\n«Ко двору, — думает он. — Ко двору!»\nИ лошаденка, точно поняв его мысль, начинает бежать рысцой. Спустя часа полтора, Иона сидит уже около большой грязной печи. На печи, на полу, на скамьях храпит народ. В воздухе «спираль» и духота... Иона глядит на спящих, почесывается и жалеет, что так рано вернулся домой...\n«И на овес не выездил, — думает он. — Оттого-то вот и тоска. Человек, который знающий свое дело... который и сам сыт, и лошадь сыта, завсегда покоен...»\nВ одном из углов поднимается молодой извозчик, сонно крякает и тянется к ведру с водой.\n— Пить захотел? — спрашивает Иона.\n— Стало быть, пить!\n— Так... На здоровье... А у меня, брат, сын помер... Слыхал? На этой неделе в больнице... История!\nИона смотрит, какой эффект произвели его слова, но не видит ничего. Молодой укрылся с головой и уже спит. Старик вздыхает и чешется... Как молодому хотелось пить, так ему хочется говорить. Скоро будет неделя, как умер сын, а он еще путем не говорил ни с кем... Нужно поговорить с толком, с расстановкой... Надо рассказать, как заболел сын, как он мучился, что говорил перед смертью, как умер... Нужно описать похороны и поездку в больницу за одеждой покойника. В деревне осталась дочка Анисья... И про нее нужно поговорить... Да мало ли о чем он может теперь поговорить? Слушатель должен охать, вздыхать, причитывать... А с бабами говорить еще лучше. Те хоть и дуры, но ревут от двух слов.\n«Пойти лошадь поглядеть, — думает Иона. — Спать всегда успеешь... Небось, выспишься...»\nОн одевается и идет в конюшню, где стоит его лошадь. Думает он об овсе, сене, о погоде... Про сына, когда один, думать он не может... Поговорить с кем-нибудь о нем можно, но самому думать и рисовать себе его образ невыносимо жутко...\n— Жуешь? — спрашивает Иона свою лошадь, видя ее блестящие глаза. — Ну, жуй, жуй... Коли на овес не выездили, сено есть будем... Да... Стар уж стал я ездить... Сыну бы ездить, а не мне... То настоящий извозчик был... Жить бы только...\nИона молчит некоторое время и продолжает:\n— Так-то, брат кобылочка... Нету Кузьмы Ионыча... Приказал долго жить... Взял и помер зря... Таперя, скажем, у тебя жеребеночек, и ты этому жеребеночку родная мать... И вдруг, скажем, этот самый жеребеночек приказал долго жить... Ведь жалко?\nЛошаденка жует, слушает и дышит на руки своего хозяина...\nИона увлекается и рассказывает ей всё..." }, { "work_id": "local-poem-106", "source": "dir:poems/Pushkin/Элегия на смерть Анны Львовны.txt", "title": "Элегия на смерть анны львовны", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 76, "text": "Александр Пушкин\nЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ АННЫ ЛЬВОВНЫ\nОх, тетенька! ох, Анна Львовна,\nВасилья Львовича сестра!\nБыла ты к маменьке любовна,\nБыла ты к папеньке добра,\nБыла ты Лизаветой Львовной\nЛюбима больше серебра;\nМатвей Михайлович, как кровный,\nТебя встречал среди двора.\nДавно ли с Ольгою Сергевной,\nСо Львом Сергеичем давно ль,\nКак бы на смех судьбине гневной,\nТы разделяла хлеб да соль.\nУвы! зачем Василий Львович\nТвой гроб стихами обмочил,\nИли зачем подлец попович\nЕго Красовский пропустил." }, { "work_id": "local-poem-107", "source": "dir:poems/Pushkin/Узник.txt", "title": "Узник", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 72, "text": "Александр Пушкин\nУЗНИК\nСижу за решеткой в темнице сырой.\nВскормленный в неволе орел молодой,\nМой грустный товарищ, махая крылом,\nКровавую пищу клюет под окном,\nКлюет, и бросает, и смотрит в окно,\nКак будто со мною задумал одно.\nЗовет меня взглядом и криком своим\nИ вымолвить хочет: «Давай улетим!\nМы вольные птицы; пора, брат, пора!\nТуда, где за тучей белеет гора,\nТуда, где синеют морские края,\nТуда, где гуляем лишь ветер... да я!...»" }, { "work_id": "local-prose-108", "source": "dir:prose/Chekhov/Смерть чиновника.txt", "title": "Смерть чиновника", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 693, "text": "Антон Чехов\nСМЕРТЬ ЧИНОВНИКА\nВ один прекрасный вечер не менее прекрасный экзекутор, Иван Дмитрич Червяков, сидел во втором ряду кресел и глядел в бинокль на «Корневильские колокола». Он глядел и чувствовал себя на верху блаженства. Но вдруг... В рассказах часто встречается это «но вдруг». Авторы правы: жизнь так полна внезапностей! Но вдруг лицо его поморщилось, глаза подкатились, дыхание остановилось... он отвел от глаз бинокль, нагнулся и.. апчхи!!! Чихнул, как видите. Чихать никому и нигде не возбраняется. Чихают и мужики, и полицеймейстеры, и иногда даже и тайные советники. Все чихают. Червяков нисколько не сконфузился, утерся платочком и, как вежливый человек, поглядел вокруг себя: не обеспокоил ли он кого-нибудь своим чиханьем? Но тут уж пришлось сконфузиться. Он увидел, что старичок, сидевший впереди него, в первом ряду кресел, старательно вытирал свою лысину и шею перчаткой и бормотал что-то. В старичке Червяков узнал статского генерала Бризжалова, служащего по ведомству путей сообщения.\n«Я его обрызгал! — подумал Червяков. — Не мой начальник, чужой, но все-таки неловко. Извиниться надо».\nЧервяков кашлянул, подался туловищем вперед и зашептал генералу на ухо:\n— Извините, ваше — ство, я вас обрызгал... я нечаянно...\n— Ничего, ничего...\n— Ради бога, извините. Я ведь... я не желал!\n— Ах, сидите, пожалуйста! Дайте слушать!\nЧервяков сконфузился, глупо улыбнулся и начал глядеть на сцену. Глядел он, но уж блаженства больше не чувствовал. Его начало помучивать беспокойство. В антракте он подошел к Бризжалову, походил возле него и, поборовши робость, пробормотал:\n— Я вас обрызгал, ваше — ство... Простите... Я ведь... не то чтобы...\n— Ах, полноте... Я уж забыл, а вы всё о том же! — сказал генерал и нетерпеливо шевельнул нижней губой.\n«Забыл, а у самого ехидство в глазах, — подумал Червяков, подозрительно поглядывая на генерала. — И говорить не хочет. Надо бы ему объяснить, что я вовсе не желал... что это закон природы, а то подумает, что я плюнуть хотел. Теперь не подумает, так после подумает!..»\nПридя домой, Червяков рассказал жене о своем невежестве. Жена, как показалось ему, слишком легкомысленно отнеслась к происшедшему; она только испугалась, а потом, когда узнала, что Бризжалов «чужой», успокоилась.\n— А все-таки ты сходи, извинись, — сказала она. — Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь!\n— То-то вот и есть! Я извинялся, да он как-то странно... Ни одного слова путного не сказал. Да и некогда было разговаривать.\nНа другой день Червяков надел новый вицмундир, постригся и пошел к Бризжалову объяснить... Войдя в приемную генерала, он увидел там много просителей, а между просителями и самого генерала, который уже начал прием прошений. Опросив несколько просителей, генерал поднял глаза и на Червякова.\n— Вчера в «Аркадии», ежели припомните, ваше — ство, — начал докладывать экзекутор, — я чихнул-с и... нечаянно обрызгал... Изв...\n— Какие пустяки... Бог знает что! Вам что угодно? — обратился генерал к следующему просителю.\n«Говорить не хочет! — подумал Червяков, бледнея. — Сердится, значит... Нет, этого нельзя так оставить... Я ему объясню...»