text stringlengths 0 18M |
|---|
Поезд уменьшал ход и, наконец, остановился. Супруги не вышли, а выскочили из вагона, словно из тюрьмы. Кондуктор сдал их начальнику станции, свистнул, вскочил на подножку вагона, и поезд опять помчался. |
Комнатные слова |
Николай Иванович и Глафира Семеновна стояли перед начальником станции, совали ему свои билеты и ждали над собой суда. |
– Вот, хер начальник станции, ехали мы в Берлин, а попали черт знает куда, – говорил Николай Иванович, стараясь быть как можно учтивее, и даже приподнял шляпу. |
Начальник станции, длинный и тощий, как хлыст, немец в красной фуражке и с сигарой в зубах, сделал ему в ответ на поклон под козырек и, не выпуская из зубов сигары, глубокомысленно стал рассматривать сунутую ему книжку билетов прямого сообщения до Парижа. |
– Бите, загензи, вас махен? Вас махен? – спрашивала, в свою очередь, Глафира Семеновна. |
– Ага! Заговорила по-немецки! Заставила нужда калачи есть! – воскликнул Николай Иванович, с каким-то злорадством подмигивая жене. |
– Заговорила потому, что обыкновенные комнатные слова потребовались. Комнатные слова я отлично знаю. |
«Вас махен? Вас махен?» – повторяла она перед начальником станции. |
Тот понял вопрос, важно поднял голову и заговорил по-немецки. Говорил он с толком, с расстановкой, наставительно, часто упоминал Кенигсберг, Берлин, Диршау, слово Schnellzug и сопровождал все это пояснительными жестами. Глафира Семеновна, морщась от табачного дыма, который он пускал ей прямо в лицо, внимательно слушала... |
– Поняла? – спросил Николай Иванович жену. |
– Да, конечно же поняла. Слова самые обыкновенные. Штраф, купить билеты и ехать обратно в этот проклятый Кенигсберг. |
– А когда, когда поезд-то в Кенигсберг пойдет? Спроси его по-немецки. Ведь можешь. |
– Ви филь ур поезд ин Кенигсберг? |
– Nach zwei Stunden, Madame. |
– Что он говорит? |
– Не понимаю. Ви филь ур? Ур, ур? – твердила она и показывала на часы. |
– Um zehn Uhr, nach zwei Stunden. |
Начальник станции вынул свои карманные часы и показал на цифру «десять». |
– Через два часа можно ехать? Отлично. Бери, мусью, штраф и отпусти скорей душу на покаяние! – воскликнул радостно Николай Иванович, опустил руку в карман, вытащил оттуда несколько золотых и серебряных монет и протянул их на ладони начальнику станции. – Бери, бери… Отбирай сам, сколько следует, и давай нам билеты до Ке... |
– Немензи, немензи штраф унд фюр билет, фюр цвай билет, – подтвердила жена. – Вир висен нихт ваш гольд. Немензи… |
Начальник станции осклабил свое серьезное лицо в улыбку и, отсчитав себе несколько марок, прибавил: |
– Hier ist Wartezimmer mit Speisesaal, wo Sie können essen und trinken… |
– Тринкен? – еще радостнее воскликнул Николай Иванович и схватил начальника станции под руку. – Мосье! Пойдем вместе тринкен. Бир тринкен, шнапс тринкен. Коммензи тринкен… Бир тринкен… Хоть вы и немец, а все-таки выпьем вместе. С радости выпьем. Давно я тринкен дожидаюсь. Пойдем, пойдем. Нечего упираться-то… Коммензи, ... |
Через пять минут начальник станции и супруги сидели за столом в буфете. |
– Шнапс! Бир… Живо! – командовал Николай Иванович кельнеру. |
– Бифштекс! Котлету! – приказывала Глафира Семеновна. – Тэ… кафе… бутерброды… Да побольше бутербродов. Филь бутербродов… |
Стол установился яствами и питиями. Появился кюммель, появилось пиво, появились бутерброды с сыром и ветчиной, кофе со сливками. Начальник станции сидел, как аршин проглотивши, не изменяя серьезного выражения лица, и, выпив кюммелю, потягивал из кружки пиво. |
– Водка-то у вас, хер, очень сладкая – кюммель, – говорил Николай Иванович, чокаясь с начальником станции своей кружкой. – Ведь такой водки рюмку выпьешь, да и претить она начнет. Неужто у вас здесь, в Неметчине, нет простой русской водки? Руссиш водка? Нейн? Нейн? Руссиш водка? |
Немец пробормотал что-то по-немецки и опять прихлебнул из кружки. |
– Черт его знает, что он такое говорит! Глаша, ты поняла? |
– Ни капельки. Это какие-то необыкновенные слова. Таким нас не учили. |
