text
stringlengths
0
76
музыкант находит удовольствие в красивых напевах и страдает от дурных. От
жизни сообща с добродетельными, как утверждает и Феогнид, получается даже
что-то вроде упражнения в добродетели[45].
При внимательном рассмотрении вопроса, скорее с точки зрения природы,
кажется, что добропорядочный друг по природе заслуживает избрания для
добропорядочного. Сказано ведь, что благо по природе для добропорядочного
само по себе является благом и доставляет ему удовольствие[46].
[Понятие] "жить" (to dzen) для животных определяется по способности
чувствовать, а для людей -- по способности чувствовать и понимать (aisthesis
e поеsis). Способность we возводится к деятельности, ибо главное
заключено в деятельности[47]. Таким образом, видимо, "жить" -- значит
собственно "чувствовать" или "понимать". "Жить" между тем относится к благам
и удовольствиям самим по себе, потому что жизнь определенна, а
определенность принадлежит природе собственно блага; но что благо по
природе, является благом и для доброго человека, так что, видимо, всем жизнь
доставляет удовольствие[48]. Но ни плохую жизнь, ни растленную, ни жизнь в
страданиях не следует принимать во внимание, потому что такая жизнь лишена
определенности, так же как и ее содержание (ta hyparkhonta aytei).
О страдании в дальнейшем изложении будет сказано яснее[49].
Если же сама "жизнь" (to dzen) -- благо и удовольствие (это видно из
того, что все стремятся к ней, и особенно добрые люди и блаженные, ибо для
них в первую очередь жизнь (bios) достойна избрания и существование (dzoe)
их наиблаженнейшее); и если видящий чувствует, что он видит, и слышащий, что
он слышит, а идущий, что идет, и соответственно и в других случаях есть
нечто чувствующее (to aisthanomenon), что мы действуем, так что мы, пожалуй,
чувствуем, что чувствуем, и понимаем, что понимаем, а чувствовать, что мы
чувствуем или понимаем, -- [значит чувствовать], что мы существуем (esmen)
(ибо "быть" (to einai) определено как чувствовать или понимать); и если
чувство жизни относится к вещам, которые сами по себе доставляют
удовольствие (потому что жизнь (dzoe) -- благо по природе, а чувствовать
благо, имеющееся в самом себе, доставляет удовольствие); и если жизнь есть
предмет избрания, причем в первую очередь для добродетельных, потому что
бытие для них благо и удовольствие (ведь, чувствуя в себе благо само по
себе, они получают удовольствие); и если добро порядочный относится к другу,
как к самому себе (ибо друг -- это второй он сам), -- [если все это так], то
для каждого человека как собственное бытие -- предмет избрания, так же или
почти так и бытие друга[50]. Между тем бытие, как мы знаем, есть предмет
избрания благодаря чувству, что сам человек добродетелен, а такое чувство
доставляет удовольствие само по себе. Следовательно, нам нужно чувствовать в
себе, что [добродетель] друга тоже существует[51], а это получится при жизни
сообща и при общности речей и мысли (en toi koinonein ton logon kai
dianoias). О "жизни сообща" применительно к людям (а не о выпасе на одном и
том же месте, как в случае со скотом) говорят, наверх но имея в виду именно
это.
Итак, если для блаженного бытие заслуживает избрания само по себе, как
благо по природе и удовольствие, и если почти так же он относится к бытию
друга, то и друг будет, пожалуй, одним из предметов, заслуживающих избрания.
А что для блаженного предмет избрания, то должно у него быть в наличии, в
противном случае он будет в этом отношении нуждающимся. Следовательно, кто
будет считаться "счастливым", будет нуждаться в добропорядочных друзьях.
10 (X).
Надо ли в таком случае заводить возможно больше друзей, или же, как о
гостеприимстве удачно, кажется, сказано: "не много гостей и не без них", так
и в дружбе будет уместно не быть без друзей (арhilos), но и не иметь их
чрезмерно много (polyphilos)?[52]
Это изречение, пожалуй, вполне подходит к друзьям для пользы, так как
затруднительно многим ответить услугой на услугу, и жизни на (это) не
хватит. И если друзей больше, чем достаточно для собственной жизни, они
излишни и служат препятствием прекрасной жизни, а стало быть в них нет
нужды. И для удовольствия довольно немногих друзей, как и приправы к пище
[нужно не много].
Но заводить ли возможно большее число добропорядочных друзей, или есть
некая мера их множества, как и [множества граждан] государства? В самом
деле, ни из десяти человек не образуется государство, ни из десятижды десяти
тысяч тоже уже не будет государства[53]. "Сколько" -- это, вероятно, не одно
какое-то [число], но весь промежуток между известными пределами. Так что и
количество друзей имеет пределы, и, вероятно, самое большое число друзей то,
с каким человек сможет жить сообща (ведь жизнь сообща была принята за
главный признак дружбы[54]); а что невозможно жить сообща со многими и
делить себя [между ними] -- это совершенно ясно. Кроме того, нашим друзьям
тоже надо быть между собой друзьями, если им всем предстоит проводить дни
друг с другом, но при большом их числе это трудное дело. В тягость
становится и делить со многими радость и горе, как свои собственные, потому
что, весьма вероятно, придется в одно и то же время с одним делить
удовольствие, а с другим -- огорчения.
Так что, наверное, хорошо (еу ekhei) стараться иметь друзей не сколь
возможно больше, а столько, сколько достаточно для жизни сообща;
действительно, было бы, видимо, невозможно быть многим очень [близким]
другом. Поэтому и не влюбляются во многих, ведь влюбленность тяготеет к
своего рода чрезмерной дружбе, причем по отношению к одному человеку; стало
быть, близкая (sphodra) дружба -- это дружба с немногими.
Что это действительно так, ясно из самих вещей (epi ton pragmaton),
ведь при товарищеской дружбе не бывает большого числа друзей, да и в гимнах
говорится о парах [55]. Те же, у кого много друзей и ктв со всеми ведут себя
по-свойски (oikeios), ни для кого, кажется, не друзья, разве только в
государственном смысле -- [как друзья-сограждане] (politikos). Конечно, в
государственном смысле можно со многими быть другом и не будучи угодливым, а
будучи поистине добрым. Но дружба во имя добродетели и во имя самих друзей