\nКогда генерал кончил беседу с последним просителем и направился во внутренние апартаменты, Червяков шагнул за ним и забормотал:\n— Ваше — ство! Ежели я осмеливаюсь беспокоить ваше — ство, то именно из чувства, могу сказать, раскаяния!.. Не нарочно, сами изволите знать-с!\nГенерал состроил плаксивое лицо и махнул рукой.\n— Да вы просто смеетесь, милостисдарь! — сказал он, скрываясь за дверью.\n«Какие же тут насмешки? — подумал Червяков. — Вовсе тут нет никаких насмешек! Генерал, а не может понять! Когда так, не стану же я больше извиняться перед этим фанфароном! Чёрт с ним! Напишу ему письмо, а ходить не стану! Ей-богу, не стану!»\nТак думал Червяков, идя домой. Письма генералу он не написал. Думал, думал, и никак не выдумал этого письма. Пришлось на другой день идти самому объяснять.\n— Я вчера приходил беспокоить ваше — ство, — забормотал он, когда генерал поднял на него вопрошающие глаза, — не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая, брызнул-с..., а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам... не будет...\n— Пошел вон!! — гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.\n— Что-с? — спросил шёпотом Червяков, млея от ужаса.\n— Пошел вон!! — повторил генерал, затопав ногами.\nВ животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся... Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и... помер." }, { "work_id": "local-poem-109", "source": "dir:poems/Pushkin/Во глубине сибирских руд....txt", "title": "Во глубине сибирских руд...", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 67, "text": "Александр Пушкин\n* * *\nВо глубине сибирских руд\nХраните гордое терпенье,\nНе пропадет ваш скорбный труд\nИ дум высокое стремленье.\nНесчастью верная сестра,\nНадежда в мрачном подземелье\nРазбудит бодрость и веселье,\nПридет желанная пора:\nЛюбовь и дружество до вас\nДойдут сквозь мрачные затворы,\nКак в ваши каторжные норы\nДоходит мой свободный глас.\nОковы тяжкие падут,\nТемницы рухнут — и свобода\nВас примет радостно у входа,\nИ братья меч вам отдадут." }, { "work_id": "local-prose-110", "source": "dir:prose/Chekhov/Дорогая собака.txt", "title": "Дорогая собака", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 683, "text": "Антон Чехов\nДОРОГАЯ СОБАКА\nПоручик Дубов, уже не молодой армейский служака, и вольноопределяющийся Кнапс сидели и выпивали.\n— Великолепный пес! — говорил Дубов, показывая Кнапсу свою собаку Милку. — Заме-ча-тельная собака! Вы обратите внимание на морду! Морда одна чего стоит! Ежели на любителя наскочить, так за одну морду двести рублей дадут! Не верите? В таком случае вы ничего не понимаете...\n— Я понимаю, но...\n— Ведь сеттер, чистокровный английский сеттер! Стойка поразительная, а чутье... шох! Боже, какой нюх! Знаете, сколько я дал за Милку, когда она была еще щенком? Сто рублей! Дивная собака! Ше-ельма, Милка! Ду-ура, Милка! Поди сюда, поди сюда... собачечка, песик мой...\nДубов привлек к себе Милку и поцеловал ее между ушей. На глазах у него выступили слезы.\n— Никому тебя не отдам... красавица моя... разбойник этакий. Ведь ты любишь меня, Милка? Любишь?.. Ну, пошла вон! — крикнул вдруг поручик. — Грязными лапами прямо на мундир лезешь! Да, Кнапс, полтораста рублей дал, за щенка! Стало быть, было за что! Одно только жаль: охотиться мне некогда! Гибнет без дела собака, талант свой зарывает... Потому-то и продаю. Купите, Кнапс! Всю жизнь будете благодарны! Ну, если у вас денег мало, то извольте, я уступлю вам половину... Берите за пятьдесят! Грабьте!\n— Нет, голубчик... — вздохнул Кнапс. — Будь ваша Милка мужеского пола, то, может быть, я и купил бы, а то...\n— Милка не мужеского пола? — изумился поручик. — Кнапс, что с вами? Милка не мужеского... пола?! Ха-ха! Так что же она по-вашему? Сука? Ха-ха... Хорош мальчик! Он еще не умеет отличить кобеля от суки!\n— Вы мне говорите, словно я слеп или ребенок... — обиделся Кнапс. — Конечно, сука!\n— Пожалуй, вы еще скажете, что я дама! Ах, Кнапс, Кнапс! А еще тоже в техническом кончили! Нет, душа моя, это настоящий, чистокровный кобель! Мало того, любому кобелю десять очков вперед даст, а вы... не мужеского пола! Ха-ха...\n— Простите, Михаил Иванович, но вы... просто за дурака меня считаете... Обидно даже...\n— Ну, не нужно, чёрт с вами... Не покупайте... Вам не втолкуешь! Вы скоро скажете, что у нее это не хвост, а нога... Не нужно. Вам же хотел одолжение сделать. Вахрамеев, коньяку!\nДенщик подал еще коньяку. Приятели налили себе по стакану и задумались. Прошло полчаса в молчании.\n— А хоть бы и женского пола... — прервал молчание поручик, угрюмо глядя на бутылку. — Удивительное дело! Для вас же лучше. Принесет вам щенят, а что ни щенок, то и четвертная... Всякий у вас охотно купит. Не знаю, почему это вам так нравятся кобели! Суки в тысячу раз лучше. Женский пол и признательнее и привязчивее... Ну, уж если вы так боитесь женского пола, то извольте, берите за двадцать пять.\n— Нет, голубчик... Ни копейки не дам. Во-первых, собака мне не нужна, а во-вторых, денег нет.\n— Так бы и сказали раньше. Милка, пошла отсюда!\nДенщик подал яичницу. Приятели принялись за нее и молча очистили сковороду.\n— Хороший вы малый, Кнапс, честный... — сказал поручик, вытирая губы. — Жалко мне вас так отпускать, чёрт подери... Знаете что? Берите собаку даром!\n— Куда же я ее, голубчик, возьму? — сказал Кнапс и вздохнул. — И кто у меня с ней возиться будет?\n— Ну, не нужно, не нужно... чёрт с вами! Не хотите, и не нужно... Куда же вы? Сидите!\nКнапс, потягиваясь, встал и взялся за шапку.\n— Пора, прощайте... — сказал он, зевая.\n— Так постойте же, я вас провожу.\nДубов и Кнапс оделись и вышли на улицу. Первые сто шагов прошли молча.\n— Вы не знаете, кому бы это отдать собаку? — начал поручик. — Нет ли у вас таких знакомых? Собака, вы видели, хорошая, породистая, но... мне решительно не нужна!\n— Не знаю, милый... Какие же у меня тут знакомые?\nДо самой квартиры Кнапса приятели не сказала больше ни одного слова. Только когда Кнапс пожал поручику руку и отворил свою калитку, Дубов кашлянул и как-то нерешительно выговорил:\n— Вы не знаете, здешние живодеры собак принимают или нет?\n— Должно быть, принимают... Наверное не могу сказать.\n— Пошлю завтра с Вахрамеевым... Чёрт с ней, пусть с нее кожу сдерут... Мерзкая собака! Отвратительная! Мало того, что нечистоту в комнатах завела, но еще в кухне вчера всё мясо сожрала, п-п-подлая... Добро бы, порода хорошая, а то чёрт знает что, помесь дворняжки со свиньей. Спокойной ночи!\n— Прощайте! — сказал Кнапс.\nКалитка хлопнула и поручик остался один." }, { "work_id": "local-prose-111", "source": "dir:prose/Chekhov/Дорогие уроки.txt", "title": "Дорогие уроки", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1921, "text": "Антон Чехов\nДОРОГИЕ УРОКИ\nДля человека образованного незнание языков составляет большое неудобство. Воротов сильно почувствовал это, когда, выйдя из университета со степенью кандидата, занялся маленькой научной работкой.\n— Это ужасно! — говорил он, задыхаясь (несмотря на свои 26 лет, он пухл, тяжел и страдает одышкой). — Это ужасно! Без языков я, как птица без крыльев. Просто хоть работу бросай.