– Ну, наплевать! Будем пить и говорить, не понимая друг друга. Все-таки компания, все-таки живой человек, с которым можно чокнуться! Пей, господин немец. Что ты над кружкой-то сидишь! Пей… Тринкензи… Мы еще выпьем. Пей, пей… |
Немец залпом докончил кружку. |
– Анкор! Человек! Анкор… Менш… Еще цвай бир!.. – кричал Николай Иванович. |
Появились новые кружки. Николай Иванович выпил залпом. |
Немец улыбнулся и выпил тоже залпом. |
– Люблю, люблю за это! – воскликнул Николай Иванович и полез обнимать немца. – Еще бир тринкен. Цвай бир тринкен. |
Немец не возражал, пожал руку Николая Ивановича и предложил ему сигару из своего портсигара. Николай Иванович взял и сказал, что потом выкурит, а прежде «эссен и тринкен», и действительно напустился на еду. Немец смотрел на него и что-то с важностью говорил, говорил долго. |
– Постой, я его спрошу, как нам с нашими подушками и саквояжами быть, что в поезде уехали. Ведь не пропадать же им, – сказала Глафира Семеновна. |
– А можешь? |
– Да вот попробую. Слова-то тут немудреные. |
– Поднатужься, Глаша, поднатужься… |
– Загензи бите, во ист наш саквояж и подушки? Мы саквояж и подушки ферлорен. То есть не ферлорен, нихт ферлорен, а наш багаж, наш саквояж в поезде остался… Багаж в цуг остался, – обратилась она к немцу. – Нихт ферштеен? |
И дивное дело – немец понял. |
– О, ja, ich verstehe, Madam. Вы говорите про багаж, который поехал из Кенигсберга в Берлин? Багаж ваш вы получите в Берлине, – заговорил он по-немецки. – Нужно только телеграфировать. Nein, nein, das wird nicht verloren werden. |
Поняла немца и Глафира Семеновна, услыхав слова wird nicht verloren werden, telegrafiren. |
– Багаж наш не пропадет, ежели мы будем телеграфировать, – сказала она мужу. – Нам в Берлине его выдадут. |
– Так пусть он телеграфирует, а мы с ним за это бутылку мадеры выпьем… Хер… Телеграфирензи… Бите, телеграфирензи. Вот гольд и телеграфирензи, а я скажу «данке», и мы будем тринкен, мадера тринкен. |
– О ja, – проговорил немец, взял деньги и, поднявшись с места, пошел на телеграф. |
Через пять минут он вернулся и принес квитанцию. |
– Hier jetzt seien Sie nicht bange, – сказал он и потрепал Николая Ивановича по плечу. |
– Вот за это данке так данке! Человек! Менш! Эйне фляше мадера! – крикнул тот и, обратясь к немцу, спросил: – Тринкен мадера? |
– О ja, Kellner, bringen Sie… |
– Кельнер! Кельнер! А я и забыл, как по-немецки при служивающий-то называется. Кельнер! Мадера! |
Появилась мадера и была выпита. Лица у начальника станции и у Николая Ивановича раскраснелись. Оба были уже на втором взводе, оба говорили: один – по-немецки, другой – по-русски, и оба не понимали друг друга. |
Перед прибытием поезда, отправляющегося в Кенигсберг, они вышли на платформу и дружественно похлопывали друг друга по плечу. Николай Иванович лез обниматься и целоваться, но начальник станции пятился. Когда поезд подъехал к платформе, начальник станции распрощался с Николаем Ивановичем и на этот раз поцеловался с ним, ... |
– Glückliche Reise! |
Поезд помчался. |
Обед по телеграмме |
Поезд мчался к Кенигсбергу, куда начальник станции неизвестно для чего отправил обратно супругов, так как и на той станции, где они пили с ним пиво и мадеру, можно бы было дожидаться прямого берлинского поезда, который не миновал бы станции. Очевидно, тут было какое-то недоразумение, и начальник станции и супруги не по... |
Николай Иванович сидел с женой в купе и твердил: |
– Кенигсберг, Кенигсберг… Наделал он нам переполоху! В гроб лягу, а не забуду этого города, чтоб ему ни дна ни покрышки! И наверное, жидовский город. |
– Почему ты так думаешь? – спросила жена. |
– Да вот, собственно, из-за «берга». Все жиды – «берги»: Розенберги, Тугенберги, Ейзенберги, Таненберги. Удивительно, что я прежде про этот заграничный город ничего не слыхал. Новый какой, что ли? |
– Нет, мы про него в пансионе даже в географии учили. |
– Отчего же ты мне про него раньше ничего не сказала? Я бы и остерегся. |
– Да что же я тебе скажу? |
