text
stringlengths
0
76
прикидываются, будто тоже желают делать правосудные дела), а у мужественного
будет нужда в силе (dynamis), если он действительно исполняет что-то
относящееся к его добродетели, и [даже] у благоразумного - в возможности
[вести себя так или иначе]; как еще выяснится, таков ли данный человек, или
он один из прочих?
Спорят и о том, что главнее в добродетели: сознательный выбор или
[сами] поступки, раз уж она зависит от того и другого. Ясно, что [понятие]
совершенства (to teleion) требовало бы того и другого вместе; при этом для
поступков нужно многое, и, чем они величественней и прекрасней, тем больше.
Тому же, кто созерцает, ни в чем подобном нет нужды, во всяком случае для
данной деятельности; напротив, это даже, так сказать, препятствия, для
созерцания, по крайней мере, это так; но в той мере, в какой созерцающий
является человеком и живет сообща с кем-то, он предпочитает совершать
поступки, сообразные также и [нравственной] добродетели, а значит, у него
будет потребность в подобных, [названных выше вещах], чтобы существовать как
человек.
Что совершенное счастье - это некая созерцательная деятельность,
станет, наверное, очевидно также из нижеследующего. В самом деле, блаженными
и счастливыми мы представляем себе в первую очередь богов. Какие же поступки
нужно им приписать? Может быть, правосудные? Но разве боги не покажутся
смешными при заключении сделок, возвращении вкладов и при всех подобных
делах? Тогда, может быть, представить их мужественными, стойкими в
опасностях и идущими на риск, потому что это прекрасно? А может быть,
щедрыми? Однако кому станут они давать? Да и нелепо, если у них будет монета
или что-то в этом роде. А благоразумные поступки, в чем бы они могли
состоять? Разве не унизительна для богов похвала за то, что у них нет дурных
влечений? Если перебрать все, то обнаружится, что все ничтожно и недостойно
богов. И тем не менее все представляют себе богов живыми, а значит, и
деятельными. Не спят же они, в самом деле, словно Эндимион?
Но если у живого отнять поступки и, более того, если отнять творчество,
что тогда остается, кроме созерцания? Следовательно, деятельность бога,
отличающаяся исключительным блаженством, будет созерцательной, и таким
образом, из человеческих деятельностей та, что более всего родственна этой,
приносит самое большое счастье.
Доказательство сему и в том, что остальные [живые существа], будучи
полностью лишены такой деятельности, не имеют доли в счастье.
Итак, для богов вся вообще жизнь блаженна, а для людей - лишь
настолько, насколько присутствует в ней некое подобие такой деятельности. Из
других же живых существ ни одно не бывает счастливо, поскольку они никак не
причастны созерцанию.
Таким образом, насколько распространяется созерцание, настолько и
счастье, и в ком в большей степени присутствует [способность] созерцать, в
том - и [способность] быть счастливым, причем не от привходящих
обстоятельств, но от [самого] созерцания, ибо оно ценно само по себе. Так
что счастье будет видом созерцания.
9. Будет, однако, нужда и во внешних благоприятных обстоятельствах,
коль скоро речь идет о человеке. Ведь природа человека не самодостаточна,
чтобы [можно было] заниматься [только] созерцанием, но нужно еще, чтобы тело
было здорово, чтобы была пища и прочий уход. Тем не менее не следует
все-таки думать, что, кто будет счастлив, будет нуждаться во многом и
большом, хотя и невозможно быть блаженным без внешних благ. Действительно,
[наша] самодостаточность и то, как мы поступаем, не зависит от избытка, и,
не будучи владыкой (arkhon) земли и моря, можно совершать прекрасные
поступки. Даже между людьми средними найдется кто-то, кто способен поступать
сообразно добродетели. Это можно видеть со всей ясностью: по общему мнению,
частные лица (idiotai) совершают добрые поступки не хуже, но даже лучше
государей. И довольно, чтобы имелось столько благ, [сколько у обычного,
среднего человека], ибо счастлива будет жизнь у занятого деятельностью
сообразной добродетели.
И Солон, наверное, удачно изображал счастливых, говоря, что это люди
средне обеспеченные внешними благами, совершившие, по его мнению,
наипрекраснейшие поступки и прожившие жизнь благоразумно: в самом деле, у
владеющих средним достатком есть возможность совершать поступки, какие
должно.
Похоже, и Анаксагор представлял себе счастливого не богачом и не
государем, когда сказал, что не удивился бы, если бы большинству
какой-нибудь [счастливец] показался странным. [Большинство] ведь судит по
внешним благам, такие только и чувствуя.
Итак, мнения мудрецов, как кажется, согласуются с нашими рассуждениями.
Такое согласие внушает, конечно, известное доверие, но об истине в связи с
поступками судят по делам и из [самого] образа жизни, ибо главное
заключается здесь. Итак, нам следует посмотреть на высказанные ранее
[суждения] применительно к делам и образу жизни, и, если они согласуются с
делами, следует их принять, а если противоречат, следует представить их
[диалектическими] рассуждениями.
Кто проявляет себя в деятельности ума (ho kata noyn energon) и почитает
ум, видимо, устроен наилучшим образом и более всех любезен богам. Ибо если
боги, как принято считать, уделяют какое-то внимание человеческим делам, то
было бы вполне понятно, если бы боги наслаждались самым лучшим и самым для
них родственным (а это, видимо, ум) и если бы воздавали добром тем людям,
кто больше всего его любит и ценит, за то, что они внимательны к любезному
(ta phila) богам и поступают правильно и прекрасно. Нет сомнения, что все
это в первую очередь имеется у мудреца. А значит, он всех любезней богам. Он
же, видимо, и самый счастливый, так что и в этом смысле мудрец выходит
счастливцем по преимуще-ству.
10 (IX). Итак, если об этих вещах и о добродетелях, а также о дружеских
отношениях и удовольствиях в общих чертах сказано достаточно, то надо ли
думать, что цель, избранная нами прежде, достигнута? Или же, как говорят,
цель всего, что имеет отношение к поступкам, не в том, чтобы охватить
созерцанием и знать каждый предмет, но, скорее, в том, чтобы осуществлять
сами поступки. И в случае с добродетелями недостаточно знать, [что это
такое], но нужно стараться обладать ими и их применять или еще как-то
становиться добродетельными.
Так что если бы самих по себе рассуждений было достаточно (hoi logoi
aytarkeis), чтобы сделать людей добрыми, эти [рассуждения] по праву получили
бы, сказал Феогнид, множество великих наград, и нужно было бы ими
обзавестись.
Но в действительности оказывается, что силой [рассуждения] можно