\nИ он решил во что бы то ни стало побороть свою врожденную лень и изучить французский и немецкий языки, и стал искать учителей.\nВ один зимний полдень, когда Воротов сидел у себя в кабинете и работал, лакей доложил, что его спрашивает какая-то барышня.\n— Проси, — сказал Воротов.\nИ в кабинет вошла молодая, по последней моде, изысканно одетая барышня. Она отрекомендовалась учительницей французского языка Алисой Осиповной Анкет и сказала, что ее прислал к Воротову один из его друзей.\n— Очень приятно! Садитесь! — сказал Воротов, задыхаясь и прикрывая ладонью воротник своей ночной сорочки. (Чтобы легче дышалось, он всегда работает к ночной сорочке.) — Вас прислал ко мне Петр Сергеич? Да, да... я просил его... Очень рад!\nДоговариваясь с m-lle Анкет, он застенчиво и с любопытством поглядывал на нее. Это была настоящая, очень изящная француженка, еще очень молодая. По лицу, бледному и томному, по коротким кудрявым волосам и неестественно тонкой талии ей можно было дать не больше 18 лет; взглянув же на ее широкие, хорошо развитые плечи, на красивую спину и строгие глаза, Воротов подумал, что ей, наверное, не меньше 23 лет, быть может, даже все 25; но потом опять стало казаться, что ей только 18. Выражение лица у нее было холодное, деловое, как у человека, который пришел говорить о деньгах. Она ни разу не улыбнулась, не нахмурилась, и только раз на ее лице мелькнуло недоумение, когда она узнала, что ее пригласили учить не детей, а взрослого, толстого человека.\n— Итак, Алиса Осиповна, — говорил ей Воротов, — мы будем заниматься ежедневно от семи до восьми вечера. Что же касается вашего желания — получать по рублю за урок, то я ничего не имею возразить против. По рублю — так по рублю...\nИ он еще спросил у нее, не хочет ли она чаю или кофе, хороша ли на дворе погода, и, добродушно улыбаясь, поглаживая ладонью сукно на столе, дружелюбно осведомился, кто она, где кончила курс и чем живет.\nАлиса Осиповна с холодным, деловым выражением ответила ему, что она кончила курс в частном пансионе и имеет права домашней учительницы, что отец ее недавно умер от скарлатины, мать жива и делает цветы, что она, m-lle Анкет, до обеда занимается в частном пансионе, а после обеда, до самого вечера, ходит по хорошим домам и дает уроки.\nОна ушла, оставив после себя легкий, очень нежный запах женского платья. Воротов долго потом не работал, а, сидя у стола, поглаживал ладонями зеленое сукно и размышлял.\n«Очень приятно видеть девушек, зарабатывающих себе кусок хлеба, — думал он. — С другой же стороны, очень неприятно видеть, что нужда не щадит даже таких изящных и хорошеньких девиц, как эта Алиса Осиповна, и ей также приходится вести борьбу за существование. Беда!..»\nОн, никогда не видавший добродетельных француженок, подумал также, что эта изящно одетая Алиса Осиповна, с хорошо развитыми плечами и с преувеличенно тонкой талией, по всей вероятности, кроме уроков, занимается еще чем-нибудь.\nНа другой день вечером, когда часы показывали без пяти минут семь, пришла Алиса Осиповна, розовая от холода; она раскрыла Margot, которого принесла с собой, и начала без всяких предисловий:\n— Французская грамматика имеет 26 букв. Первая буква называется A, вторая B...\n— Виноват, — перебил ее Воротов, улыбаясь. — Я должен предупредить вас, мадмуазель, что лично для меня вам придется несколько изменить ваш метод. Дело в том, что я хорошо знаю русский, латинский и греческий языки... изучал сравнительное языковедение, и, мне кажется, мы можем, минуя Margot, прямо приступить к чтению какого-нибудь автора.\nИ он объяснил француженке, как взрослые люди изучают языки.\n— Один мой знакомый, — сказал он, — желал изучить новые языки, положил перед собой французское, немецкое и латинское евангелия, читал их параллельно, причем кропотливо разбирал каждое слово, и что ж? Он достиг своей цели меньше чем в один год. Сделаем и мы так. Возьмем какого-нибудь автора и будем читать.\nФранцуженка с недоумением посмотрела на него. По-видимому, предложение Воротова показалось ей очень наивным и вздорным. Если бы это странное предложение было сделано малолетним, то, наверное, она рассердилась бы и крикнула, но так как тут был человек взрослый и очень толстый, на которого нельзя было кричать, то она только пожала плечами едва заметно и сказала:\n— Как хотите.\nВоротов порылся у себя в книжном шкапу и достал оттуда истрепанную французскую книгу.\n— Это годится? — спросил он.\n— Всё равно.\n— В таком случае давайте начинать. Господи благослови. Начнем с заглавия... Mémoires.\n— Воспоминания... — перепела m-lle Анкет.\n— Воспоминания... — повторил Воротов.\nДобродушно улыбаясь и тяжело дыша, он четверть часа провозился со словом mémoires и столько же со словом de, и это утомило Алису Осиповну. Она отвечала на вопросы вяло, путалась и, по-видимому, плохо понимала своего ученика и не старалась понять. Воротов предлагал ей вопросы, а сам между тем поглядывал на ее белокурую голову и думал:\n«Ее волосы кудрявы не от природы, она завивается. Удивительно. Работает с утра до ночи и успевает еще завиваться».\nРовно в восемь часов она поднялась и, сказав сухое, холодное «au revoir, monsieur» 1, пошла из кабинета; и после нее остался всё тот же нежный, тонкий, волнующий запах. Ученик опять долго ничего не делал, сидел у стола и думал.\nВ следующие за тем дни он убедился, что его учительница барышня милая, серьезная и аккуратная, но что она очень необразованна и учить взрослых не умеет; и он решил не тратить попусту времени, расстаться с ней и пригласить другого учителя. Когда она пришла в седьмой раз, он достал из кармана конверт с семью рублями и, держа его в руках, очень сконфузился и начал так:\n— Извините, Алиса Осиповна, но я должен вам сказать... поставлен в тяжелую необходимость...\nВзглянув на конверт, француженка догадалась, в чем дело, и в первый раз за всё время уроков ее лицо дрогнуло и холодное, деловое выражение исчезло. Она слегка зарумянилась и, опустив глаза, стала нервно перебирать пальцами свою тонкую золотую цепочку. И Воротов, глядя на ее смущение, понял, как для нее дорог был рубль и как ей тяжело было бы лишиться этого заработка.\n— Я должен вам сказать... — пробормотал он, смущаясь еще больше, и в груди у него что-то екнуло; он торопливо сунул конверт в карман и продолжал: — Извините, я... я оставлю вас на десять минут...\nИ делая вид, что он вовсе не хотел отказывать ей, а только просил позволения оставить ее ненадолго, он вышел в другую комнату и высидел там десять минут. И потом вернулся еще более смущенный; он сообразил, что этот его уход на короткое время она может объяснить как-нибудь по-своему, и ему было неловко.\nУроки начались опять.\nВоротов занимался уж без всякой охоты. Зная, что из занятий не выйдет никакого толку, он дал француженке полную волю, уж ни о чем не спрашивал ее и не перебивал. Она переводила как хотела, по десяти страниц в один урок, а он не слушал, тяжело дышал и от нечего делать рассматривал то кудрявую головку, то шею, то нежные белые руки, вдыхал запах ее платья...