– А вот то, что в нем обычай, что по телеграфу обед заказывать надо. Наверное, уж про это-то в географии сказано… Иначе на что же тогда география? Ведь географию-то для путешествия учат. |
– Ничего в нашей географии ни про обед, ни про телеграммы сказано не было. Я очень чудесно помню. |
Николай Иванович скорчил гримасу и проворчал: |
– Хорош, значит, пансион был! Из немецкого языка только комнатным словам обучали, а из географии ничего про обеды не учили. Самого-то главного и не учили. |
– Да чего ты ворчишь-то! Ведь уж напился и наелся с немцем на станции. |
– Конечно же привел Бог пожевать и легкую муху с немцем урезать, но все-таки… А хороший этот начальник станции, Глаша, попался… Ведь вот и немец, а какой хороший человек! Все-таки посидели, поговорили по душе, выпили, – благодушно бормотал Николай Иванович, наконец умолк и начал засыпать. Мадера дала себя знать. |
– Коля! Ты не спи! – толкнула его жена. – А то ведь эдак немудрено и проспать этот проклятый Кенигсберг. Тут как только крикнут, что Кенигсберг, – сейчас и выскакивать из вагона надо, а то живо куда-нибудь дальше провезут. |
– Да я не сплю, не сплю. А только разик носом клюнул. Намадерился малость, вот и дремлется. |
– Кенигсберг! – крикнул наконец кондуктор, заглянув в купе, и отобрал билеты до Кенигсберга. |
Через минуту поезд остановился. Опять освещенный вокзал, опять столовая со снующими от стола к столу кельнерами, разносящими кружки пива. |
Первым делом пришлось справляться, когда идет поезд в Берлин. Для верности супруги обращались к каждому железнодорожному сторожу, к каждому кельнеру, показывали свои билеты и спрашивали: |
– Берлин? Ви филь ур? Берлин? |
Оказалось, что поезд в Берлин пойдет через два часа. Все говорили в один голос. Несловоохотливым или спешащим куда-нибудь Николай Иванович совал в руку по «гривеннику», как он выражался, то есть по десяти пфеннигов, – и уста их отверзались. Некоторые, однако, не советовали ехать этим поездом, так как этот поезд идет не... |
– Das ist Bummelzug und bis Berlin müssen Sie zwei Mal umsteigen, – твердил Николаю Ивановичу какой-то железнодорожный сторож, получивший на кружку пива. – Bummelzug. Haben Sie verstanden? |
– Данке, данке… Цвай ур ждать? Ну, подождем цвай ур. Это наплевать. Тем временем пивца можно выпить. – И от полноты чувств Николай Иванович потряс сторожа за руку. – Как я, Глаша, по-немецки-то говорить научился! – отнесся он к жене. – Ну, теперь можно и пивка выпить. Надеюсь, что уж хоть пиво-то можно без телеграммы п... |
Супруги уселись к столу. |
– Кельнер! Цвай бир! – крикнул Николай Иванович. Подали пиво. – Без телеграммы, – крикнул он жене. – Попробовать разве и по бутерброду съесть. Может быть, тоже без телеграммы. |
– Да по телеграмме только обеды табльдот, а что по карте, то без телеграммы, – отвечала жена. – Ведь русский-то, прошлый раз сидевший за столом, явственно тебе объяснил. |
– Ну?! В таком разе я закажу себе селянку на сковородке. Есть смерть как хочется. Как по-немецки селянка на сковородке? |
– Да почем же я-то знаю! |
– Постой, я сам спрошу. Кельнер! Хабензи селянка на сковородке! – обратился Николай Иванович к кельнеру. |
Тот выпучил на него глаза. |
– Селянка, – повторил Николай Иванович. – Сборная селянка… Капуста, ветчина, почки, дичина там всякая. Нихт ферштейн? Ничего не понимает. Глаша! Ну, как отварной поросенок под хреном? Спроси хотя поросенка. |
Жена задумалась. |
– Неужто и этого не знаешь? |
– Постой… Знаю… Свинья – швайн. А вот поросенок-то… |
– Ребеночка от швайн хабензи? – спрашивал Николай Иванович кельнера. |
– Швайнбратен? О! Я… – отвечал кельнер. |
– Да не брата нам надо, а дитю от швайн. |
– Дитя по-немецки – кинд, – вмешалась жена. – Постой, я спрошу. Швайнкинд хабензи? – задала она вопрос кельнеру. |
– Постой, постой… Только швайнкинд отварной, холодный… |
– Кальт, – прибавила жена. |
Subsets and Splits
No community queries yet
The top public SQL queries from the community will appear here once available.