\nОн ловил себя на нехороших мыслях, и ему становилось стыдно, или же он умилялся и тогда чувствовал огорчение и досаду оттого, что она держала себя с ним так холодно, деловито, как с учеником, не улыбаясь и точно боясь, как бы он не прикоснулся к ней нечаянно. Он всё думал: как бы так внушить ей доверие, познакомиться с нею покороче, потом помочь ей, дать ей понять, как дурно она преподает, бедняжка.\nАлиса Осиповна явилась однажды на урок в нарядном розовом платье, с маленьким декольте, и от нее шел такой аромат, что казалось, будто она окутана облаком, будто стоит только дунуть на нее, как она полетит или рассеется, как дым. Она извинилась и сказала, что может заниматься только полчаса, так как с урока пойдет прямо на бал.\nОн смотрел на ее шею и на спину, оголенную около шеи, и, казалось ему, понимал, отчего это француженки пользуются репутацией легкомысленных и легко падающих созданий; он тонул в этом облаке ароматов, красоты, наготы, а она, не зная его мыслей и, вероятно, нисколько не интересуясь ими, быстро перелистывала страницы и переводила на всех парах:\n— Он ходил на улице и встречал господина своего знакомого и сказал: «Куда вы устремляетесь, видя ваше лицо такое бледное, это делает мне больно».\nMémoires давно уже были кончены, и теперь Алиса переводила какую-то другую книгу. Раз она пришла на урок часом раньше, извиняясь тем, что в семь часов ей нужно ехать в Малый театр. Проводив ее после урока, Воротов оделся и тоже поехал в театр. Он поехал, как казалось ему, только затем, чтобы отдохнуть, развлечься, а об Алисе у него не было и мыслей. Он не мог допустить, чтобы человек серьезный, готовящийся к ученой карьере, тяжелый на подъем, бросил дело и поехал в театр только затем, чтобы встретиться там с малознакомой, не умной, малоинтеллигентной девушкой...\nНо почему-то в антрактах у него билось сердце, он, сам того не замечая, как мальчик бегал по фойе и по коридорам, нетерпеливо отыскивая кого-то; и ему становилось скучно, когда антракт кончался; а когда он увидел знакомое розовое платье и красивые плечи под тюлем, сердце его сжалось, точно от предчувствия счастья, он радостно улыбнулся и первый раз в жизни испытал ревнивое чувство.\nАлиса шла с какими-то двумя некрасивыми студентами и с офицером. Она хохотала, громко говорила, видимо, кокетничала; такою никогда не видел ее Воротов. Очевидно, она была счастлива, довольна, искренна, тепла. Отчего? Почему? Оттого, быть может, что эти люди были близки ей, из того же круга, что и она... И Воротов почувствовал страшную пропасть между собой и этим кругом. Он поклонился своей учительнице, но та холодно кивнула ему и быстро прошла мимо; ей, по-видимому, не хотелось, чтобы ее кавалеры знали, что у нее есть ученики и что она от нужды дает уроки.\nПосле встречи в театре Воротов понял, что он влюблен... Во время следующих уроков, пожирая глазами свою изящную учительницу, он уже не боролся с собою, а давал полный ход своим чистым и нечистым мыслям. Лицо Алисы Осиповны не переставало быть холодным, ровно в восемь часов каждого вечера она спокойно говорила «au revoir, monsieur», и он чувствовал, что она равнодушна к нему и будет равнодушной и — положение его безнадежно.\nИногда среди урока он начинал мечтать, надеяться, строить планы, сочинял мысленно любовное объяснение, вспоминал, что француженки легкомысленны и податливы, но достаточно ему было взглянуть на лицо учительницы, чтобы мысли его мгновенно потухли, как потухает свеча, когда на даче во время ветра выносишь ее на террасу. Раз, он, опьянев, забывшись, как в бреду, не выдержал и, загораживая ей дорогу, когда она выходила после урока из кабинета в переднюю, задыхаясь и заикаясь, стал объясняться в любви:\n— Вы мне дороги! Я... я люблю вас! Позвольте мне говорить!\nА Алиса побледнела — вероятно от страха, соображая, что после этого объяснения ей уж нельзя будет ходить сюда и получать рубль за урок; она сделала испуганные глаза и громко зашептала:\n— Ах, это нельзя! Не говорите, прошу вас! Нельзя!\nИ потом Воротов не спал всю ночь, мучился от стыда, бранил себя, напряженно думал. Ему казалось, что своим объяснением он оскорбил девушку, что она уже больше не придет к нему.\nОн решил узнать утром в адресном столе ее адрес и написать ей извинительное письмо. Но Алиса пришла и без письма. Первую минуту она чувствовала себя неловко, но потом раскрыла книгу и стала переводить быстро и бойко, как всегда:\n— О, молодой господин, не разрывайте эти цветы в моем саду, которые я хочу давать своей больной дочери...\nХодит она до сегодня. Переведены уже четыре книги, а Воротов не знает ничего, кроме слова «mémoires», и когда его спрашивают об его научной работке, то он машет рукой и, не ответив на вопрос, заводит речь о погоде.\n1\nдо свиданья (франц.)." }, { "work_id": "local-prose-112", "source": "dir:prose/Dostoevsky/Два самоубийства.txt", "title": "Два самоубийства", "author": "Dostoevsky", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1010, "text": "Федор Достоевский. Два самоубийства\n \n Недавно как-то мне случилось говорить с одним из наших писателей\n (большим художником) о комизме в жизни, о трудности определить явление,\n назвать его настоящим словом. Я именно заметил ему перед этим, что я, чуть\n не сорок лет знающий \"Горе от ума\", только в этом году понял как следует\n один из самых ярких типов этой комедии, Молчалина, и понял именно, когда он\n же, то есть этот самый писатель, с которым я говорил, разъяснил мне\n Молчалина, вдруг выведя его в одном из своих сатирических очерков. (Об\n Молчалине я еще когда-нибудь поговорю, тема знатная).\n - А знаете ли вы, - вдруг сказал мне мой собеседник, видимо давно уже и\n глубоко пораженный своей идеей, - знаете ли, что, что бы вы ни написали, что\n бы ни вывели, что бы ни отметили в художественном произведении, - никогда вы\n не сравняетесь с действительностью. Что бы вы ни изобразили - все выйдет\n слабее, чем в действительности. Вы вот думаете, что достигли в произведении\n самого комического в известном явлении жизни, поймали самую уродливую его\n сторону, - ничуть! Действительность тотчас же представит вам в этом же роде\n такой фазис какой вы и еще и не предлагали и превышающий все, что могло\n создать ваше собственное наблюдение и воображение!..\n Это я знал еще с 46-го года, когда начал писать, а может быть и раньше,\n - и факт этот не раз поражал меня и ставил меня в недоумение о полезности\n искусства при таком видимом его бессилии. Действительно, проследите иной,\n даже вовсе и не такой яркий на первый взгляд факт действительной жизни, - и\n если только вы в силах и имеете глаз, то найдете в нем глубину, какой нет у\n Шекспира. Но ведь в том-то и весь вопрос: чей глаз и кто в силах? Ведь не\n только чтоб создавать и писать художественные произведения, но и чтоб только\n приметить факт, нужно тоже в своем роде художника. Для иного наблюдателя все\n явления жизни проходят в самой трогательной простоте и до того понятны, что\n и думать не о чем, смотреть даже не на что и не стоит. Другого же\n наблюдателя те же самые явления до того иной раз озаботят, что (случается\n даже и нередко) - не в силах, наконец, их обобщить и упростить, вытянуть в\n прямую линию и на том успокоиться, - он прибегает к другого рода упрощению и\n просто-запросто сажает себе пулю в лоб, чтоб погасить свой измученный ум\n вместе со всеми вопросами разом. Это только две противуположности, но между\n ними помещается весь наличный смысл человеческий. Но, разумеется, никогда\n нам не исчерпать всего явления, не добраться до конца и начала его. Нам\n знакомо одно лишь насущное видимо-текущее, да и то понаглядке, а концы и\n начала - это все еще пока для человека фантастическое.\n Кстати, один из уважаемых моих корреспондентов сообщил мне еще летом об\n одном странном и неразгаданном самоубийстве, и я все хотел говорить о нем. В\n этом самоубийстве все, и снаружи и внутри, - загадка. Эту загадку я, по\n свойству человеческой природы, конечно, постарался как-нибудь разгадать,\n чтоб на чем-нибудь \"остановиться и успокоиться\". Самоубийца - молодая\n девушка лет двадцати трех или четырех не больше, дочь одного слишком\n известного русского эмигранта и родившаяся за границей, русская по крови, но\n почти уже совсем не русская по воспитанию. В газетах, кажется, смутно\n упоминалось о ней в свое время, но очень любопытны подробности: \"Она\n намочила вату хлороформом, обвязала себе этим лицо и легла на кровать... Так\n и умерла. Перед смертью написала следующую записку:\n \"Je m'en vais entreprendre un long voyage. Si cela ne reussit pas qu'on\n se rassemble pour feter ma resurrection avec du Cliquot. Si cela reussit, je\n prie qu'on ne me laisse enterrer que tout a fait morte, puisqu'il est tres\n desagreable de se reveiller dans un cercueil sous terra. Ce n'est pas\n Chic!\"\"\n To есть по-русски:\n \"Предпринимаю длинное путешествие. Если самоубийство не удастся, то\n пусть соберутся все отпраздновать мое воскресение из мертвых бокалами Клика.\n А если удастся, то я прошу только, чтоб схоронили меня, вполне убедясь, что\n я мертвая, потому что совсем неприятно проснуться в гробу под землею. Очень\n даже не шикарно выйдет!\"\n В этом гадком, грубом шике, по-моему, слышится вызов может быть\n негодование, злоба, - но на что же? Просто грубые натуры истребляют себя\n самоубийством лишь от материальной, видимой, внешней причины, а по тону\n записки видно, что у нее не могло быть такой причины На что же могло быть\n негодование?.. на простоту представляющегося, на бессодержательность жизни?\n Это те, слишком известные, судьи и отрицатели жизни, негодующие на\n \"глупость\" появления человека на земле, на бестолковую случайность этого\n появления, на тиранию косной причины, с которою нельзя помириться? Тут\n слышится душа именно возмутившаяся против \"прямолинейности\" явлений, не вы\n несшая этой прямолинейности, сообщившейся ей в доме отца еще с детства. И\n безобразнее всего то, что ведь она, конечно, умерла без всякого отчетливого\n сомнения. Сознательного сомнения, так называемых вопросов, вероятнее всего,\n не было в душе ее; всему она, чему научена была с детства, верила прямо, на\n слово, и это вернее всего. Значит, просто умерла от \"холодного мрака и\n скуки\", с страданием, так сказать, животным и безотчетным, просто стало\n душно жить, вроде того, как бы воздуху недостало. Душа не вынесла*\n прямолинейности безотчетно и безотчетно потребовала чего-нибудь более\n сложного...\n С месяц тому назад, во всех петербургских газетах появилось несколько\n коротеньких строчек мелким шрифтом об одном петербургском самоубийстве:\n выбросилась из окна, из четвертого этажа, одна бедная молодая девушка, швея,\n - \"потому что никак не могла приискать себе для пропитания работы\".\n Прибавлялось, что выбросилась она и упала на землю, держа в руках образ.\n Этот образ в руках - странная и неслыханная еще в самоубийстве черта! Это уж\n какое-то кроткое, смиренное самоубийство. Тут даже, видимо, не было никакого\n ропота или попрека: просто - стало нельзя жить. \"Бог не захотел\" и - умерла,\n помолившись. Об иных вещах, как они с виду ни просты, долго не перестается\n думать, как-то мерещится, и даже точно вы в них виноваты. Эта кроткая,\n истребившая себя душа невольно мучает мысль. Вот эта-то смерть и напомнила\n мне о сообщенном мне еще летом самоубийстве дочери эмигранта. Но какие,\n однако же, два разные создания, точно обе с двух разных планет! И какие две\n разные смерти! А которая из этих душ больше мучилась на земле, если только\n приличен и позволителен такой праздный вопрос?" }, { "work_id": "local-poem-113", "source": "dir:poems/Lermontov/Бородино.txt", "title": "Бородино", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "medium", "word_count": 425, "text": "Михаил Лермонтов\nБОРОДИНО\n— Скажи-ка, дядя, ведь не даром\nМосква, спаленная пожаром,\nФранцузу отдана?\nВедь были ж схватки боевые,\nДа, говорят, еще какие!\nНедаром помнит вся Россия\nПро день Бородина!\n— Да, были люди в наше время,\nНе то, что нынешнее племя:\nБогатыри — не вы!\nПлохая им досталась доля:\nНемногие вернулись с поля...\nНе будь на то господня воля,\nНе отдали б Москвы!\nМы долго молча отступали,\nДосадно было, боя ждали,\nВорчали старики:\n«Что ж мы? на зимние квартиры?\nНе смеют, что ли, командиры\nЧужие изорвать мундиры\nО русские штыки?»\nИ вот нашли большое поле:\nЕсть разгуляться где на воле!\nПостроили редут.\nУ наших ушки на макушке!\nЧуть утро осветило пушки\nИ леса синие верхушки —\nФранцузы тут как тут.\nЗабил заряд я в пушку туго\nИ думал: угощу я друга!\nПостой-ка, брат мусью!\nЧто тут хитрить, пожалуй к бою;\nУж мы пойдем ломить стеною,\nУж постоим мы головою\nЗа родину свою!\nДва дня мы были в перестрелке.\nЧто толку в этакой безделке?\nМы ждали третий день.\nПовсюду стали слышны речи:\n«Пора добраться до картечи!»\nИ вот на поле грозной сечи\nНочная пала тень.\nПрилег вздремнуть я у лафета,\nИ слышно было до рассвета,\nКак ликовал француз.\nНо тих был наш бивак открытый:\nКто кивер чистил весь избитый,\nКто штык точил, ворча сердито,\nКусая длинный ус.\nИ только небо засветилось,\nВсе шумно вдруг зашевелилось,\nСверкнул за строем строй.\nПолковник наш рожден был хватом:\nСлуга царю, отец солдатам...\nДа, жаль его: сражен булатом,\nОн спит в земле сырой.\nИ молвил он, сверкнув очами:\n«Ребята! не Москва ль за нами?\nУмремте же под Москвой,\nКак наши братья умирали!»\nИ умереть мы обещали,\nИ клятву верности сдержали\nМы в Бородинский бой.\nНу ж был денек! Сквозь дым летучий\nФранцузы двинулись, как тучи,\nИ всё на наш редут.\nУланы с пестрыми значками,\nДрагуны с конскими хвостами,\nВсе промелькнули перед нам,\nВсе побывали тут.\nВам не видать таких сражений!\nНосились знамена, как тени,\nВ дыму огонь блестел,\nЗвучал булат, картечь визжала,\nРука бойцов колоть устала,\nИ ядрам пролетать мешала\nГора кровавых тел.\nИзведал враг в тот день немало,\nЧто значит русский бой удалый,\nНаш рукопашный бой!..\nЗемля тряслась — как наши груди;\nСмешались в кучу кони, люди,\nИ залпы тысячи орудий\nСлились в протяжный вой...\nВот смерклось. Были все готовы\nЗаутра бой затеять новый\nИ до конца стоять...\nВот затрещали барабаны —\nИ отступили басурманы.\nТогда считать мы стали раны,\nТоварищей считать.\nДа, были люди в наше время,\nМогучее, лихое племя:\nБогатыри — не вы.\nПлохая им досталась доля:\nНемногие вернулись с поля.\nКогда б на то не Божья воля,\nНе отдали б Москвы!" }, { "work_id": "local-prose-114", "source": "dir:prose/Blok/Сказка о той, которая не поймет её.txt", "title": "Сказка о той, которая не поймет её", "author": "Blok", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 1041, "text": "Сказка о той, которая не поймет ее\n\n Уже разносились по городу слухи и толки о том, что он нарушил торжественную клятву, когда-то данную им, и безвозвратно предался в руки этой женщине. Уже из уст в уста переходило его имя, соединенное с ее именем, когда он, весь неприступный и весь сияющий, проходил в толпе. Но душа его оставалась по-прежнему светлой, и ни одно дурное и низкое слово не запало в нее глубоко. Все преодолевала эта душа, переплывая все моря, как острогрудый корабль с лебяжьей грудью.\n Но темное и тонкое имя этой женщины заставляло радоваться его врагов и сжимало трепетным страхом сердца друзей. Как будто знали те и другие, что еще недолго останется неомраченной душа его, что он, доселе гордый и сияющий, замедлит путь свой в толпе предателей и сольется с нею. Тогда, говорили враги, погибнет эта великая душа, и змеи оплетут ее. Тогда погаснет ясный свет, и змея ударом хвоста потушит лампаду, говорили друзья. И одинаково трепетно было и тревожно и друзьям и врагам, но он один ведал свои муки в одинокие часы, когда, оставаясь наедине с самим собою, следил за медленным движением луны.\n Уже тонкие чары темной женщины не давали ему по ночам сомкнуть глаз, уже лицо его пылало от возрастающей страсти и веки тяжелели, как свинец, от бессонной мысли. И она принимала в его воображении образы страшные и влекущие: то казалась она ему змеей, и шелковые ее платья были тогда свистящею меж трав змеиной чешуею; то являлась она ему в венце из звезд и в тяжелом наряде, осыпанном звездами. И уже не знал он, где сон и где явь, проводя медлительные часы над спинкой кресла, в котором она молчала и дремала, как ленивая львица, озаренная потухающими углями камина. И, целуя ее осыпанную кольцами руку, он обжигал уста прикосновением камней, холодных и драгоценных.\n Она же любила пройти с ним по зале, и на многолюдстве любила она уронить платок, чтобы он первый поднял его, и взглянуть в глаза его обещающими глазами, чтобы он смутился и стал еще тоньше, выше и гибче, чтобы резко оттолкнул восхищенного ею юношу, открывая путь ей в толпе. Так проходили они, как небо за небом, - одну залу за другой, преследуемые взорами и восторженной завистью. Когда же они миновали все небеса, и проходили все залы, и оставались одни, она бросалась на темный ковер и застывала, неподвижная; и в холодеющие ее взоры проливалась та ночь, пережить которую было для него мучением сладостным, дотоле неведомым и таинственным.\n Уже луна поднялась высоко, и дома в городе побелели, и толки смолкли, чтобы с новой силой заплясать и закружиться утром, - когда она пришла к нему взволнованная больше, чем бывала. Одна прядь волос ее упала низко, и небрежно был зашнурован корсаж, и золотым и тонким стилетом были схвачены ее черные волосы. За длинным ее шлейфом влачился безобразный карлик, шатаясь на коротких ногах и ухмыляясь рябым и поганым лицом своим. Вся она была, как беспокойная ночь, полная злых видений и темных помыслов, и, успокоенный уже близким утром, он был снова и снова взволнован ее дикой, дразнящей и странной красотой.\n Опускаясь на глубокие ковры, она говорила: \"Не касайся меня\", и за темными шнурами и волнующимися дрожало ее сердце и шептало \"возьми меня\". Голосом более страстным и более нежным, чем всегда, она просила его совершить великое предательство, и зубы ее обнажались улыбкой трепетной, и губы тонули в змеиных прядях ее волос. Когда же он отрекался с трепетом, волнуясь ужасом надвигающейся гибели и страсти, она уронила золотой стилет и утопила лицо его в тяжелых и душных волосах. И когда он целовал холод благоуханного лезвия стилета, она взяла с него горестную клятву, и первая предалась ему, и долго томила его, пока не умерла опрокинутая луна и не порозовел рассвет.\n Когда же солнечный луч пронизал темную занавесь окна, и заплясали и запрыгали золотые змеи в темном кубке с вином, он взглянул в лицо этой женщины, которая была для него волей, воздухом и огнем. Было неподвижно это навеки ночное и навеки незнакомое лицо, и - по-змеиному - мгновенно верные - смотрели ему в глаза черные ее и сияющие глаза. И вот уже мягким туманом неприступности, как фатою невесты, закрывалось это сияющее одними глазами ночное лицо. И безобразный карлик бормотал у двери непонятные свои речи, приглашая в путь госпожу, готовясь летать за ее шлейфом всюду, куда полетит она, как безобразный астральный осколок - проклятый спутник зловещей и прекрасной кометы.\n И, услыхав бормотания карлика, он раздернул занавесь и выпустил на волю все клятвы свои, все унижения бессонных ночей своих и сонные туманы дней.\n Так не коснулась сердца его измена. Взяв большой кубок темно-красного вина, он подумал, что это - темная и изменчивая влага пролетевшей ночи, когда заплясали в нем золотые змеи, как золотой ее и сияющий пояс. И когда он выплеснул кубок в тишину утра, встала в его сердце строго одетая, опустившая вежды и не развязывающая пояса перед смертными - непроглядная тьма.\n Тогда проснулись от стука чутких сердец своих друзья и с трепетной радостью зашевелились в своих логовах враги. И с каждой постели спрыгнул и метнулся красный слух, и облетели слухи весь город, всех извещая и лаская каждого изветами о том, что вернулось к земле и солнцу все то, что было взято у них долгими трудами, острою мыслью и страстною волей. И смертельной тоской поросло сердце человека, которое не стало сердцем предателя.\n Навеки безвозвратная, уходила она, негодуя и унося в сердце оскорбление за нарушенную им клятву. И гадкий карлик едва поспевал лететь за нею в пространствах разгневанного света и взмятенного шлейфом ее эфира.\n А у темной занавеси стоял он - уже не гордый и не сияющий. Невозвратно миновала ночь, и безысходное простиралось над ним осеннее и глубокое небо.\n И когда он вышел на улицу, нищий толкнул его плечом, и когда он проходил по площади, маленькая собачонка огрызнулась на него. И осыпал его желто-красной листвою облетающий клен, когда он стоял над открытой могилой, где яростно боролись, проклиная и бичуя друг друга, Великая Страсть и Великая Тишина.\n Уже побеждала Тишина, и темною влагой своей затопила его сердце и угомонила его тоску, и уже снова равнодушный и сияющий знал он, что терзает лишь то. что могло стать великим счастьем. А там - в облетевших ветвях засыпающего клена - вставала над землею грозящая комета, разметав свой яростный шлейф над Тишиною.\n И все долгие ночи было видно, как летел за нею, крутясь и спотыкаясь, покорный горбун, безобразный карлик, - тускло сияющий осколок какой-то большой и прекрасной, но закатившейся навеки звезды.\n \n 11 октября 1907" }, { "work_id": "local-prose-115", "source": "dir:prose/Herzen/Мимоездом.txt", "title": "Мимоездом", "author": "Herzen", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 851, "text": "Александр Иванович Герцен\n \n \n МИМОЕЗДОМ\n \n Отрывок\n \n ...Ехавши как-то из деревни в Москву, я остановился дни на два в одном\n губернском городе. На другое утро явилась ко мне жена одного крестьянина из\n нашей вотчины, который торговал тут. Она была в отчаянии: муж ее сидел\n шестой месяц в остроге, и до нее дошел слух, что его скоро накажут. Я\n расспросил дело; никакой важности в Преступлении его не было.\n Я знавал когда-то товарища председателя, честнейшего человека в мире и\n большого оригинала; отправляюсь прямо к нему в уголовную Палату;\n присутствие еще не начиналось; мой старичок, с своим добродушным лицом и с\n синими очками на глазах, сидел один-одинехонек, читая страшной толщины\n дело. Мы с ним не видались года три, он обрадовался мне, и я ему\n обрадовался, не потому, чтобы мы друг друга особенно любили, а потому, что\n человек всегда радуется, когда увидит знакомые черты после долгого\n отсутствия. Я сказал ему о причинах моего появления. Он велел подать дело;\n резолюция была подготовлена, я попросил его обратить внимание на некоторые\n \"облегчающие обстоятельства\", он согласился в возможности уменьшить\n наказание.\n Поблагодаривши его, я не мог удержаться, чтобы не сказать ему,\n дружески взявши его за руку:\n - Владимир Яковлевич, ну, а если б я не пришел да не. попросил бы вас\n перечитать дело, мужика-то бы наказали строже, нежели надобно.\n - Что делать, батюшка, - отвечал старик, поднимая свои синие очки на\n лоб, - совесть у меня чиста; я, не читавши всего дела, никогда не подпишу\n протокола, но, признаюсь, как огня боюсь отыскивать облегчающие причины.\n - Ну, вас нельзя обвинить ни в снисходительности, ни в особом желании\n облегчить участь подсудимого.\n - Совсем напротив. Я двадцатый год служу в этой палате, а всякий раз\n как придется подписывать строгий приговор, так мурашки по телу пробегут.\n - Так отчего же вы не любите облегчающих обстоятельств?\n - Ведут далеко, вот что; право, вы, нынешние, все только вершки\n хватаете - ну, ведь вы, чай, служили там где-нибудь в министерстве, а дела,\n наверно, в руки не брали; но вам оно все темная грамота. Не хотите ли\n позаняться у нас в архиве, прочтите дела хоть за два последние года, вперед\n пригодится, и судопроизводство узнаете, и людей тоже. Тут и поймете, что\n такое отыскивать оправдания и куда это ведет.\n - Благодарю за доброе предложение, однако прежде, нежели я перееду в\n ваш архив на несколько месяцев, - скорее не прочтешь двух полок, -\n объясните теперь еще более непонятное для меня отвращение ваше от\n облегчающих обстоятельств. Хлопот, что ли, много, времени недостает рыться\n в каждом деле?\n - Господи, прости мои прегрешения, да что я, батюшка, в ваших глазах\n турка или якобинец какой, что из лени (заметьте, якобинцев во всем обвиняли\n прежде, но исключительно Владимиру Яковлевичу принадлежит честь обвинения\n их в лени) стану усугублять участь несчастного; говорю вам - далеко\n поведет.\n - Воля ваша, я готов согласиться, что я непростительно туп, но не\n понимаю вас.\n - О... о... ох, эти мне петербургские чиновнику портфельчик эдакий\n сафьянный с золотым замочком под мышкой, а плохие дельцы. Да помилуйте,\n возьмите любое дело да начните отыскивать облегчающие обстоятельства, от\n одного к другому, от другого к третьему, так к концу-то и выйдет, что\n виноватого вовсе нет. Что же за порядки?\n - Тем лучше.\n - Так это, по-вашему, за все по головке гладить. Это где-нибудь в\n Филадельфии хорошо, где люди друг друга едят, как же в благоустроенном\n обществе виноватого не наказать?\n - Да какой же 0й виноватый;, когда вы сами найдете ему оправдание?\n - Ну, да эдак и всякого оправдаешь, коли дать волю мудрованиям. Я\n разве затем тут посажен? Я старого покроя человек, мое дело - буквальное\n исполнение, да и так нехорошо - ну, как же, видишь, что человек украл, вор\n есть, а тут пойдет... да он от голоду украл, да мать больна, да отец умер,\n когда ему было три года, он по миру с тех пор ходил, привык бродяжничать...\n и конца нет; так вора и оставить без наказания? Нет, батюшка, собственное\n сознание есть, улики есть - прошу не гневаться, XV том Свода законов да\n статейку. Вот оттого эти облегчительные обстоятельства для меня нож\n вострый, мешают ясному пониманию дела.\n Теперь я, знаете, понаторел и попривык, а, бывало, сначала, ей-богу,\n измучишься, такой скверный нрав. Ночью придет дело в голову, вникнешь,\n порассудишь - не виноват, да и только, точно на смех, уснуть не дает:\n кажется, из чего хлопотать, - не то что родной или друг, а так - бродяга,\n мерзавец, беглый... поди ты, а сердце кровью обливается. Оправдай этого,\n оправдай другого, а там третьего... на что же это похоже, я себя на службе\n не замарал, честное имя хочу до могилы сохранить. Что же начальство\n скажет - все оправдывает, словно дурак какой-нибудь, да и самому совестно.\n Я думал, думал, да и перестал искать облегчающих причин. Наша служба\n мудреная, не то что в гражданской палате - доверенность засвидетельствовал,\n купчую совершил, духовную утвердил, отпускную скрепил, да и спи спокойно. А\n тут подумаешь - такой-то Еремей вот две недели тому назад тут стоял,\n говорил, а идет теперь по Владимирской; такая-то Акулина идет тоже, да и,\n знаете... того... на ногах... ну и сделается жаль. Понимаете теперь?\n - Понимаю, понимаю, добрейший и почтеннейший Владимир Яковлевич.\n Прощайте, этого разговора я не забуду.\n - Пожалуйста, батюшка, по Питеру-то не рассказывай такого вздору,\n ну, что скажет министр или особа какая - \"Баба, а не товарищ председателя\".\n - О нет, нет, будьте уверены - я вообще с особами ни о чем не говорю." }, { "work_id": "local-prose-116", "source": "dir:prose/Chekhov/Глупый француз.txt", "title": "Глупый француз", "author": "Chekhov", "genre": "prose", "difficulty": "medium", "word_count": 917, "text": "Антон Чехов\nГЛУПЫЙ ФРАНЦУЗ\nКлоун из цирка братьев Гинц, Генри Пуркуа, зашел в московский трактир Тестова позавтракать.\n— Дайте мне консоме! — приказал он половому.\n— Прикажете с пашотом или без пашота?\n— Нет, с пашотом слишком сытно... Две-три гренки, пожалуй, дайте...\nВ ожидании, пока подадут консоме, Пуркуа занялся наблюдением. Первое, что бросилось ему в глаза, был какой-то полный благообразный господин, сидевший за соседним столом и приготовлявшийся есть блины.\n«Как, однако, много подают в русских ресторанах! — подумал француз, глядя, как сосед поливает свои блины горячим маслом. — Пять блинов! Разве один человек может съесть так много теста?»\nСосед между тем помазал блины икрой, разрезал все их на половинки и проглотил скорее, чем в пять минут...\n— Челаэк! — обернулся он к половому. — Подай еще порцию! Да что у вас за порции такие? Подай сразу штук десять или пятнадцать! Дай балыка... семги, что ли?\n«Странно... — подумал Пуркуа, рассматривая соседа. — Съел пять кусков теста и еще просит! Впрочем, такие феномены не составляют редкости... У меня у самого в Бретани был дядя Франсуа, который на пари съедал две тарелки супу и пять бараньих котлет... Говорят, что есть также болезни, когда много едят...»\nПоловой поставил перед соседом гору блинов и две тарелки с балыком и семгой. Благообразный господин выпил рюмку водки, закусил семгой и принялся за блины. К великому удивлению Пуркуа, ел он их спеша, едва разжевывая, как голодный...\n«Очевидно, болен... — подумал француз. — И неужели он, чудак, воображает, что съест всю эту гору? Не съест и трех кусков, как желудок его будет уже полон, а ведь придется платить за всю гору!»\n— Дай еще икры! — крикнул сосед, утирая салфеткой масляные губы. — Не забудь зеленого луку!\n«Но... однако, уж половины горы нет! — ужаснулся клоун. — Боже мой, он и всю семгу съел? Это даже неестественно... Неужели человеческий желудок так растяжим? Не может быть! Как бы ни был растяжим желудок, но он не может растянуться за пределы живота... Будь этот господин у нас во Франции, его показывали бы за деньги... Боже, уже нет горы!»\n— Подашь бутылку Нюи... — сказал сосед, принимая от полового икру и лук. — Только погрей сначала... Что еще? Пожалуй, дай еще порцию блинов... Поскорей только...\n— Слушаю... А на после блинов что прикажете?\n— Что-нибудь полегче... Закажи порцию селянки из осетрины по-русски и... и... Я подумаю, ступай!\n«Может быть, это мне снится? — изумился клоун, откидываясь на спинку стула. — Этот человек хочет умереть! Нельзя безнаказанно съесть такую массу! Да, да, он хочет умереть. Это видно по его грустному лицу. И неужели прислуге не кажется подозрительным, что он так много ест? Не может быть!»\nПуркуа подозвал к себе полового, который служил у соседнего стола, и спросил шёпотом:\n— Послушайте, зачем вы так много ему подаете?\n— То есть, э... э... они требуют-с! Как же не подавать-с? — удивился половой.\n— Странно, но ведь он таким образом может до вечера сидеть здесь и требовать! Если у вас у самих не хватает смелости отказывать ему, то доложите метрдотелю, пригласите полицию!\nПоловой ухмыльнулся, пожал плечами и отошел.\n«Дикари! — возмутился про себя француз. — Они еще рады, что за столом сидит сумасшедший, самоубийца, который может съесть на лишний рубль! Ничего, что умрет человек, была бы только выручка!»\n— Порядки, нечего сказать! — проворчал сосед, обращаясь к французу. — Меня ужасно раздражают эти длинные антракты! От порции до порции изволь ждать полчаса! Этак и аппетит пропадет к чёрту, и опоздаешь... Сейчас три часа, а мне к пяти надо быть на юбилейном обеде.\n— Pardon, monsieur 1, — побледнел Пуркуа, — ведь вы уж обедаете!\n— Не-ет... Какой же это обед? Это завтрак... блины...\nТут соседу принесли селянку. Он налил себе полную тарелку, поперчил кайенским перцем и стал хлебать...\n«Бедняга... — продолжал ужасаться француз. — Или он болен и не замечает своего опасного состояния, или же он делает всё это нарочно... с целью самоубийства... Боже мой, знай я, что наткнусь здесь на такую картину, то ни за что бы не пришел сюда! Мои нервы не выносят таких сцен!»\nИ француз с сожалением стал рассматривал лицо соседа, каждую минуту ожидая, что вот-вот начнутся с ним судороги, какие всегда бывали у дяди Франсуа после опасного пари...\n«По-видимому, человек интеллигентный, молодой... полный сил... — думал он, глядя на соседа. — Быть может, приносит пользу своему отечеству... и весьма возможно, что имеет молодую жену, детей... Судя по одежде, он должен быть богат, доволен... но что же заставляет его решаться на такой шаг?.. И неужели он не мог избрать другого способа, чтобы умереть? Чёрт знает как дешево ценится жизнь! И как низок, бесчеловечен я, сидя здесь и не идя к нему на помощь! Быть может, его еще можно спасти!»\nПуркуа решительно встал из-за стола и подошел к соседу.\n— Послушайте, monsieur, — обратился он к нему тихим, вкрадчивым голосом. — Я не имею чести быть знаком с вами, но, тем не менее, верьте, я друг ваш... Не могу ли я вам помочь чем-нибудь? Вспомните, вы еще молоды... у вас жена, дети...\n— Я вас не понимаю! — замотал головой сосед, тараща на француза глаза.\n— Ах, зачем скрытничать, monsieur? Ведь я отлично вижу! Вы так много едите, что... трудно не подозревать...\n— Я много ем?! — удивился сосед. — Я?! Полноте... Как же мне не есть, если я с самого утра ничего не ел?\n— Но вы ужасно много едите!\n— Да ведь не вам платить! Что вы беспокоитесь? и вовсе я не много ем! Поглядите, ем, как все!\nПуркуа поглядел вокруг себя и ужаснулся. Половые, толкаясь и налетая друг на друга, носили целые горы блинов... За столами сидели люди и поедали горы блинов, семгу, икру... с таким же аппетитом и бесстрашием, как и благообразный господин.\n«О, страна чудес! — думал Пуркуа, выходя из ресторана. — Не только климат, но даже желудки делают у них чудеса! О страна, чудная страна!»\n1\nИзвините (франц.)." }, { "work_id": "local-poem-117", "source": "dir:poems/Lermontov/И скучно и грустно.txt", "title": "И скучно и грустно", "author": "Lermontov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 85, "text": "И СКУЧНО И ГРУСТНО\nИ скучно и грустно, и некому руку подать\n В минуту душевной невзгоды...\nЖеланья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..\n А годы проходят — все лучшие годы!\nЛюбить... но кого же?.. на время — не стоит труда,\n А вечно любить невозможно.\nВ себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа:\n И радость, и муки, и все там ничтожно...\nЧто страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг\n Исчезнет при слове рассудка;\nИ жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, —\n Такая пустая и глупая шутка..." }, { "work_id": "local-poem-118", "source": "dir:poems/Pushkin/К Чаадаеву.txt", "title": "К чаадаеву", "author": "Pushkin", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 83, "text": "Александр Пушкин\nК ЧААДАЕВУ\nЛюбви, надежды, тихой славы\nНедолго нежил нас обман,\nИсчезли юные забавы,\nКак сон, как утренний туман;\nНо в нас горит еще желанье,\nПод гнетом власти роковой\nНетерпеливою душой\nОтчизны внемлем призыванье.\nМы ждем с томленьем упованья\nМинуты вольности святой,\nКак ждет любовник молодой\nМинуты верного свиданья.\nПока свободою горим,\nПока сердца для чести живы,\nМой друг, отчизне посвятим\nДуши прекрасные порывы!\nТоварищ, верь: взойдет она,\nЗвезда пленительного счастья,\nРоссия вспрянет ото сна,\nИ на обломках самовластья\nНапишут наши имена!" }, { "work_id": "local-poem-119", "source": "dir:poems/Nekrasov/Я не люблю иронии твоей....txt", "title": "Я не люблю иронии твоей...", "author": "Nekrasov", "genre": "poem", "difficulty": "easy", "word_count": 75, "text": "Николай Некрасов\n* * *\nЯ не люблю иронии твоей,\nОставь ее отжившим и нежившим,\nА нам с тобой, так горячо любившим,\nЕще остаток чувства сохранившим, —\nНам рано предаваться ей!\nПока еще застенчиво и нежно\nСвидание продлить желаешь ты,\nПока еще кипят во мне мятежно\nРевнивые тревоги и мечты —\nНе торопи развязки неизбежной!\nИ без того она недалека:\nКипим сильней, последней жаждой полны,\nНо в сердце тайный холод и тоска...\nТак осенью бурливее река,\nНо холодней бушующие волны..." } ]